Часть 82. Отрывок из жизни Крауча.

Поезд уже набрал скорость. Снег за окном ложился ровными полосами, равномерно и густо, покрывая всё в однотонный цвет. В купе было довольно тепло, чтобы не беспокоиться о согревающих чарах. Четверо сидели на своих местах: Розье у окна, задумчиво вертя искусное перо между пальцами, Снейп напротив, с книгой, которую он читал без особого выражения, Конрад Гринграсс вальяжно развалился, будто едет не домой, а в министерскую ложу. Барти сидел ближе к проходу, просто сложив руки в карманах мантии. В дороге он всегда молчал больше других, предпочитая особо не влезать в разговоры, да и зачем, когда открывать рот в этой компании практически всегда равняется сплошному негативу? — Я тебе говорю, — Розье поднял взгляд, — ни один магглорожденный не станет министром, даже если выучит все своды законов. Не примут. — Формально нет запрета, — заметил Снейп, не отрываясь от страницы. — Формально, — передразнил его Конрад. — Но ты же знаешь, как всё устроено. Формальности для того и нужны, чтобы скрыть реальность. Да и мало было реального примера? Чтоб тот придурок Лич в могиле перевернулся. Розье усмехнулся. — Вот именно. Им дают иллюзию равенства. Пиши статьи, выступай в прессе, говори о мире и справедливости, пока не приблизишься к реальной власти. А потом всё. Невидимая стена, к счастью. Минчум, вон, живое доказательство нашей правоты. Ну, или уже не совсем живое. Снейп закрыл книгу, положив ту на колени. — Значит, магглорожденным остаётся играть заданную роль, пока не выгорят? Довольно деспотично, не думаешь? — Или пока не начнут понимать, — презрительно хмыкнул Эван, — что магическая кровь — это не метафора, а ресурс. Как золото. Только его нельзя создать искусственно. — Если бы магглорожденные были умнее, они бы не спорили, пытаясь навязать свой порядок, — согласился Конрад. — Просто искали бы способы выгодно пристроиться. Каждый должен понимать, где его место. Крауч-младший слушал, не вмешиваясь в очередную беседу, где эти двое идиотов говорят словами своих отцов. В какой-то момент перевёл взгляд на Снейпа. Тот не выглядел согласным, но и не спорил. Слишком осторожен. Ему, как и многим, было выгоднее молчать. — Ты слишком утрируешь, Эван, — сказал наконец Северус. — Есть же примеры. Тот же Аббот — отец у него чистокровный, мать магглорожденная, хоть они и старались замять этот позор. Он продвигается, и никто слова не сказал. — Потому что Аббот полезен, — парировал Розье, опираясь локтем о подоконник. — Полукровки выгодны, пока нужно показывать, что система якобы открыта. Это декорация, Снейп. А когда перестают быть удобными, то их выбрасывают. Думаю, что ты прекрасно это осознаёшь, просто забыл. Тем более родом своим Аббот не заведует, вместо него этим занимается действительно чистокровный братец. Конрад лениво подхватил, продолжив: — В этом и разница. Мы часть системы. Они же просто аксессуар, придаток, считай. В вагоне что-то стукнуло, и разговор на секунду стих. За дверью кто-то прошёл, видимо, уронив свою вещь. Бартемий смотрел в окно и сквозь отражения силуэтов видел снег, мелькавшие один за другим пейзажи. Он не любил, когда Эван говорил слишком прямо. Это всегда привлекало внимание или просто выставляло остальных собеседников тупыми, не понимающими прописных истин, что было далеко не так. — Иногда ты говоришь так, будто читаешь манифест, — тихо заметил Крауч. — Может, и читаю, — отозвался Розье. — Кто-то же должен напоминать, что не всё измеряется равенством. — Ты хочешь сказать — полезностью, — вставил Гринграсс. — Да. Полезностью и дисциплиной. Магглорожденные думают, что волшебство это игрушка. Они не