Новые мачты, старые паруса (II).

Саске хранил секрет государственной важности целых полторы недели, а потом не выдержал. — Мне нужно вам поведать, — начал он, собираясь с духом. — Мне мокро, — немедленно перебил его Наруто. — А меня комары едят. — Заткнитесь. Лично Саске счёл встречу под мостом в глубокой ночи самым логичным и стратегическим вариантом. Во-первых, мост был у окраины, и вокруг него, как ни странно, никто спиртного не пил; во-вторых, мост раскинулся над оврагом, соответственно, на него опускался туман; в-третьих, лунатиков с фонарём под мостом, в тумане, в овраге, глубокой ночью лучше было не беспокоить. — Так вот, — он выдержал паузу. Наруто пытался выжать штанину, мешая драматической паузе. — Я в какой-то степени предаю родину… Сакура, начавшая было зевать, резко захлопнула челюсть. — Куда? — опешил Наруто. — Я в какой-то степени предаю родину, раскрывая вам государственную тайну, — наконец закончил свою мысль Саске. Крайне осуждающе посмотрел на своих членов команды. Они, наконец, подобрались и сосредоточились. — У Какаши есть девушка. — Чего?! Сакура немедленно зажала Наруто рот. — Продолжай, — и спокойно посмотрела на Саске. — Но это ещё не всё, — послушался тот. — Да пусти ты, что я, удивиться не могу, даттебайо?! И вообще, кому может понравиться такой извращенец! — Наруто, высвободившись из хватки Сакуры, скрестил руки на груди и выразительно шмыгнул носом. — Нет, ну у сенсея есть и положительные качества, — попробовала возразить Сакура, но без чрезмерного энтузиазма. — Хронические опоздания? — высоко задрал нос Наруто. — Откуда ты знаешь слово «хронические»? — немедленно повернулась к нему Сакура. — В книжке прочитал. Я вообще много чего знаю, — Наруто напустил на себя важный вид. — Будущим Хокаге полагается. Саске, воспользовавшись большим чувством вины всяких важных лиц по поводу трагедии своего клана, за неделю успел выведать, что учитель своими опозданиями тренировал рекрутов элитного подразделения, прививая им навыки «выслеживания с изюминкой», что бы это ни значило — Пятый Хокаге дальше уточнять не стал, а углы с АНБУ похихикали, но промолчали. Саске решил, что «изюминка» была коварной, а «выслеживание» гениальным, потому что хихиканье звучало немного нервно. — Мы о нём многое не знаем, — заявил, невольно смакуя собственную таинственность. Ему нравилось. — Так что там про девушку? — Сакура пододвинулась поближе. — Ну? — Извращенка, наверное, какая-нибудь, — Наруто тоже пододвинулся поближе. — А теперь подумайте, почему наличие девушки у нашего учителя — государственная тайна, — Саске позволил себе осклабиться, насколько мог. Иначе говоря, слегка улыбнулся. — Ну? — хором спросили товарищи по команде. — Это Мизукаге. Повисла тишина. — Да ну не-е-ет, — Наруто вытаращился. — Она? — Сакура сначала побелела, потом покраснела. — Окабе Канаде? — Чёрт возьми, Саске, и ты молчал, даттебайо! — Я сам недавно узнал, — огрызнулся тот. — То есть в Кири они? — Сакура невнятно махнула рукой. — Да. — А ты куда смотрел? — Наруто обвинительно ткнул в него пальцем. — Я был занят! — Сенсей тоже был занят, — задумчиво пробормотала Сакура. — Он Хокаге сказал. При мне. — То есть всё серьёзно?! — Тихо, идиот. — То есть всё серьёзно? — громко шептал Наруто, всё ещё таращась. — Очень. Ухаживания были приняты. Он думает жениться. Встала пауза. Сакура, покачнувшись, ткнулась головой в плечо Наруто, совершенно, видимо, забыв, что он ей