Глава 12. Тайны Фединой опочивальни

Когда носилки приблизились к терему, с крыльца навстречу с тревогой выбежали Настасья Михайловна и Тимофей Андреевич, окруженные многочисленной челядью со свечами и лучинами. Глаза у обоих блестели от волнения. — Ну что, где наш малыш? — дрожащим голосом спросила Настасья Михайловна, всматриваясь в носилки.— Ах, господи, ну как он? — Спит? — молвил воевода. — Спит, батюшка, — зашептали няньки, поклонившись. — Устал наш боярин, спит сладко… — Ай ты ж мой поросёночек ненаглядный… — ахнула Настасья, с тревогой заглядывая в носилки и прижимая руки к груди. — Господи, мокрый какой! Потный весь… не простыл ли? Не устал ли?.. Ах, как же мы его одного-то отпустили на целый день!.. Тимофей Андреевич тоже заглянул за полог и покачал головой с гордой усмешкой: — Ну и ну, глянь, как разоспался… богатырь наш… Федя в этот момент особенно громко причмокнул, хрюкнул сквозь сон и переложил пухлую ручку под щёку, натянув одеяло повыше, чем вызвал всеобщее умиление. — Ай ты мой ангелочек… — Настасья Михайловна всплеснула руками, — как чмокает сладко, уж не голоден ли? — Нет, матушка, только-только отужинал Феденька, гляди животик-то как набил! — успокоила ее нянька. — Так, Федора Тимофеича не будить! В опочивальню прямо в носилках, поняли? — шепотом распорядилась боярыня, — Осторожно! По лестнице по одной ступеньке потихоньку поднимайтесь! Ни капли не встряхнули чтоб! — Слушаемся, матушка, — поклонились слуги и с утроенной осторожностью понесли Федю в дом. Как только носилки с Федькой осторожно поднесли к крыльцу, вся семья и слуги словно затаили дыхание. Холопы, красные и потные, с опаской глядели на Настасью Михайловну, она стояла с прижатыми к груди руками: — Осторожно! Тихонько! Легонько! — снова и снова шептала она. — Тише, тише, Ох ты крошечка мой… не встряхните, не спугните сон! Федя сладко спал и был весь расслаблен: пухлые руки разметались по бокам, подбородок утонул в двойной складке, розовый ротик приоткрыт. — Ну не стыдоба ль, — пробормотал кто-то из слуг позади. — Всю дорогу дрых, а теперь его ещё и в постель, не просыпаясь… К счастью, боярыня этого не услышала.  Федьку, не проснувшегося, медленно внесли внутрь. Терем был уже освещён свечами, по лестнице растянули ковёр. Холопы аккуратно понесли Федьку в опочивальню, на каждом повороте чуть не замирая, чтобы не потревожить его сладкий сон. — Ай да молодцы… вот так… ступенечка за ступенечкой… — напевала Настасья, то ли приговаривая, то ли утешая саму себя. Федька едва заметно шевельнулся, причмокнул во сне, и все замерли с таким видом, будто боялись, что мир рухнет, если барин проснётся. — Ох, пирожочек, устал как… — шепнула одна нянька, нежно проведя пальцами по Федькиной влажной щеке. — Румяный, как яблочко наливное… Дотащив его наконец до спальни, холопы опустили носилки прямо у кровати.  — Ну вот, дотащили нашего медведика, — пробормотал один из носильщиков, отдуваясь. — Осторожно, не языком молоти, а руками держи, чтоб не уронить! — шикнула Малашка, метнувшись вперёд, поправить одеяльце, чтобы Федино пузико не вываливалось из-под рубахи. Кровать ждала уже готовая: широкая, чистая, перины взбитые до пышности, простыни хрустящие. — Так, теперь полегоньку… — зашептала Малашка, подсовывая руки под пухлый барский затылок. — Ой, тяжёленький-то наш, сытенький какой… Острожненько… раз… два… тащим… вместе с периной поднимайте! Холопы поднимали с обеих сторон, прямо с периной, чтобы не тревожить боярского сынка лишний раз. Федька, пышный, тяжёлый, с пухлыми ножками и большим животом, даже не шелохнулся — только чуть сопел сквозь сон и тихонько поскуливал, когда перину перетаскивали с носилок на постель. — Ой, тяжёленький-то наш, как каравай пухлый… держи-держи, аккуратнее! — зашептала одна из нянек, придерживая Федькино круглое плечико, пока другая поправляла подгибающиеся ножки и следила, чтоб пышная массивная попа не съехала набок. Наконец всю перину с Федей аккуратно спустили в постель; пухлое тело с шорохом осело в перину, словно оладушек в миску со сливками. — Вот и всё… ай, наш ненаглядный, даже не шевельнулся… — умильно проговорила Настасья Михайловна, утирая глаза платком. — Господи, слава Богу, перенесли без беды… Федька во сне тяжко вздохнул, причмокнул пухлыми губами и, не раскрывая глаз, чуть повернулся набок, уткнувшись лицом в подушку. — Наш ангелок… сладенький… — прошептала Малашка, бережно укрывая его до подбородка.  Они ещё миг постояли над ним, любуясь: Феденька лежал на широкой перине, пухлый и румяный, распластавшись во сне как маленький царь. Одна рука обнимала подушку, а другую он, всё ещё во власти сладких снов, поднёс к лицу и сосал большой палец, причмокивая так громко и увлечённо, что аж слюнки стекали по подбородку, оставляя мокрое пятно на наволочке. — Ах ты мой голубчик ненаглядный… — выдохнула Настасья Михайловна, едва не прослезившись. — Ну как же без этого… опять пальчик свой сосёт, как в детстве… — Младенчик наш, — улыбнулась няня, умильно переглянувшись с Малашкой. Та тоже тихонько вздохнула и поправила кудри у лба Феди, чтобы ничего ему не мешало. — Он же голоден, сердечко моё! Не зря пальчик-то сосёт... Подай-ка Сосуню, голубушка, — велела матушка. — Коли пальчик сосёт — значит, просит. Няня быстро закивала и поспешила в угол опочивальни. Там, в особом ларце, хранилось сокровище — Сосунюшка, роскошный детский рожок, ставший постыдной и тайной слабостью взрослого уже сына бояр Захариных. Он был сделан из чистого червонного золота, украшен инициалами Ф.