понимают, откуда оно берётся. Слишком много из них лезут в дела, где не место чувствам и новаторским идеям. Снейп, чуть поморщившись, снова взял книгу, хотя было видно, что уже не читает. — По-моему, вы просто ищете оправдание собственной надменности. Розье ухмыльнулся. — А по-моему, ты просто не хочешь признать очевидное. Как там твоя ненаглядная Эванс, кстати? Недавно видел её, шедшую в обнимку с Моррисоном. Идеальная пара — полукровный выскочка и грязнокровка, что думаешь? — …Согласен, — после небольшой паузы ответил Северус, никак не изменившись в лице. — Вся эта система держится не на крови, а на страхе. И те, кто умеет внушать страх, управляют. Вот почему магглорожденные не станут министрами те же два раза подряд. У них нет за спиной родов, нет связей, нет поколений, которые бы внушали уважение. Им нечем пугать. Выскочки, наподобие Лича и Минчума, хоть он и полукровка, лишь исключение, подтверждающее правило. — Почти верно, Барти, но не совсем, — довольно кивнул Эван. — Страх это в первую очередь инструмент. А право пользоваться инструментом нужно заслужить. — Заслужить рождением? Кажется, это уже пятый раз, когда мы обсуждаем одно и то же. — Или службой, — спокойно ответил Эван, проигнорировав последние слова. — Система любит тех, кто доказывает верность. Но не всех примет. Гринграсс посмотрел на него искоса, с легкой тенью улыбки. — Ты, как всегда, слишком умный для этого мира. Не думал самому податься в Министры? — Просто внимательный, да и смысл? Ты бы тоже немного начал головой думать, если бы не саботировал наставления отца, который так желает передать тебе собственные политические взгляды. Поезд чуть замедлил ход. За окнами уже мелькали крыши домов и огни станции. Над головами послышалось глухое покачивание багажа. — Дом, — коротко сказал Конрад, глядя в окно. — Наконец-то. И ничего я не саботирую, так что не лезь туда, в чем не разбираешься. У нас с ним свои… проблемы. Барти поправил рукава мантии, медленно встал, сняв с полки чемодан. — Кто-то действительно скучает по дому, хах? — Риторически произнёс он тихо. — Ты нет? — Мой дом, это не место, куда возвращаются с радостью. Это скорее ещё один длинный, затянувшийся урок по выживанию. У Снейпа, полагаю, все ещё хуже. Никто не стал комментировать. Когда поезд остановился, они вышли в коридор. Поток учеников уже тянулся к дверям, слышались голоса, шум. На перроне ветер гнал снежную пыль, под ногами скрипел тонкий слой голольда. Снейп поправил шарф, на мгновение задержавшись взглядом на рыжей макушке у выхода, пропуская остальных. Бартемиус остался на платформе подольше. Снег, ложась на рукава, таял сразу. Рядом Конрад спорил с каким-то знакомым, Розье уже исчез в толпе. Снейп шёл последним, держа чемодан в одной руке. Крауч оглянулся на состав — тяжёлый, чёрный, с паром, что струился из дымохода. В отражении окон мелькнуло его лицо: ровное, спокойное, почти пустое, не выражающее ничего, кроме наигранной скуки. Семнадцать лет. Старше, чем большинство вокруг, и всё равно мальчишка, которому кажется, что он понимает мир. Но где-то внутри уже шевелилось чувство, похожее не на страх, а на азарт. Он шагнул вперёд. Поезд свистнул гудком, и шум перрона заглушил всё остальное. Короткий рывок аппарации. Дом встретил его привычной тишиной. Воздух был холодный, как будто каменные стены впитали в себя зиму. Просторный холл освещался единственным бра, тусклым, почти желтоватым. По полу проходила тонкая полоса света от кухни, оттуда доносился негромкий звон посуды. Дом Краучей никогда не был местом уюта: всё здесь напоминало не жилище, а учреждение. Прямые линии, порядок, отсутствие мелочей, за