категорически не нравился. Сам Наруто тоже в неё машинально вцепился и почему-то не покраснел. Саске уже про это читал. Ему захотелось ухмыльнуться, но он себя сдержал. — И что она в нём нашла? Что-то ведь нашла, — философски подумала вслух Сакура. — Наш учитель, как выяснилось, лучший капитан и оперативник АНБУ за всю историю Конохи. — Гонишь, — абсолютно спокойно произнёс Наруто. — Не-а. Я разведал. Всё так и есть. — А не видно. — Потому что он гениальный. Это тоже выяснил. Он чуунином стал намного раньше нас. И он герой войны, оказывается. — А-а, — протянула Сакура, пространно глядя в никуда. — Это всё его… смотреть под… что-то. — Ага. Сам удивился. — Да гонишь, — отмер Наруто. — Ну не может быть! — Может-может. — И что, Мизукаге его раскусила? — Сакура смахнула с себя прострацию, но от Наруто не отодвинулась. — Они с детства и знакомы, — Саске принял солидный вид. — На войне встретились. По разные стороны фронта. — Ого, так это же, — Наруто часто заморгал. — Это что же получается… — Любовь, да? — лицо Сакуры из задумчивого стало немного мечтательным. — Бедный сенсей… любил её, наверное, всю жизнь… а она с Казекаге… — Он нормальный был. Казекаге. Я с ним поговорил, между прочим, — Наруто вдруг заметил положение Сакуры, замер, покраснел, а потом сделал вид, что всё было нормально. — Мне не удалось узнать деталей, — Саске нарочно не стал обращать внимания на происходившее перед его глазами. Наруто сох по Сакуре со времён парт в Академии. Может быть, и ему суждено было любить всю жизнь. Саске уже второй том «Приди-приди, рай» прочитать успел. Он начинал потихоньку разбираться. — А как сошлись-то, в итоге? — Наруто стоически задал самый главный вопрос, не менее стоически стараясь не шевелиться. Саске прочистил горло. — Дело было так, — и начал заранее продуманный монолог с отсутствием какого-либо упоминания о книгах Джирайи.

***

Делегация Кири состояла на этот раз всего из трёх человек — самой Мизукаге, Мей и Суйгецу. Матриарх клана Теруми выразила желание «немного проветриться», поскольку засиделась в Деревне, занимаясь семьёй, бытом и поддержкой сравнительно женских бизнесов, а последний Хозуки захотел проведать Саске. Канаде считала, что он ещё, скорее всего, собирался посмотреть со стороны на ту самую девочку с двумя пучками, хотя уверенности по этому поводу не было. Ученик не распространялся о ней после отбытия из Конохи и вида мечтательного не имел — окунулся в тренировки после получения жилета чуунина. Его жажда к самосовершенствованию подначивала в свободные часы и саму Канаде. Она никогда не считала себя чрезмерно сильной куноичи. Признавала, впрочем, что, возможно, это было связано с Ширагику и Мей. У тех всё было схвачено генетически — кеккей-генкаи и унаследованные таланты помогали во многом. В частности, поэтому Канаде никогда не углублялась в ниндзюцу. Тем не менее, поскольку Суйгецу это направление требовалось для саморазвития и для управления кеккей-генкаем, Канаде пересмотрела свои взгляды. И кое-чего даже добилась. Единственное, парадоксально не хватало практики, чтобы отточить навыки, но это было делом наживным. В Коноху они прибыли, почти не привлекая к себе внимания, под гендзюцу. Чуунины у ворот всё равно испытали что-то вроде шока, несмотря на пригласительное письмо от Хокаге, но им было простительно — сидели те же самые ребята, что и в прошлый раз. Канаде подписала им их с Забузой роман. Оба, как выяснилось, на