Часть 1

Жизнь маленькой безымянной — мать не дала даже имени одной из десятка очередного выводка — рыбки никогда не была счастливой. Опасность, подстерегающая из-под каждого камня рыбёшку, ознаменовала её пребывание в этом злом и жестоком мире, всё-таки дав название более верное и подходящее к её ситуации — «существование». Она барабошилась в глубинных илах, елозила нежным брюхом по неровному дну, скрываясь то от хищников, то от недобрых глаз сверстников, то и дело желающих подколоть малюсенькую рыбоньку. Здесь не было ни друзей, ни сочувствия к другим — только лишь бессердечное выживание, когда печься нужно лишь о своей шкуре, а не о благополучии какого-то неизвестного страхолюдного малька, который не факт, что переживёт этот день. Собственно, день, ночь — разницы между этими двумя понятиями не существовало по той причине, что всегда окружала лишь непроглядная тьма. Рыбёшечка, которая в этом вечном мраке стелилась к илистому дну, несмотря на то, что тоже была хищником, имея привлекательный манящий «фонарик», чудом увиливала от опасности и перебивалась остатками, больше напоминающими падаль, нежели реальную пойманную добычу. Очередной день суеты, постоянно царящей на этих бескрайних глубинах. Рыбка то и дело сновала туда-сюда, и самым страшным событием в её жизни стало не мелькание от нападающих изо всех углов хищных рыб, от которых она уже, несмотря ни на что, отчаянно жаждущая жить, уже научилась уклоняться, а кое-что другое… Неподдающееся никакому пониманию её маленького рыбонькиного мозга: какая-то страшная, невиданная доныне никогда фигура, некая тонкая длинная кишка, похожая на морского угря, а на её конце — здоровая бандура, с щупальцами, наподобие медузы, только цвета совсем не «медузьего», а серо-блестящего. Когда эта пугающая штука брухнулась на дно, то ил взмыл, и рыбка скользнула в ближайшее ущелье скал, какое только увидела. Страх постепенно сменился любопытством, и рыбка, чуть-чуть высунувшись из своего укрытия, хотела изучить чуть больше этот невиданный доныне объект, который явно вторгся откуда-то извне в их придонный мир. Но вскоре это забылось, и её мир снова превратился в череду замаскированных повсюду угроз, однако рыбонька, помня в своей недолгой жизни удивительное событие, которое всё-таки разбавило её муторное существование, лелеяла надежду о том, что когда-то она сможет узнать гораздо больше. В один прекрасный момент — всё-таки этот момент и правда был прекрасным, потому что она искусно сманеврировала от хищников — всё изменилось. Когда она в очередной раз дала крутой вираж, уходя от пасти акулы, так опасно щёлкнув рядом с её тощеньким тельцем, то её подхватил какой-то поток. Рыбка гоношилась изо всех сил, шлёпала плавниками, пытаясь выровнять курс, но её уносило куда-то в неизвестном направлении — и наконец, впереди она начала видеть, как тёмные глубокие воды начали сменяться более голубыми оттенками. Рыбка, уже обессиленная, в отчаянии, ведомая каким-то неконтролируемым желанием разузнать мир, погребла вперёд — никак не вниз, где уже любая щёлочка в скале и каждый камушек изучен и обмусолен вдоль и поперёк. Какой-то невероятно прекрасный яркий свет, пусть и рассеянно, мерцал где-то вдали, который отдалённо напоминал ей этот фонарик. Рыбонька подумала, что кто-то из её собратьев, хоть и не будучи родными в прямом смысле слова, уже достиг этой недостижимой ранее вершины — и, радостная, вышмыгнула, преодолев последний рубеж. Она вылезла на поверхность, и увиденное поразило её намного сильнее, чем вторгшаяся серая светящаяся непознанная штукенция когда-то ранее. Огромный висящий в небе шар тёплыми лучами лизал её истощённые греблей плавнички, и рыбка, невзирая на всепоглощающую усталость, думала лишь одно: «Как это красиво!» Она видела бесконечное голубо-фиолетовое небо, которое в близости с этим сияющим шаром преображались в ещё более красивые оттенки — и оранжевые, и розовые, и иногда ярко-красные. А на глади воды — рыбонька впервые видела воду в таком виде, потому что течение в глубине было незаметным — так красиво золотистыми проблесками, где шар касался многочисленными лучами, переливались, нахлёстывая друг на друга, волны. Рыбуля, ослабленная, немощная, продолжала держаться на поверхности, высунув свою любопытную мордашечку, и не стремилась нырять вниз. Это казалось самым чудесным, поистине волшебным и неописуемо потрясающим мигом в её жизни — уже не было ни страха, ни желания схорониться под камушком, который уберёг бы её от хищника, что не пролез своей зубастой пастью в её безопасную норку. Глазки и жабры её немного щипало, но она не смела отвести взгляда. Рыба, к сожалению, испустила последний вздох и погибла, оставшись дрейфовать на поверхности, и уже заходящее закатное солнце обнимало её тёплыми, нежными лучами — гладило, как никогда не заботилась о ней породившая её мать. Рыболовецкое судно покачивалось на волнах, и один из моряков ткнул другого в бочину и с искренним удивлением показал на плавающее бренное тельце рыбоньки. — Ничё-се! — высказал красочно мужик. — Чертила вылез! Другой рыбак не разделил его удивления, однако же присутствовавший на борту фотограф сразу же вытянул свою аппаратуру и нацелил объектив на невероятное зрелище. — Никакой это не чертила… — уже припав глазом к фотоаппарату, произнёс исследователь-любитель. — А рыба-удильщик. — Кого ты учишь? — оспорил моряк. — Эх-ты!.. С этими словами фотограф махнул рукой, с гордостью, трепетом и уважением уже запечатлев прекрасную храбрую рыбоньку, в этот момент — самую счастливую за всю свою жизнь и наконец-то обретшую покой.