которые мог бы зацепиться взгляд. Отвратительное до глубины души место, с годами всё больше высасывающее из него жизнь. Бартемий снял перчатки, аккуратно положив их на комод. Аппарация всегда оставляла лёгкое гудение в висках, и он постоял несколько секунд, чтобы выровнять дыхание. Из кухни вышла женщина: высокая, худощавая, с мягкими чертами лица, которые портили следы усталости под глазами. — Барт, — сказала она спокойно, но голос её потеплел. — Я слышала хлопок. Уже вернулся? Он кивнул, слабо, но искренне улыбнувшись. — Добрался без происшествий. — Как прошёл семестр? — Женщина приблизилась, невольно поправив ворот его мантии. — Без сюрпризов, мама. Всё как обычно. Мириам Крауч, его мать, редко настаивала на разговорах. Но сейчас в её движениях чувствовалось беспокойство. Она оглядела сына, будто пыталась убедиться, что он действительно перед ней, цел и невредим. — Ужин готов. Ты, как всегда, не ел в дороге? — Еда в поезде не заслуживает в принципе определения еды. — Тогда садись, — женщина вернулась на кухню, оставив за собой лёгкий запах полыни и какого-то косметического крема. Столовая была почти пуста: длинный дубовый стол, два прибора, серебряный подсвечник без свечей. Мириам поставила на стол супницу, кувшин с водой, тарелку с хлебом. Всё просто, без украшений. И это древний, чистокровный род. В такие моменты парня берёт оторопь омерзения к тем порядкам, которые установил… ублюдок. — Твой отец задерживается, — сказала матушка, усаживаясь напротив. — Как обычно. — Министерство, пф, что же ещё… — Да. — Она налила ему суп, наблюдая, как пар поднимается над тарелкой. Ни одного домового эльфа. — Иногда мне кажется, что он живёт там. — Не только тебе. Он ел молча, не торопясь. Мириам тоже не спешила нарушать тишину. За окном уже было темно, только редкие снежинки ударялись о стекло. — Ты изменился, — сказала вдруг женщина. — В каком смысле? — Голос. Ты стал говорить как он. — Полагаю, это наследственность, — отчаянно захотелось скривиться от такого сравнения. Мириам покачала головой. — Нет, дорогой. Это выбор. Слизеринец не ответил. В её словах не было укора, но под ними чувствовалась тревога. Она наложила себе немного супа, но почти не притронулась. Все ещё мучает слабый аппетит и бессонница? — В школе всё спокойно? — Спокойнее, чем можно было ожидать. — Я видела в газетах статьи, всё ведь становится только хуже. Говорят, в Лютном даже просто пройтись теперь небезопасно. — Говорят многое, — невозмутимо ответил Крауч-младший. — Большая часть слухов преувеличена. — А малая? — Малая неизбежна. Мириам опустила глаза в тарелку. — Мне не нравится этот тон. — Какой именно? — Будто ты уже знаешь, к чему всё идёт. — Иногда это очевидно, — ответив, парень невольно приподнял уголки губ. Мама посмотрела на него долгим, усталым взглядом. — Я не хочу, чтобы ты повторил его путь, дорогой. — Его путь? — Он едва заметно усмехнулся, вновь подавив порыв скривиться. В который раз за такое малое количество времени. — Я ещё даже не начал свой, тише. Тишина растянулась. Только стук ложки о фарфор да редкие звуки ветра за окном. Бартемиус впервые за вечер открыто посмотрел на неё не как на собеседницу, а как на мать. В её глазах была дикая усталость и что-то вроде затаённого страха. — Всё хорошо, мам. Ты зря волнуешься. — Я всегда волнуюсь, — с тихим смешком отозвалась женщина. — С того дня, как ты научился врать, не меняясь в лице. Парень не ответил. Это было действительно обидно. Мириам встала, собрала посуду, понеся её в раковину. — Чай? — Нет, спасибо. Она кивнула и на мгновение задержалась у окна. Снаружи метель усилилась до такой степени, что уже через