работе занимались не только работой. Первый разговор с Гаем много времени не занял — обычные приветствия. Настоящие беседы планировались в следующие три дня. Затем уже хорошо знакомый Нара Шикаку проводил делегацию в отель. — Кого вы хотите в сопровождающие, кроме Какаши? — спросил, когда шиноби Кири заселились в номер. — Почему он не считается? — вскинула бровь Канаде. — Потому что ему нужна некоторая мобильность по понятным причинам, — Шикаку неловко помялся с ноги на ногу. — Он ведь будет общаться, в основном, с вами. Но сопровождать нужно именно группу. — А, — Канаде моргнула. — Кого угодно, кто не против поболтать с нами, полагаю. У вас неплохие источники, в прошлый раз там побывали… Но мы не посетили всех ресторанов, да и в культурную жизнь не окунулись. — Желающих много, — усмехнулся Шикаку. — Я в их числе, но не в этот раз, к сожалению. Секретарь не может надолго отлучаться из офиса, сами понимаете. Другие главы кланов, впрочем, с удовольствием окажут вам честь, если вы не против. Ко всему прочему, как вы уже знаете, почти у каждого из них наследники возраста вашего ученика. — Общение с женщинами никого не смутит? — Вашего с Теруми-сан калибра? Помилуйте. Тем более, что глава клана Инузука тоже женщина. Просто… не такая, как вы. — Более дикая? — подала голос Мей из своей комнаты. Затем показалась в дверях. — Нара-сан, мы и сами отличаемся дикостью, по нам просто не видно, — и мило улыбнулась. — Охотно верю, но проверять не рискну, — сухо пошутил он. — Я куда больше стратег, а не воин. — Не прибедняйтесь, — хохотнула Мей. — Наша с Канаде фигура отца тоже так о себе думает. Это не мешает ему оставаться успешным. — Я «в поле» не был много лет, — Шикаку неловко почесал затылок. — Навыки заржавели. — Так почистите, — Канаде позволила себе улыбку, но тут же посерьёзнела. — К сожалению, первая беседа с Гаем даст вам повод для беспокойства. Шикаку немедленно собрался с мыслями. — Неужели? — осторожно спросил. — К сожалению, — кивнула Канаде. — Вы ведь будете присутствовать завтра. Услышите из первых уст. Всё не так плохо, впрочем. Мей смерила свою Мизукаге многозначительным взглядом. — У них появится повод наладить отношения с Кумо, — развела руками Канаде. — Эй эмоционален, но очень справедлив. Если почувствует искренность намерений, может быть, и даст шанс. Им с Гаем и так найдётся, что обсудить. После беседы о том инциденте и насущном, впрочем. Шикаку помялся с ноги на ногу. — Суна не будет присутствовать на наших переговорах с Кумо? — Не знаю. Их воля. Им, что логично, есть, чем заняться. — А вы? — Эй — мой друг, — ответ был честным. — Если он сочтёт моё присутствие нужным, мне не составит труда выступить в качестве медиатора. Я тоже за справедливость, Шикаку-сан. Он кивнул. — Понял, благодарю. В таком случае, решение будем принимать, отталкиваясь от разговора завтрашнего дня, — и направился к выходу. Обернулся. — К вам постучатся через два-три часа, — предупредил. — Один из глав кланов. Каждый сочтёт за честь провести с вами время. Но вас, госпожа Окабе, уже ждут снаружи. Пойдёте на встречу? Канаде почувствовала на периферии знакомую чакру, стоило ей войти в Коноху. Аура то серебрилась, как лунный свет, то клубилась, как пасмурное небо. И нередко вблизи, ещё в Кири, мерещился запах грозы. — Пойду, — она невольно улыбнулась. Канаде позволила Шикаку изучить искренность выражения её лица. Он кивнул. — Тогда покажу вам «чёрный ход».

