Глава 22. Праведный гнев

С самого утра дождь барабанил по крышам, а к обеду тучи рассеялись, оставив небо тяжелым и холодным. Варя собирала в скромный дорожный сундук свое нехитрое приданое — скудное платье, рукоделье, ленты, иконы, оставшиеся от матери, все то, что хранило воспоминания о ее девичьей жизни. Несмотря на хмурую погоду, сердце у нее трепетало от радости и волнения. Она уезжала не просто из опостылевшего боярского дома - она уезжала навстречу новой жизни. Замужней жизни рядом с Иваном. Перед отъездом Варя сходила на поклон к боярыне — она была искренне благодарна Захариным за то, что в трудные времена те дали им с матерью кров и хлеб. Настасья Михайловна растрогалась и перекрестила Варю, провожая ее в новую жизнь и втайне вздыхая с облегчением — мысль о том, что в их доме живет молодая благородная девица, что может стать соблазном для ее сына, все еще не давала ей покоя.  Провожать Ваню и Варю было особо некому — лишь Марфа стояла у крыльца, утирая глаза фартуком, да немногочисленные холопы, занятые работами на дворе, стали свидетелями их отъезда. Ваня закинул ее маленький сундучок на телегу как пушинку. Он то и дело касался Вариной руки или глядел в глаза, будто не верил, что она теперь всегда будет рядом. Их взгляды встречались и они улыбались друг другу — счастливо и смущенно. Ваня только собирался подать руку Варе, чтоб усадить ее на телегу, как услышал за спиной знакомый насмешливый голос: — Куда это вы собрались, голубки? Почему со мной не пришли попрощаться, я ведь как-никак, хозяин? С крыльца спускался Федя. Он переставлял ноги по ступенькам тяжело дыша, нарочито медленно, будто специально задерживая отъезд. Одет молодой боярин был щегольски — в темно-синий кафтан, внатяжку застегнутый на серебряные пуговицы, шелковый широкий алый кушак, завязанный на его массивном животе прихотливым узлом, сафьяновые сапоги, шитые серебряными нитями. На голове его красовалась отделанная соболем шапочка с сапфировым пером.  Красивое лицо было перекошено насмешкой и скрытой злобой. Ваня с неприязнью отметил про себя, что с момента их последней встречи живот Федьки, кажется, стал еще толще. Боярина сопровождала Маланья — она шла на полшага сзади и нерешительно остановилась наверху лестницы, скромно опустив ресницы, держась на почтительном расстоянии. Варя женским взглядом отметила, что на белой изящной шее у той красовались новые крупные перламутровые бусы — мечта любой холопки. Ваня расправил плечи, смело встречая взгляд Федьки, но Варя сжалась — она знала, что от Захарина ничего хорошего ждать нельзя. — Она теперь моя невеста и мы уезжаем, — сказал Ваня спокойно, но твердо. — И в этом нет твоего дела. Федя смерил их взглядом и ухмыльнулся: — Ах, невеста… а я-то думал, что девок замуж невинными берут, — у Вани дрогнули губы и Федька понял, что попал в цель.  — К чему ты мне все это говоришь? — спросил Ваня, стараясь сохранять спокойствие.  Варя побледнела и отвернулась, сжимая его пальцы. Федя продолжал, явно наслаждаясь произведенным эффектом: — А к тому, Ваня, что если девка уже… кхм… не совсем девка, то как же узнать, чем она тут занималась, пока тебя не было? А? Ждала ли?  Ваня сделал шаг вперед, его лицо оставалось спокойным, но в глазах вспыхнула с трудом сдерживаемая ненависть: — Замолчи. Федя лишь захихикал, уверенный в своей безнаказанности: — Что, правда глаза колет? Ты ведь не отрицаешь. А почему не спрашиваешь, как именно я узнал вашу тайну? Или сам догадыва… Он не успел договорить — все случилось молниеносно. Ваня шагнул к нему — и одним мощным ударом кулака в лицо сбил Федю с ног. Федьку мотнуло назад, он схватился за щеку, плюхнулся, как тяжелый куль с мукой, потеряв равновесие, на землю, прямо в грязь. Из глаз его тотчас же брызнули слёзы — больше от унижения и злости, чем от боли. Из носа потекла струйка крови, пачкая дорогой кафтан.  