пару метров не было ничего видно. — Он скоро придёт, — отрешённо и негромко пробормотала под нос, будто самой себе. — Как всегда поздно. В холле послышался хлопок двери, и по дому прошёл короткий отзвук шагов — ровных, уверенных, без малейшей спешки. Как в воду глядела. Барти Крауч-младший медленно вытер губы салфеткой, отодвинул стул и поднялся из-за стола. Дверь в столовую распахнулась без стука. На пороге стоял Крауч-старший — высокий, подтянутый, с неизменной прямой осанкой. На нём был тёмный костюм, аккуратно застёгнутый до последней пуговицы, и только лёгкий слой снега на плечах выдавал, что он недавно вошёл с улицы. В руках портфель, туго набитый документами. — Добрый вечер, — произнёс он сухим голосом без явной интонации, скорее по привычке, чем с теплом. — Добрый вечер, — ответила Мириам. — Мы уже поужинали. — Вижу. — Ещё один Бартемиус снял перчатки, аккуратно положив на край стола, не садясь. Несколько секунд осматривал комнату, будто проверял, всё ли на месте. Потом перевёл взгляд на сына. — Рад, что ты вернулся без происшествий. Младший однофамилец сел с прямой осанкой, будто кол проглотил. Подавил желание сжать руки под столом. — Поезд прибыл по расписанию. — Хорошо. — Старший Крауч сел во главе стола, не глядя на жену. — У меня сегодня встреча в Министерстве затянулась. Работа идёт, но нужно держать темп. Мириам молча налила ему суп, поставив перед ним тарелку. Он поблагодарил коротким кивком и продолжил, как будто разговор не прерывался. — Подготовка союзников в Министерстве продвигается. Мы наконец начали тайно объединять ключевые департаменты. Несколько старших сотрудников уже согласились поддержать наши инициативы. Остальные присматриваются. Главное сейчас — дисциплина. Никаких скандалов, никаких неосторожных заявлений. И чтобы ни один человек, связанный с нашим именем, не дал повода сомневаться в нашей репутации. Он сделал паузу, взглянув на свою более младшую копию. — Это касается и тебя, сын. — Я веду себя образцово, — спокойно ответил тот, сжав зубы. — Надеюсь. — Старший Крауч сухо усмехнулся, облокотившись на спинку стула. — Мы на грани перемен. И когда всё начнётся, ты не должен оказаться под вниманием прессы или кого-либо ещё. Я не потерплю ни малейшего пятна на моей фамилии. Моей. Именно «моей», а не нашей. Слова прозвучали не как предупреждение, а как приговор, заранее готовый к исполнению. Бартемиус кивнул, не возражая. Внутри всё сжалось от знакомого чувства — не страха, а глухой раздражённой усталости. Он знал, что отец не лжёт. Министерство действительно дрожало под поверхностью. За каждым громким заявлением стояли десятки секретных встреч, разговоров за закрытыми дверями, обещаний и угроз. Старший Крауч удерживал свою часть аппарата как холодный генерал — чётко, без эмоций. Но его власть держалась не только на умении убеждать. Он слишком хорошо понимал, кого нужно пугать, а кого заманивать перспективами. При всём при этом ещё и умеет действовать так, что его ходы практически не заметны. Проблема заключалась в том, что второй лагерь — те, кто называл себя «умеренными», — действовал точно так же, продвигая Аббота. Они не были слабее, просто осторожнее. Среди них было достаточно влиятельных фамилий, и каждая старалась оттянуть на себя нейтралов. В итоге Министерство напоминало шахматную доску, где каждая фигура двигалась не по правилам, а по настроению. Радикалы пытались затащить на свою сторону чистокровные рода, используя страх и обещания порядка. Умеренные убеждали в необходимости реформ и равных прав. Между ними — десятки семей, лавировавших, чтобы не сгореть под чужими лозунгами. Парень знал: стоит начаться