***

Канаде не позволяла себе думать о Какаши те две недели, что не виделись, но он всё равно просачивался в мысли, ненавязчиво и мягко, как тот же туман. Однако о нём не было болезненно размышлять, как бы это ни казалось странным. Мысли о Расе, пока был жив, нередко приносили с собой привкус горечи, и Канаде постоянно компенсировала их сладостью. Она стремилась к нему с болезненностью, вблизи же испытывала пылкость. Покой в тех отношениях был чем-то выстраданным — результат метаний, труда, страха, порывистости… Это было очень красиво, но струны сердца были бесконечно натянуты. О Какаши думалось, почему-то, легко. Луна стабильно приносила с собой утешение, несмотря на переменчивость своих фаз; солнце же дарило ликование, но его зной отдавал страданием. Они были очень разными, Какаши и Раса, и их чакры тому свидетельствовали. Увидев знакомую фигуру на тренировочной площадке, покрытой лесом, Канаде снова вернулась к своему осознанию, когда сердце не встало в горле, когда не пылкость отозвалась в теле, а та мягкость, которой ещё не знала названия. Она не бросилась к нему, не схватила в объятия, но подошла плавно, не спеша, чувствуя на себе взгляд глаза, не прикрытого банданой; и странное, но приятное смущение чуть нагрело щёки, пока ноги вели к нему. — Знаешь, тебе очень идёт лесной зелёный, — вместо приветствия произнёс Какаши, вынимая ладони из карманов. — Хотя лазурный, конечно, самый лучший на тебе цвет. Не женщина, а радость каникул. Я это только сейчас подумал. Потом взял её за руку и опустил кроткий поцелуй на тыльную сторону ладони. Канаде совсем залилась румянцем. — Две недели не виделись, а ты уже поэт, — его искренность слишком смутила. — О, мне не надо писать, только читать, — Какаши отпустил её руку. — Но чтец из меня хороший. Своя библиотека есть. Но, признаюсь, лёгкие романы — моя слабость. В них всегда всё хорошо заканчивается. — Этим они и славятся. Главное, чтобы написаны были неплохо. — Ну да. Пройдёмся? Тут ёлки красивые. У вас такие не растут. Какое-то время неловко молчали. — Что ты думаешь об изгородях? — неожиданно спросил Какаши. — Об изгородях? — Канаде даже обернулась. — Ну да, — он смотрел куда-то в сторону, пряча ладони в карманах. — Об изгородях. Вокруг дома. Домов. Я тут задумался недавно… У всех, понимаешь, разные мнения. — Ну, — Канаде моргнула. — Не знаю… Декоративные. Мне они не нужны. Никогда не задумывалась. — М-м. В квартире живёшь? — В пещере. — Где? — Раньше в колодце жила. — Что? — У Мизукаге традиция такая, не оставлять о себе нормальной информации на память, и всё начинается с жилья, — Канаде не поняла, почему начала оправдываться. На неё продолжали многозначительно смотреть. — Темно, но уютно, я подсветку сделала, — она скрестила руки на груди. — И… шторы висят. — А окна? — Какаши одёрнул себя. Прочистил горло. — Так. По поводу изгороди. — Я за декоративную, — послушно вернулась к теме Канаде. — Можно ещё кусты. Какой смысл в «глухой» изгороди в Кири, если у нас туман? — Логично, — после долгой паузы резюмировал Какаши. — Учту. — Ты задумался о покупке дома? — вежливо, чтобы поддержать разговор, осведомилась Канаде. — Я? Нет. Я живу, считай, один. Иногда с моими нинкенами. — Тогда зачем решил учесть? — Ну так ведь… — Что? — Я потом перееду. — Благое дело, раз нинкены, — кивнула Канаде. — Моему призыву многого не надо, например. Близость к океану уже делает их счастливыми… Собакам тоже простор нужен. Но им и дом полагается. — Им нужно всё то же самое, что и людям. Хотя, если честно, мне с ними нередко бывало проще, чем с людьми. Как ты относишься к собакам? — Ну, — Канаде задумалась. Её об этом никогда не спрашивали. — Многим зверям не чуждо… если не сочувствие, то соучастие. — Но что по поводу собак? Канаде замялась. — В детстве мне попадались или