Чёрный холст

      Самолёт глухо гудел, пробиваясь сквозь облака. Инки сидела, сжав подлокотники, но её взгляд неотрывно следил за Филиппом.       Он сидел неподвижно, закованный в тяжёлые наручники, которые впивались в чешую. Его пальцы больше не дёргались, зрачки не сужались в панике, лишь тускло мерцали в полутьме салона, словно потухшие фонари. "Ночная Тень" делала своё дело: усыпляла зверя, но... что оставалось взамен?       У его ног копошился Огурчик. Ящерица тыкалась мордой в его колени, царапала лапками металл наручников, даже слегка укусила за штанину, но Филипп не реагировал. Его дыхание было ровным, пустым.       Инки встала и подошла, опустившись перед ним на корточки. - "Он очнётся", - прошептала она, больше для себя, чем для Огурчика. Её пальцы коснулись холодной чешуи Огурчика.       И вдруг - движение.       Филипп медленно опустил руку, повторив её жест, и провёл пальцами по голове ящерицы. Точно так же, как она.       Инки резко подняла глаза. - Ты... меня слышишь?       Его губы дрогнули. Шёпот был едва различим, будто пробивался сквозь толщу воды: - "Цепочка..."       Огурчик радостно зашипел, запрыгнув ему на плечо. - Пока мутно... – Филипп поворачивал голову, будто пытался разглядеть сквозь молочную пелену перед глазами. Его пальцы судорожно сжали подлокотники. – Всё в дымке... - Это пройдёт, – резко сказала Инки, цепенея от мысли, что "Ночная Тень" могла украсть его зрение. – Главное – не навсегда.       Она присела напротив, упёршись локтями в колени. В салоне пахло металлом и лекарственной горечью. - Ты хотел рассказать мне что-то, – напомнила она. – Когда будешь готов. Филипп зажмурился, его чешуйчатые веки дрогнули. - Да... Дай мне... привыкнуть к тишине.       Минуты тянулись, как смола. Огурчик, свернувшись на его коленях, сопел во сне, будто своим присутствием глушил внутреннюю бурю.       И вдруг Филипп заговорил. - Помнишь, в мастерской... – его голос звучал хрипло, но яснее. – Ты спросила про восемь отсутствующих жертв.       Инки замерла. - Это... не мои работы. - С чего вдруг? – её брови поползли вверх. - Разве я стал бы лезть в Хабаровск? – он усмехнулся, и в этом звуке впервые прорвалось что-то живое. – Там слишком холодно даже для моего нынешнего "имиджа".              В её памяти всплыли отчёты: убийство в Екатеринбурге, а через час – "шедевр" в Хабаровске. Тогда списали на разложение, но... - Хочешь сказать, у тебя есть подражатели? – её голос стал ледяным.       Филипп кивнул, его зрачки сузились в щёлки. - Пятеро. У каждого - свой почерк. - Он провел языком по пересохшим губам. - И я... ненавижу их. Они исказили все.       Он внезапно поднял голову, и Инки увидела – его взгляд наконец сфокусировался. - Я убивал не за красоту тел, – прошипел он, и в голосе впервые зазвучала страсть. – Я находил тех, кто гнил изнутри. Кто мучил, издевался, ломал жизни... А эти... – его когти впились в подлокотники, – они превратили это в цирк уродов!       Инки медленно выдохнула. В её глазах мелькали цифры, лица, досье... - Докажи, – резко сказала она. – И помоги их найти.       Филипп наклонился вперёд, и его шёпот прозвучал как приговор: - Один убит. В Японии. И знаешь, что смешнее всего?.. – Его губы растянулись в оскале. – он был героем.       Внезапно Инки вспомнила слова комиссии о двух жертвах в Японии. - Хочешь верь, хочешь нет, но в Японии я убил подражателя, который расправился с беззащитной девушкой. - Тогда давай так, - голос Инки стал стальным. - Назовёшь в полиции местонахождение остальных четверых. Если информация подтвердится, тебе будут предложены определенные... привилегии. - Она сделала паузу. - Но если врешь, учитывая, что сейчас ты в здравом уме, тебя ждут жесткие меры. - Идет, - спокойно ответил Филипп. - И ещё момент, ты в Японии хотел вроде к девушке подойти, альбиносной внешности - А, эта красавица! - на его лице появилась странная улыбка. - Я просто рисовал прохожих, за небольшую плату или просто так. Во время рисования узнавал истории города и людей, чтобы найти цель. - Его голос стал методичным. - Затем я преследовал обидчика, доводя его до состояния паранойи, и только потом... устранял.       Инки молча слушала, анализируя каждое слово. Её пальцы машинально сжимали край сиденья, оставляя на потёртом кожзаме едва заметные вмятины. - А можно мне сразу некоторые привилегии? - голос Филиппа прозвучал неожиданно мягко, почти по-детски. - Ещё чего удумал? - её губы дрогнули в усмешке, но глаза оставались холодными. - Простая просьба. Не докладывать ничего... моим родителям.       Она медленно подняла бровь. В его голосе не было привычной язвительности - только странная, почти хрупкая серьёзность. - Просто... я не хочу, чтобы они знали. Всё.       Инки замерла. Где-то за иллюминатором проплывали облака, окрашенные закатом в багровые тона. Огурчик, свернувшийся у неё на коленях, лениво приоткрыл один глаз, словно оценивая ситуацию. - Хорошо, - наконец кивнула она. - Я постараюсь.       Уголки губ Филиппа дрогнули в слабой, но искренней улыбке.