открытому противостоянию, и нейтралы исчезнут первыми. Да и вряд ли Аббот полноценно продержится в гонке, и с большой вероятностью его соратники перейдут на сторону отца. Он слушал, как тот продолжает рассказывать о переговорах, о людях, которые «переходят на нужную сторону». Говорил о министерском контроле, о создании «совета внутренней координации», о грядущих изменениях в аппарате. Слова звучали уверенно, отточено, но за ними чувствовалась скрытая тревога, граничащая почти что с нетерпением. — Обычные граждане не понимают, что от них зависит исход, — сказал Крауч-старший, поднимая взгляд от тарелки. — Если давление вырастет до предела, всё может сорваться в анархию. Мы не должны этого допустить. — Сдерживать толпу всегда труднее, чем убеждать чиновников, — спокойно подметил Барти. Если будет слишком долго молчать, то вызовет гнев родителя, который вечно пытается вылепить из него собственное подобие, не интересуясь его мнением. — Толпа не думает. Ей нужно направление, и мы его зададим. — Отец говорил уверенно, будто о погоде. — Главное — порядок. Всё остальное приложится само. Мириам сидела рядом, не вмешиваясь. Её взгляд метался между ними, но она не пыталась прервать разговор. Между мужем и сыном давно установился ритм взаимодействия: холодный, деловой, почти безжизненный. — И ещё одно, — добавил Крауч-старший. — Следи, с кем ты общаешься. Слухи распространяются быстрее, чем факты. Если кто-то попытается втянуть тебя в сомнительные компании, держись в стороне. — Я всегда держусь в стороне. — Значит, будешь делать это ещё более активно. Оборви общение с Розье и его шавками. Дальше ужин проходил в молчании. Слышалось только постукивание посуды и ровное тиканье настенных часов. За окном ветер швырял снег в стекло, и от этого дом казался ещё холоднее. Естественно, обрывать контакты с друзьями по приказу этого бездушного уёбка он не собирался. Бартемий смотрел на отца. Тот ел размеренно, словно у него перед глазами был график, которому он не должен изменять даже за столом. В каждой его фразе, в каждом движении чувствовалась уверенность человека, привыкшего управлять не людьми, а механизмом, где всё подчинено приказу. Вот почему он никогда не поймёт, — отстранённо подумал Барти. — Для отца мир делился не на живых и мёртвых, а на послушных и бесполезных. Когда тарелки опустели, отец откинулся на спинку стула. — Как дела в школе? — В порядке, — коротко ответил сын. — Успеваемость? — Стабильная. — Поведение? — Без нареканий. Крауч-старший кивнул, будто отмечая галочку в отчёте. — Продолжай в том же духе. Мы не можем позволить, чтобы кто-то сомневался в тебе. — Я понимаю. Он вновь встал, аккуратно отодвинув стул. — Пойду отдохну. День был длинным. Мириам подняла на него усталый взгляд. — Спокойной ночи, дорогой. — Приятного вечера, мама. Старший Крауч не отреагировал. Уже достав из портфеля бумаги, он просматривал какие-то записки, полностью погрузившись в дела, даже не дойдя до кабинета. Бартемий вышел из столовой. За его спиной снова воцарилась та же тишина — плотная, упорядоченная, почти механическая. В коридоре горел одинокий светильник, и его тень тянулась по полу, будто кто-то невидимый шёл следом. Иногда казалось, что весь дом работает как его отец, по расписанию, без единой сбойной ноты. Всё, начиная с завтраков и заканчивая тем, в какое время закрываются шторы, подчинялось одному правилу — дисциплине. Даже концентрацию запахов здесь будто вымеряли до нужного тона, настолько ситуация дошла до абсурда. Когда-то это вызывало уважение, даже гордость: отец умеет держать порядок, отец человек, на которого равняются. Но теперь всё это