бешеные, или умирающие, в основном, — призналась она. — Бездомные. И тех, и других я… убивала и хоронила. Они страдали, так что… — Молилась над ними? — Конечно. Они же не были виноваты в том, что с ними сталось. Если животное долго было рядом с человеком, то душа его тоже уходит вверх по дымку благовоний. Мне приятно думать, что хозяева, почив, воссоединяются со своими пушистыми друзьями. Любовь заразительна, знаешь ли. Животное, полюбив человека, становится человекоподобным, в какой-то степени. Выходит за рамки своей сути. А это, как раз… отличительная черта нас, людей. Значит, животному дорога в вечность. Как и нам. Помолчали. Какаши о чём-то размышлял. — Извини, если испортила настроение, — неловко потёрла шею Канаде. — Не извиняйся. Твои мысли меня не пугают. — Как скажешь. — Не извиняйся, — тихо повторил Какаши. — У тебя добрые мысли. За них не стоит просить прощения. И взял её за руку. Тёмно-синяя перчатка джонина красиво контрастировала с молочного цвета пальцами. Канаде почти не могла разглядеть тонких белесых шрамов от чакры молнии. У него были руки палача. Она не знала, как Какаши с этим жил. — Что-то не так? — чужой голос был тих. Чувствовал чужие эмоции, но не мог их угадать. Канаде рассматривала их переплетённые пальцы. Потом, повинуясь бессознательному, поднесла его ладонь к себе, опустила на губы призрачным поцелуем — Какаши замер. Мягко отпустила, позволила своей руке мягко соскользнуть с его. — Тебе не чужда нежность, — произнесла, не думая. — И её отголоски прекрасны своей трагичностью. Я бы воспела, да слов, наверное, не найду. И медленно пошла дальше. Она уже сказала, что хотела. Какаши скоро её догнал. — Собаки — друзья человека, — с преувеличенным энтузиазмом продолжил он. — Кошки, разумеется, тоже, но на не всякую кошку можно положиться. Если заглянешь ко мне как-нибудь в гости, то я, может быть, покажу тебе моих нинкенов. Всё равно им было бы неплохо на тебя посмотреть. — Чтобы запомнить мой запах? — В том числе. Вдруг им понадобится передать письмо. — И ты пошлёшь их плыть через океан? — Не плыть, а бежать. Канаде тяжело вздохнула. Это она уже проходила. Отношения на расстоянии. «Не умею я выбирать мужчин», — укорила саму себя. — «Второй раз… и снова разделяют и суша, и океан». — Мера безопасности, — вдруг продолжил Какаши. — Место официального посла мне уже гарантировано, остались мелочи. — А? — Канаде встрепенулась, выдёргивая себя из мыслей. — Послам ведь предполагается жить там, куда их отправляют. Если и мне выделят пещеру, буду рад. Но окно, не обессудь, себе выдолблю. Канаде не без изумления посмотрела него. Какаши улыбался, щуря глаз. — Ты серьёзно, — наконец произнесла не без растерянности. — Ну да. — А как же отечество? — Служу и буду служить, просто немного иначе. — И тебя отпустят? — Не отпустят, так вытолкают. Поводы дам. — Ради, — Канаде неопределённо махнула рукой. — Ради тебя, ради себя, ну и, — он спрятал ладони в карманы, ссутулился. Канаде… к своему стыду, потеряла дар речи. — Я настроен серьёзно, — продолжил, как ни в чём ни бывало, Какаши, всё ещё глядя в сторону. — Но мы даже ещё не… не было ничего! — Канаде невнятно махнула рукой. — Будет, если позволишь. — Но… — На меня никто не жаловался, если что, — он будто немного смутился. Прочистил горло. Было в нём самом что-то от собаки, и не от какой-нибудь, а от пастушьей — резвой, умной… пушистой. Как только Канаде не разглядела сразу, она не понимала. Захотелось вдруг погладить его по вечно взъерошенным волосам. Растаял бы под лаской? — Показать тебе, где я живу? — Какаши всё ещё смотрел в сторону. — Хочешь? Канаде невольно кивнула. — Тогда пойдём, — и подставил локоть. Взялась за него. Чужая аура засеребрилась. Померещился запах грозы, свежий, сильный, хотя на небе кудрявились совсем спокойные