Глава 7. Поездка на речку. Пир для одного обжоры

— Уф… я бы сейчас искупался, — протянул Федька лениво, — Да вот беда… голодный. Прямо изнемогаю. Кушать хочу! Варя молчала, не двигаясь с места. В животе холодно сжалось. Он ел всю дорогу. Пирожки, булочки с маком, орехами, корицей, пастилу, засахаренные орешки, вишню в сиропе, — всё это подавали ему, с перерывами на попить и перевести дух. Мало? Пухлые пальцы только и делали, что тянулись за очередной сластью. — Покорми меня, Варенька. Она ожидала чего угодно — приказа не отходить от шатра, рассказа, что скажет Ване гадость… но не этого. Покормить? — Ч-что? — пролепетала Варя — Покорми, — повторил он, зевая. — Не могу голодным купаться. — А ты что, сам не можешь? — вдруг вырвалось у Вари. Федька застыл, медленно повернув к ней голову. В ярких голубых глазах на долю секунды промелькнуло искреннее недоумение, даже растерянность, будто она сказала нечто совершенно бессмысленное. — Сам?.. — переспросил он, хмурясь. — А зачем? У меня ж для этого ты есть, Варенька. Да и вон… — он неопределенно махнул в сторону — Девки мои тут, не дозволят мне. Матушка им наказала хорошо за мной присматривать, — ухмыльнулся он, и Варя не поняла, шутил он или говорил серьезно. —Эй ты, сюда поди! —позвал Федька  К ним подошла Малашка, с матовой бледной кожей, с длинной толстой косой и чуть напряжённой улыбкой. Что-то Варе казалось в ней странным, будто та отчего-то не вписывалась в толпу федькиных нянек и девок. — Вот, ты, покажешь ей, как надо. Он всё ещё не утруждал себя запомнить ее имя, хоть Маланья и прислуживала ему уже два месяца. Она опустилась рядом с ним: — Как прикажешь, Федюшка, как прикажешь, ласточка моя… Девушка расправила на коленях плотный слюнявчик с затейливой вышивкой: на белом фоне ярко золотились вышитые инициалы — Ф. З., окруженные гроздями винограда, по краю шла оборка. — Давай, как дома… чтоб рубашечку не замарать… Федька сердито поморщился и капризно дёрнул плечом: — Я не маленький! Не хочу слюнявчик!— заупрямился он, как избалованный ребёнок. — Тихо-тихо, соколик мой, это же матушка для тебя вышивала… — уговаривала Малашка, ласково. — конечно, не маленький… богатырь наш… Сейчас всё сделаем. Проголодались мы, вот и капризничаем… Федька сдался и привычно закинул голову, чтобы не мешать. Она осторожно, почти почтительно накинула ему слюнявчик на грудь, пригладила тонкими пальцами, подсовывая под двойной подбородок. Варя, стоявшая в сторонке, едва сдержала улыбку — «Так значит и про слюнявчик не слухи!» — усмехнулась почти незаметно, одним уголком губ. Но он заметил. На секунду он поднял руку, будто хотел снять эту детскую, позорную вещь, но Малашка мягко перехватила его пухлое запястье и шепнула: — Тебе очень идет, солнышко… не налюбуюсь… Он усмехнулся, не возражая, и позволил Малашке приподнять кудри на затылке и завязать ленты на шее. Варя опустила глаза , но в уме уже сделала пометку: не любит Федька, когда над ним смеются. Не терпит — даже тени насмешки. Вот оно, его слабое место. Тут их окружили и другие няньки — стайка старушек и молодых баб, и все загомонили, сюсюкая, будто перед ними был не юноша восемнадцати лет, а пухлый младенец: — Ах, наш батюшка какой красивенький! Прямо наливной! — Глянь, глянь, щёчки-то как у яблочка! А пузико-то, пузико — видно, в рубашке уж тесновато! — Ой, да в слюнявчике-то совсем ангелочек! Какое чудо писаное! — Федюнечка наш, сейчас будем кушать, да? Сейчас нянюшки кашки тебе принесут, а ты ротик откроешь — ам! Федька снисходительно выслушивал их, надувшись и выпятив нижнюю губу, но видно было — наслаждался. Позволял себя ублажать. Малашка тем временем поправляла на нём слюнявчик, расправляя оборочки: — А то вдруг запачкаемся, мой ты сдобный, мой котик ненаглядный… — шептала она, гладя его по плечу. — Красавчик ты мой кругленький… Варя, скользнув взглядом по его пухлым щекам, по аккуратно завязанной пышным бантом ленте на шее и вышитому слюнявчику, едва не прыснула от смеха. В мыслях она отметила, что Федька сейчас выглядел скорее забавно, чем внушительно — не боярин, не повелитель, а избалованный капризный мальчишка, которого вознесли на руках и заласкали до бесстыдства. Малашка громко крикнула: — Несите!  