З., выложенными жемчужинами и лазурными яхонтами  и чуть звенящими бубенцами. Кончик венчала «соска» — вываренный мягкий льняной узелок, аккуратно перевязанный голубой тесьмой, который каждый раз заменяли на новый. — Сливки с мёдом ему подай, да погуще, да побольше, чтоб хватило, — велела матушка служанке. — Ах, любимец мой ненаглядный... не отучили мы тебя, и не надо, не надо... — прошептала Настасья Михайловна, когда ей подали Сосуню, наполнив ее густыми теплыми сливками с липовым мёдом. *** Появление младенца Феди, вымоленного, долгожданного, единственного, всколыхнуло тихий омут боярских хором, наполнив его водами безмерного счастья и, увы, бездумной щедрости. Мир семьи сжался до размеров колыбели, а солнце, казалось, вставало лишь ради улыбки их сокровища. Обычный рожок для младенцев показался родителям недостойным: для Феденьки заказали особый — из чистого золота, чтобы сладкие взвары и сливки струились прямо в маленький ротик. Федькин детский лепет — «сю… сюня…» — подарили рожку имя: «Сосуня». Годы шли, Федя рос и наливался полнотой, но Сосуня осталась. Попытки отучить его оборачивались бурными истериками, всхлипами, капризами и бессонными ночами — и родители сдались. Сосуня росла вместе с ним:  каждые несколько лет ему заказывали новые рожки — не менее роскошные, чем первый, но все больше и больше. Так привычка, которую другие его ровесники оставили младенчестве, превратилась в его тайную и очень постыдную слабость — нежный ритуал, к которому он всё ещё возвращался в свои восемнадцать лет. Днём надменный Федя приходил в бешеную ярость, едва услышав хоть слово о своей детской слабости и нянькам строго-настрого велено было держать язык за зубами, но ночью привычка брала своё, и он был не в силах отказать себе в утешении. *** Федю, стараясь не разбудить, чуть приподняли, подложив под голову подушечку. Ему подсунули кружевной слюнявчик прямо под пухлый подбородок. Настасья Михайловна сама с трепетом поднесла Сосуню к губам сына. Федя чуть нахмурился во сне, но, уловив сладкий запах, приоткрыл рот и жадно её обхватил. Послышалось громкое причмокивание, соска заскрипела, щеки Феди задвигались с аппетитом. Он посапывал в полудрёме и так увлечённо втягивал тёплые сливки, что из уголков пухлого рта то и дело текли струйки молока, капая на слюнявчик. Няньки, в полном восхищении, тщательно подтирали ему под подбородком и щёчками, а матушка всё шептала: — Вот он мой обжорушка... сладенький поросёночек...  — Кушай, кушай, — шептали няньки, поочерёдно вытирая влажное личико платочками. — Ай да жадненький какой… всё стекает у нас, хлюпает, а Феденька сосёт да чмокает! Дверь мягко скрипнула, и в спальню ступил высокий, широкоплечий воевода. Лоб нахмурен, шаг тяжёл — и Малашка, вздрогнув, в испуге опустила глаза: показалось ей, что сейчас как грянет грозным голосом, пристыдит боярыню за такое неслыханное баловство взрослого сына. Но он, задержавшись на пороге, вдруг смягчился в лице, расплылся в тёплой усмешке и негромко молвил: — Ай да сыночек… ай да молодец! Ну гляди-ка, лежит наш княжич ненаглядный, пухленький да румяный, сосёт из сосуньки, словно и не восемнадцать ему, а всё тот же крошка, что был у матушки на руках… Экий же ты у нас, Федюшка, сладкоежка… сытенький, довольный, ну прямо загляденье! Малашка с замиранием сердца смотрела на воеводу и вдруг поняла: он не только не стыдится сыновой слабости, но и любит Федю именно таким — пухлым, беспомощным, как малое дитя. Для Тимофея Андреевича Федя был не только наследник, но сокровище  и гордость, в которой он видел продолжение своего величия. — Ну, царь-батюшка наш… сосёт, как дитятко! — добавил он восхищённо. — Всё при нём, и румянец, и аппетит… эвон какого богатыря вырастили, Настасьюшка! Воевода подошёл ближе и нежно поцеловал сына в кудрявую макушку. — Тс-с-с… — прошептала Настасья. — Не разбуди, Тимоша… Никто за пределами их богатого дома, а точнее даже за пределами Фединой опочивальни, не знал, что восемнадцатилетний наследник всё ещё тайно не может расстаться с нелепой детской привычкой — и надменный, высокомерный Федя бы сгорел от стыда, узнай об этом кто чужой: Варя, Ваня, холопы… Но здесь, в своей горнице, самые ближние холили и лелеяли его как самое дорогое сокровище.  Скоро рожок опустел, и Федюша продолжил свой сон.  — А вы ступайте ко мне в горницу, — сказала Настасья строго, обращаясь к двум старшим нянькам, — До последнего слова всё мне расскажете: как Федюша денек провел? Кушал ли хорошо? Не капризничал ли? Не замёрз ли? Всё, всё хочу знать! Ах, господи, какая же тревога у нас с Тимофеем Андреичем весь день была…