облака. — Между прочим, ни пылинки на шкафах, — не без гордости заявил Какаши. — И даже пол протёр, и ещё чай купил, и сладкое к нему есть. Ты меня в Кири угощала, теперь моя очередь. У тебя ведь нет никаких аллергий? Канаде, растерянная, с пылающими щеками, покачала головой. — Вот и здорово, — резюмировал Какаши. — Значит, и на обед тебя завтра приглашаю. Можешь одна прийти, можешь и с сопровождением, пусть посмотрят, как живу, меня это не смутит. Я безукоризненно готовлю всё, что связано с баклажанами. — Тогда… я посуду помою, — наконец нашлась Канаде. Она не собиралась брать с собой ни Мей, ни Суйгецу. Ещё было для этого рано. — Не-а. Мой дом — мои правила. Вот перееду в Кири… там диктуй любые условия. Но окно всё равно требую. Канаде на него смотрела, никак не интерпретируя свой взгляд, и даже не пытаясь его отвести. — Я за тобой ухаживаю, — подвёл черту Какаши, глядя вперёд. Кончики его ушей предательски розовели. — Мы ведь всё уже обсудили. И если ты мне хочешь что-то сказать про «бросаться в омут», то не трать силы. Я в моём омуте обитаю почти всю сознательную жизнь, как выяснилось. В некоторой степени. Но сейчас проснулся. А ты здесь. — Никакой ты, значит, не утопленник. — Разве? Канаде покачала головой: — Ты очень хороший пёс, который слишком долго был чудовищно одинок. — Это добрый комплимент, — он моргнул. — Знаешь, исторически Хатаке были связаны с волками. Но я вышел совсем домашним, что, в принципе, не так уж и плохо. Слишком часто образ волка употребляют для всяких пылких сравнений, а уж в лёгких романах, — и даже неловко рассмеялся. Покачал головой. — А я кто? — Лейтмотив всех моих снов. Она догадывалась, как именно преследовала его под закрытыми веками, и снова стало совестливо, неловко и грустно, несмотря на лёгкость чужого тона. Какаши разомкнул их локти, взял её за руку. — Не вини себя в правде, — произнёс тихо. — А ещё… И умолк. Пальцы палача рассеянно перебирали фаланги плакальщицы. «Но если я, по его словам, сказительница, то кто тогда он?» — Я влюблён, — вынес свой вердикт, как приговор. — И в этом нет ничего удивительного. Во мне что-то умерло, когда мы впервые встретились… и что-то ожило, когда столкнулись снова. И не говори, что с тобой было не так. Только ты после своей «смерти» попала в рай, а мне оказалась туда дорога закрыта. В аду, впрочем, я тоже не был. Видимо, попросту не упокоился. Канаде остановилась, и он тоже. Светлый взгляд упёрся в тёмное око. — Это был не рай, — произнесла, печально улыбаясь. — Просто сон. Долгий… долгий сон. Немного лихорадочный, пожалуй, — и сардонически усмехнулась. Посерьёзнела. — В реальности нет ничего плохого. Только, признаться честно… в какой-то момент мечтать разучилась. Но это, наверное, и есть взросление. — Неправда. — Разве? Все «взрослые», которых я знаю, будто бы ни о чём не мечтают. — Они или устали, или держат свои карты поближе к груди, или и то, и другое. Дети мечтают без стеснения, потому что ещё не знают, сколько найдётся желающих отобрать у них надежду на новый день. В их фантазиях нет никакой смелости, только наивное бесстрашие. — Ты прав, пожалуй, — Канаде медленно моргнула. — Ещё добавлю тогда, что… на смелые мечты мы порой и не рассчитываем, — отвела взгляд. — Зачем тебе становиться послом в Кири, если твой дом здесь? Какаши какое-то время молчал. — Знаешь… во мне много разных недостатков, и в некоторых даже есть своя польза. К сожалению или к счастью, с какой точки зрения не посмотри… я никогда не был трусом. Даже если боялся до дрожи в коленях. И чуть сжал её руку. — Я не могу перекроить для тебя мир, — произнёс тихо. — И себя не смогу. Но что есть во мне хорошего, разделю с тобой, если позволишь. Я к тому что… я никогда не предам моей родины, но ты никогда и не потребуешь. Можно переехать к тебе в