раздражало до тошноты. Хотелось разгромить всю эту мерзость и посмотреть, как бы он тогда отреагировал. Бартемий сидел у себя в комнате, за столом, не зажигая свет. Лунного сияния сквозь затихший буран хватало, чтобы видеть бумагу и чернильницу. Он не писал, а просто смотрел на лист, размышляя, с чего начать. Внизу, через два этажа, благодаря специальным чарам, которые парень наложил, слышалось приглушённое бормотание отца. Видимо, снова совещание по каминной связи. Тот разговаривал ровно, отрывисто, короткими фразами, будто отдавал приказы. И ведь именно этим он и занимался — командовал, контролировал, выстраивал схемы и людей, превращая всех вокруг в часть своего механизма. Ещё пару лет назад их общение хотя бы напоминало диалог. Отец спрашивал — он отвечал. Иногда даже делился мыслями, и, пусть без особого интереса, отец всё же слушал. Но теперь остались только указания: не опаздывай, не вмешивайся, не задавай глупых вопросов, не порть фамильную репутацию. Каждое слово звучало так, будто ему самому запрещено существовать без чьего-то разрешения. Поначалу Бартемий пытался реагировать спокойно, объяснять, что не ребёнок, что способен думать сам. В ответ получал молчание или ледяное «в этом доме мои правила». Проклятая работа в ДМП изменила его окончательно. Министерство сделало отца машиной. Бюрократ, привыкший отдавать распоряжения, начал видеть в собственном сыне подчинённого. В нём больше не осталось ни терпения, ни простоты, с которой раньше можно было хотя бы поспорить. Каждый разговор теперь превращался в отчёт. Как будто Бартемий лишь часть его досье, графа в документе, показатель, который должен быть безупречен. Он стиснул зубы, вспоминая последний ужин. Всё то же самое: «держись в стороне», «не подведи», «репутация важнее эмоций» и прочий аналогичный бред. Иногда хотелось просто спросить: а где, собственно, в этой идеальной схеме место для нормальной жизни? Но зачем спрашивать, если ответ уже известен: «вне работы жизни нет». Отец всегда говорил это как истину, которой не требуется доказательств. И теперь, когда сын стал старше, пытается навязать тот же принцип. Мать… она единственная, кто ещё способен напомнить, что в этом доме живут люди, а не механизмы. Мириам всегда старалась сгладить острые углы. Говорила мягко, без нажима, будто боялась нарушить хрупкое равновесие, в котором держится их семья. Иногда даже отстаивала его перед отцом, но осторожно, выбирая слова. Последние месяцы и она стала тише. Похоже, просто устала. Он видел, как она прячет усталость за привычной заботой, делает вид, что всё нормально, лишь бы избежать новой ссоры. И он позволял ей верить, что это помогает. Не спешил разбить её попытки выглядеть здоровой. Всё равно ведь не пойдёт в больницу. Иногда в голову закрадывалась предательская мысль: а может, было бы проще, если бы он вообще рос без отца. Как Снейп, например. У того хотя бы нет перед глазами никого, кто напоминает, что ты вечно недостаточно хорош. Северус живёт как хочет, никому ничего не доказывает. По крайней мере, так было со слов самого парня. Потерял мать — да, но теперь ему не нужно переживать о семье в принципе... А Бартемию приходится. Каждое утро, каждый разговор, каждый взгляд — как экзамен, на котором ты заведомо не сдаёшь. Быть сыном Крауча значит постоянно доказывать, что достоин его фамилии. И чем старше он становился, тем сильнее понимал, что это бессмысленно. Он отогнал мысли, тяжело выдохнув. Мамино лицо всплыло в памяти — усталое, доброе, с той самой едва заметной улыбкой, которой она встречала его с порога. Ради неё, только ради неё он ещё держал этот фасад вежливости. Ей не нужны