***

      Самолёт приземлился в предрассветной мгле, словно сама тьма пыталась скрыть его прибытие. Когда конвой выводил Филиппа по трапу, его лицо было скрыто плотной маской из чёрного полимера: гладкой, без единого шва, с едва заметными отверстиями для дыхания. Новый указ о защите семей осужденных соблюдался неукоснительно: ни один кадр, ни одна случайная фотография не должны были выдать его черты. - "Не волнуйся, это ненадолго", - пробормотал один из охранников, затягивая ремни маски на затылке.       Филипп не ответил. Его вертикальные зрачки мелькнули в узкой прорези, будто оценивая, насколько этот аксессуар мешает периферийному зрению.       Огурчик, сидевший в переноске у Инки, беспокойно зашипел.

***

      Суд был коротким и безликим, как предписано новым указом. Никаких фотографий, никаких имён в прессе. Только сухие строки приговора, зачитанные монотонным голосом: "Особо опасный. Пожизненное. Контакты исключены".

***

      "Чёрный дельфин" встретил его ледяным молчанием.       Тюремные стены здесь помнили многих, но Филипп, а точнее его новое имя "Заключённый х-9" стал для них загадкой с первых минут. Охранники, привыкшие к крикам и браваде, насторожились, когда новый заключённый лишь был молчаливым и тихим. Когда его оставили в камере, он тогда смог снять маску и спокойно рассмотреть свою новую комнату.              Поначалу следователи лишь переглядывались, когда он рассказывал о пятерых подражателях. - Они режут не там, где нужно. Оставляют следы. Это... безвкусица, - его голос звучал искренне оскорблённым, словно речь шла о плохой подделке Рембрандта, а не о серийных убийствах.       Но когда в Хабаровске нашли первое подтверждение - тело с точно такими же надрезами, как описывал Филипп, в кабинет к нему стали приходить чаще.       Он сидел за столом, закованный в наручниках и в маске, его пальцы порой дёргались, будто чувствуя фантомные кисти. Перед ним раскладывали карты, фотографии, досье. - "Здесь", — он тыкал когтем в снимок заброшенного завода. - "Он любит железо. Режет по линиям сварочных швов. Глупец... металл ведь не чувствует".       Его прогнозы сбывались с пугающей точностью. Но даже тогда никто не осмеливался расслабиться.       Между допросами Филиппу разрешили рисовать. Бумагу приносили листами, карандаши - только мягкие, которые нельзя заточить. Охранники вначале сжимали электрошокеры, когда он слишком быстро водил по листу, но со временем привыкли. Его эскизы были... слишком живыми. На одном - Огурчик, свернувшийся клубком на тюфяке. На другом - Инки, её профиль угадывался в нескольких точных штрихах. Но чаще всего он рисовал окно. Не то, что было в камере (маленькое, с решёткой), а большое, панорамное, из их старой художественной школы.       Иногда, когда препараты ослабевали, он просыпался ночью от щелчков когтей по бетону. Хамелеон шевелился под кожей, требуя выхода. Тогда Филипп хватал карандаш и рисовал до дрожи в пальцах, пока Огурчик не заползал к нему на колени, шипя от беспокойства.       Утром на столе находили новые наброски. Подражателей ловили одного за другим.       Но никто, ни следователи, ни даже Инки, получавшая отчёты, не знал наверняка: Кто на самом деле их вычислил, Филипп... или Хамелеон? И что страшнее, его правда или его искусство.       А в камере, под присмотром верного Огурчика, бывший художник продолжал рисовать.