Кири. Можно даже осесть. Насовсем. Если не выгонишь. Более того, моя кровь на бумаге отнюдь не считается ценной — это давно усвоил… Я к тому, что, — и прервал себя, порывисто отвернулся, чтобы не сказать лишнего. В груди так болезненно тянуло, что сбилось дыхание. Канаде не могла произнести: «мне страшно», «я уже одного похоронила», — чужая красота, оголённая, несмотря на бандану, маску, закрытую одежду, била наотмашь, отзывалась болью на лице, но хорошей болью, как от перекиси на рану. Сглотнула ком в горле. — Оставил без слов писателя, — только и смогла выговорить. Но в собственных словах померещилась лишняя для разговора ирония, поэтому всё-так вынудила себя. — Мне страшно, Какаши. — Не бойся, — немедленно повернулся к ней, — я с тобой. Ты лучше меня во многом, но я куда более успешный убийца. Гай ещё скажет мне, о чём вы с ним поговорите, но вряд ли это что-то, что я не смогу пережить. Если боишься, что умру первым. Сердце билось слишком гулко, чтобы смотреть на его лицо. Сила давила на виски густым туманом. Судорожно выдохнула. — Ты мой последний, — и в словах прозвенело пророчество. — Не обещай мне выжить, — и подняла взгляд. — Но если не выживешь, если умрёшь первым, просто знай — я стану по-настоящему безутешна. Постарайся. — Значит, ты не будешь против моего посольства в Кири? — Какаши опустил ладони на её плечи. — Если, — она прочистила горло, — если для тебя это не жертва. Он улыбнулся. — Какая жертва. Кто-то счёл бы это и вовсе отличной карьерной возможностью, — и снова посерьёзнел. — Но я тогда вряд ли с должности куда-то денусь. Тебе надо решить. Сила вокруг была светлой, чистой. И надежда была в ней, и вера, и… — Я знаю, что, возможно, смущаю моей решительностью, — Какаши отвернулся, отошёл на пару шагов, снова спрятав руки в карманы. — Но пойми меня. Если… если брать туман за метафору… то я скитался в нём с первой нашей встречи. Не как неприкаянный или заблудший, просто… без тебя. В сплошном многоточии. Твои глаза снились мне годы напролёт, но этот маяк был далёк, и нельзя было дотянуться, достичь. И нет, всё же был утопленником — по роду деятельности, по крайней мере, поскольку смерть не боится смерти. Но теперь с чистого листа красная строка, и время жить, а не умирать, и… Канаде привлекла его к себе, и Какаши повиновался. — Тебе нужно время, я знаю, — продолжил он, глядя в сторону. — Сколько хочешь. Следопыты умеют ждать. — Переезжай, если не боишься, — Канаде чувствовала искренность своего взгляда, но всё её внимание было направлено на Какаши. Запах грозы дурманил нос. — Сам только не ошибись. Я не идеальна, Какаши. — Я знаю. Я видел. Но дело ведь не в этом. — А в чём тогда? Он не смотрел ей в глаза. — Какаши. Канаде, поднявшись на цыпочках, мягко коснулась губами щеки под маской. — Не сравнивай себя ни с кем. Да, я… не мучаюсь тобой. Но не потому что не, — и осеклась, не решаясь. — Просто… — Потому что я надолго. Она вздрогнула. Его слова отозвались в Силе. — Я надолго, Канаде, — стянул с себя маску, прижал к себе, давая возможность выскользнуть. «Не покоряйся мне, но не прогони», — не сказал он. В поцелуе не было и оттенка горечи; карманы зелёного жилета давили на грудь, ладонь со шрамами легла на талию. В поцелуе не было ни жажды, ни голода, ни стремительности. Взъерошенные волосы под пальцами казались мягкими-мягкими, почти как шёрстка кота или пастушьей собаки. Какаши отпрянул, заглянул к ней в глаза. Наклонился снова, глубоко вдохнул запах волос. — Не поменяла ни шампунь, ни духи, — пробормотал. Мягко задел носом ухо; Канаде сладко вздрогнула. — Хорошо… Что-то победоносное отразилось на его лице, когда выпустил из рук, сделав шаг назад. Натянул обратно маску. И, наклонив голову вбок и прищурив глаз, только и спросил крайне довольным голосом: — Так что? Может быть, чай?