скандалы, не нужны крики. Она заслужила хотя бы видимость спокойствия. И он не настолько подонок, чтобы выбить из-под неё последнюю опору. Но сколько бы он ни убеждал себя в необходимости терпеть, чувство внутреннего отвращения к происходящему никуда не исчезало. Отцу нужна тень — послушный, правильно воспитанный наследник, который будет молчать и улыбаться на приёмах. А ему нужно совсем другое — возможность дышать, двигаться, влиять, а не подчиняться чужому голосу. Отец всю жизнь говорил о порядке, но ведь именно он этот порядок разрушает. Каждая его директива, каждое замечание отдаляют их дальше, чем любые конфликты. Бартемий откинулся на спинку стула. На листе так и не было ни слова. За окном вновь моросил переменчивый снег, будто мир решил заглушить всё, кроме его собственных мыслей. Он взял перо, медленно выдохнул. Нужно было писать — не эссе, не отчёт, а письмо. Одно из тех, что нельзя хранить открыто, особенно если отцу вздумается зайти проверить, чем он тут занимается. Эван давно намекал, что время приближается. Что Он планирует собрать тех, кто способен не болтать, а действовать, по словам его отца. После школы или даже раньше Эвана представят лично, это уже решено. А если Бартемий проявит себя, то и для него найдётся место. Всё, что нужно, так это показать, что он не просто очередной ученик, а человек, на которого можно положиться. Сведения, разговоры, наблюдения — ничего опасного, просто вклад. Он обмакнул перо в чернила и аккуратно вывел первую строку. Почерк у него был ровный, механический, как будто даже рука старалась не выдавать лишних эмоций. Сведения касались отца. Не конкретных имен, конечно, но достаточно, чтобы Эван понял, что в Министерстве действительно идёт движение. И что семья Краучей, при всей своей показной лояльности, не представляет собой монолит. Старик тянет одеяло на себя, строит свою левую радикальную партию, набирает сторонников, которых не устраивает риторика его оппонентов. Но радикалы растут, и рано или поздно столкновение неизбежно. В такой обстановке даже простая информация о том, кто с кем встречается, стоит много. Министерство сейчас делится на три крупные силы. Радикалы — с их верой в превосходство крови и правом сильного. И умеренные двух категорий — вроде его отца и Аббота, с их фальшивым желанием «реформировать систему изнутри». Между ними болтаются нейтралы, которые делают вид, будто всё ещё можно решить переговорами. А на деле лишь ждут, к чьей стороне примкнуть, когда запахнет настоящим конфликтом. Вся эта игра давно превратилась в фарс. Люди перестали верить словам. Обычные граждане молчат, пока им не перекроют кислород. Но если давление дойдёт до предела, даже толпа сможет перевернуть всё. Он понимал, что отец этого не видит. Или не хочет видеть. Его слепая вера в порядок и систему когда-нибудь похоронит его самого, несмотря на слова о важности вклада обычных людей. А ему, Бартемию, нет смысла идти тем же путём. Всё, что отец строит, рухнет — лишь вопрос времени. И тогда выгоднее быть среди тех, кто будет это контролировать, чем среди тех, кого погребут под обломками. Он дописал последнюю строку, просушил чернила. На мгновение задержал взгляд на подписи — просто инициалы, без фамилии. Свернул письмо, опечатал. Отправить совой можно утром. Эван будет доволен. В комнате стало мертвенно тихо. Издалека доносился слабый стук часов, мерный, как дыхание дома. Бартемий провёл рукой по лицу, чувствуя, как постепенно возвращается привычное спокойствие. Всё правильно. Никаких лишних эмоций. Никаких глупых сомнений. Ради матери сохранять спокойствие. Ради себя стремиться к цели. Всё остальное неважно.