Несколько секунд он хлопал глазами и, наконец осознав случившиеся, багровый от унижения и ярости, завизжал, обращаясь к холопам, что работали на дворе: — Ко мне! Схватить его!! Быстро! Бейте его!!! — но никто не сдвинулся с места — все мужики слишком хорошо знали Ваню, и ни у кого из них не поднялась бы на него рука. Они поспешили сделать вид, что временно ослепли и оглохли. — Вы что, глухие, мать вашу?! — надрывался Федька, — Защищайте своего хозяина, псы поганые!! В тот же миг, как Ваня ударил Федьку, на крыльце раздался испуганный крик Малашки: — Федюша!!! — и она бросилась по ступенькам вниз.   Варя, стоя за спиной Вани, остолбенела, не в силах отвести испуганный взгляд от происходящего. Иван в ярости схватил Федю за расшитый жемчугом воротник кафтана, дернул, приподнял и, наклонившись к его мокрому от слез и крови лицу, заговорил тихо, глядя сверху вниз: — Это тебе за Варю, понял? — он тяжело дышал, сдерживая гнев, — За все твои грязные проделки, за то, что мучил ее, как последняя сволочь. Он оттолкнул его и Федька почти завалился на спину, шапка слетела с его головы прямо в грязь. Он молчал, перетрусив, но с ненавистью глядел на Ваню исподлобья из под упавших на лоб растрепанных кудрей. — А знаешь, за что еще? За то, что при всех своих сокровищах, - ты ничтожество. Ты, Федька Захарин, позор своей семьи! Ты привык, что все тебя носят на руках, кормят с ложечки, вытирают слюни, дерьмо за тобой убирают и зад подтирают, терпят твои подлости. И все тебя ненавидят! Ненавидят и смеются за глаза! А пресмыкаются только из-за твоего положения и богатства! Ваня со злости сплюнул.  Федька сидел, будто окаменев, тяжело сопя, щеки пылали. Глаза налились слезами унижения, рот подрагивал. Ему хотелось провалиться сквозь землю, и вместе с тем — оторвать Ване голову, разорвать его в клочья. Но он не мог даже встать сам, только всхлипывал от злости и бессилия, багровый, с дрожащим пухлым подбородком. Тут между ними влетела Малашка, загораживая собой Федю, красивые глаза ее сверкали яростью, голос дрожал от гнева: — Ах ты пес деревенский! — она смело толкнула неожидавшего того Ваню в грудь, — Убери свои поганые руки от боярина нашего! Варя, стоявшая в стороне, побледнела. Губы ее дрожали, пальцы судорожно мяли ткань юбки. Глаза метались между Ваней, разъяренной Малашкой и поверженным Федей. — Пошли прочь отсюда, пошли, свиньи неблагодарные! — закричала она Ване и Варе с дикой злобой, прикрывая собой Федю, который все еще не мог отдышаться и размазывал по лицу кровь, слезы и сопли — твое счастье, что воеводы дома нет нынче, не то бы живым ты со двора этого не ушел, подлец! И потаскуху свою забирай! Пошли! Пошли! Иван презрительно взглянул на Федьку за спиной Малашки, и спокойно, не торопясь, помог дрожащей от ужаса от всего происходящего Варе усесться на телегу.  Между тем Маланья склонилась к Феде, ласково приговаривая и вытирая лицо передником, и пытаясь, однако безуспешно, помочь ему подняться: — Голубчик мой ненаглядный, боярин мой светлый, ангел наш, ты не слушай эту дрянь… они поплатятся… дармоеды неблагодарные… В глазах Феди сквозь слезы уже вспыхивал тот самый мстительный блеск, ледяной и безжалостный. Как только кулаки Вани оказались на безопасном расстоянии от его лица, Федька осмелел и злобно крикнул вслед уезжающей телеге: — Не думай, что уйдешь без расплаты, мразь! Ты не жилец, Мирошин!