В шатёр почтительно вошли слуги и няньки с подносами, на которых стояли серебряные тарелки, золотые кубки и расписные блюда. Пар клубился над яствами, запахи кружили голову — тут были и телячьи щёки, и перепела в меду, и каша с шафраном, и астраханская стерлядь, фаршированная раками, и жареные утиные грудки с яблоками. Всё несли торжественно, с преувеличенным вниманием, будто царю. — Вот и щёчки телячьи, мягонькие, тают во рту! — сюсюкала одна, ставя блюдо поближе к нему. — Перепёлочку вот с мёдом, золотце наше, любо дорого! — вторая почти приплясывала. — А кашка как ты любишь… сладкая, тёпленькая… не обожгись, солнышко! — лепетала третья, аккуратно дуя на миску и перемешивая кашу. — Стерлядочка, гляди, фаршированная, какая красота! — раздался вздох умиления от няньки, ставившей широкое блюдо перед ним. — Уточка наша румяная! Как ты любишь, Федюша, корочкой хрустит, а внутри мягонько, сочненько… — щебетала последняя, разливая соус в маленькую чашу с позолоченным ободком. У Федьки заблестели глаза. Он вытянул пухлую руку к перепелу. — Хочу этого. Нет, вон того… — он ткнул пальцем в утиные грудки. — И с кашей. Только чтоб не всё сразу. Няньки согласно закивали. — Всё будет, как ты велишь, Феденька, светик наш! — Сейчас-сейчас, мы покрошим, порежем, положим, ни капельки не обляпаешься! Так началось нечто большее, чем просто обед — настоящее пиршество, где единственным едоком был Федя. Блюда сменяли друг друга одно за другим: телячьи щёчки, стерлядка, перепела в меду, сладкая каша с шафраном...  Малашка безошибочно понимала, чего хочет Федька по одному его движению бровей. Стоило ему чуть прищурить глаза — и она уже подносила к его губам ложку тёплой каши, сдув пар, чтоб не обжечь. Стоило лениво потянуться к блюду — и она уже клала на серебряную тарелочку мягкую перепёлку, нарезала, отделяла косточки. — Открой ротик, Федюша… вот так, умничка, — шептала она, чуть наклонившись к нему, и кормила осторожно, будто младенца. — Вот уточка… с соусом, как ты любишь… мягонько, вкусненько… солнышко ты моё сладкое… Он жевал лениво, с полузакрытыми глазами, слегка откинувшись на подушки, положив руку на живот. Малашка дула на кусочек стерляди, прежде чем поднести ко рту, и промокала Феде губы батистовым платочком после каждого укуса. Федя смотрел на неё с довольной полуулыбкой. Варя наблюдала за этим, сидя чуть в стороне, и чувствовала, как внутри сжимается что-то неприятное. Он — пухлый, холёный, в слюнявчике, с мягкими крупными локонами, вокруг лица, с ресницами, длинными и тёмными, будто нарисованными — выглядел не как юноша, а как избалованный ребёнок. Ухоженность его была почти нарочитой, как у самой холеной боярышни.  А в памяти всплывали руки Вани — загорелые, сильные, с тонкими волосками, золотящимися на солнце, — и мышцы спины, проступающие под холщовой рубахой, когда он копал яму для костра. Контраст был почти смешон. Почти — если бы не был таким унизительным. Федька был немного ниже Вани, зато раза в два или три шире. — Вот и ещё ложечку, Федюшка… — шептала Малашка, заглядывая ему в лицо снизу вверх, с выражением абсолютного обожания. — И кашки за мамочку… и уточки за нянюшку… Федя послушно приоткрыл рот. Он явно получал удовольствие и от еды и от того что его кормят, и от того, что его хвалят.  «Да что же не так с этой Маланьей?»— думала Варька, забывшись, наблюдая за ее изящными движениями, как завороженная. У Малашки была такая белая шея с матовой холеной кожей, что Варьку взяла зависть: «Везет же некоторым. Не то что мои веснушки.» От рассматривания Маланьи ее оторвал голос Федьки:   — Ну фто, Варька, поняла как надо? — спросил Федор с набитым ртом, — Давай! Малашка передала Варе ложку, с таким видом, будто у нее отнимают что-то ценное. Добавила высокомерно: — Федюша любит, когда нежно и не быстро. Варя нерешительно принялась кормить его, чувствуя себя  более чем странно. Зачерпнула каши, поднесла к его пухлым, румяным губам: — Не хочу я каши! — капризно взвизнул Федька, — сама не видишь? — Варя не поняла, как она должна была прочитать его мысли, но Малашке это, видимо, удавалось,— Перепелку давай! — он открыл рот, — Ай, горячо! Подуй, идиотка!!! Варя держала ложку неловко — слишком прямо, не под тем углом, слишком резко пихала ее Федьке в рот. Федя кривился, морщился, однажды даже дернулся и ложка каши потекла у него по подбородку и упала на слюнявчик, делая его еще более похожим на ребенка. Малашка кинулась вытирать.  — Ай, дура криворукая! — он возмущённо дёрнулся и оттолкнул от себя Варину руку. Он с раздражением оглянулся на Малашку, и та уже, опять все поняв лишь по его взгляду,  потянулась за ложкой. Варя молча отдала. — Вот, — буркнул он, удобнее устраиваясь на подушках, — она умеет. А ты — бесполезная, Варя. Даже с ложкой управиться не можешь! Я тебя зачем позвал, чтоб ты сидела глаза лупила? Я бездельников не люблю! Была б ты моей нянькой, Варя, матушка бы уже тебя выпороть приказала за то, что такая никчемная! Вон, даже холопка — он кивнул на Малашку, — лучше тебя справляется. Ладно… давай хоть одно дело сделай. Икры разомни. Ноги ноют после дороги. Затекли. Варя застыла, но подчинилась — села у его ног, закатала бархатные порты и сжала пальцами пухлую икру. Она была мягкая и белая, как сдобное тесто. Не придумав ничего лучше, Варя и принялась разминать ее теми же движениями, что месила тесто. Однако Федьке понравилось.  — Вот, — довольно выдохнул он, прикрывая глаза. — с паршивой овцы хоть шерсти клок. Эй ты, подай стерлядки,— обратился он к Малашке. — Как прикажешь, Феденька, — прошептала Малашка и, сияя, вновь опустилась рядом, ловко отламывая куочек рыбы, словно это было священнодействие. Федька открыл рот, как птенец. Когда еда оказалась у него во рту он блаженно зажмурился. — Вот как надо, Варенька, — пробормотал с набитым ртом. — Ты, выходит, у нас даже игрушкой стать не можешь. Ни пользы, ни проку. Зато как подумаю, что ты могла бы сейчас с Мирошиным болтать у реки, а вместо этого вот тут сидишь, ноги мне мнешь — мне прямо весело делается. Он наверное скучает там, слезы льет… Ревнует, да сделать ничего не может. Раз так любит, зашел бы да забрал тебя. Неужели так боится меня? Вот и выяснили, кто сильнее… а то видишь, прыгун до потолка, — прошипел Федька с какой-то затаенной злобой прищуривая длинные ресницы.  Варе вспомнился тот день, когда они прыгали через козла. Когда Федьку, напуганного, беспомощного и трясущего жирными ляжками перенесли через козла холопы, придерживая толстое пузо и задницу,  и все льстили ему, говоря, что он прыгнул «сам», как малышу, который только учится ходить. Они с Ваней лишь стояли и разговаривали в стороне, не смеялись, но и не кружили вокруг Федьки с фальшивыми восторгами… неужели он так обозлился на них только за это?  Варе захотелось его ударить.  *** Слуги едва успевали подавать. Федя ел жадно, запихивая в рот куски, то морща носик, если что-то было слишком горячим, то недовольно цокая языком, если приправа не понравилась.  — Эй, а гречневая каша? Почему остыла?! — Федя надулся  как обиженный ребёнок, кривя губы. Малашка тут же защептала:  — Тише, тише, Феденька, сейчас новую принесём, горяченькую, с маслицем… с грибочками… милый мой... не сердись... Она ловко промокнула со слюнявчика упавшую каплю соуса, трепетно расправила складки на груди. Слюнявчик был уже весь испачкан: в пятнах мёда, бульона, ягодного сока. Щёки Феди разгорелись от еды, губы поблескивали жиром.  — Морсу! Квасу! Меду! — требовал он, еле приоткрыв глаз. Когда подносили кубок, Федя отпивал с ленивой грацией, Малашка утирала ему рот краем слюнявчика и он тут же опять требовал есть. — Мяса! Стерлядки! Пирожка! Варенья хочу! — сыпал он приказами. Варя сидела, будто приросшая к месту, только глаза её всё расширялись. Она смотрела на это, не в силах осознать: перед ней уже не юноша — ребёнок. Ребёнок, которому позволено всё, которому служат, как святыне. Наконец, насытившись, Федя запрокинул голову на подушки, тяжело дыша. Его раздутый живот вздымался под натянутым шелком рубахи. — Ах… — простонал он, прижимая ладонь к распухшему животу. — Как хорошо... Малашка неслышно подступила к нему и, склонившись, шёпотом спросила: — Фрукты подать, радость моя?  — Ох, ну всё… не могу… — протянул Федя, откидываясь на подушки, — я  сейчас лопну, как фаршированный поросёнок. Варя подумала про себя: «Фаршированный — верно. Осталось только яблоко в рот и на блюдо». Она оглядела пустые миски и тарелки, которые уже уносили холопы и служанки. Он съел… Он съел всё. Все шесть перемен. Телячьи щечки, всех перепёлок, несколько кусков стерляди, две миски сладкой каши, пирог с изюмом, мочёные яблоки, ломоть медового пирога, и запил тремя видами питья. "Да у него в животе, как в овине… Это ведь… это просто невозможно…" - дивилась Варя — Ах, как Феденька покушал! — заливалась одна из служанок, забирая тарелку — Ну просто молодец у нас, сытый мальчик! Мы еще растем! Нам надо хорошо ням-нямкать!  — Красавец наш! Объелся — значит, доволен! — щебетала другая, — Гляди, как щёчки разрумянились! — На свежем воздухе и аппетит хороший, как вернемся, так и доложим матушке и батюшке, не нарадуются!