ночь на двадцатое мая

Сначала Яна кусала себе руки за вешалками в раздевалке, чтобы не заплакать на людях. Когда злилась, била одним запястьем по другому обезьяньи, и поглядывала на маленькие синячки, пока они не сходили. Дома стукалась локтями о края столешниц, стены, но реже, чтобы родители не услышали. На физкультуре увидела, как тонкие белые полосы мелькнули из-под рукава спортивной кофты одноклассницы. Другая одноклассница рассказывала о том, что всегда протирает бритву и кожу спиртом, чтобы ничем не заразиться, — из обрывка разговора. На уроке английского ее подруга царапала себя синим канцелярским ножом — на ее ранки ушло полпачки пластырей, Янка привела подругу к себе и суетилась вокруг, как курица-наседка, а после её ухода мучилась испанским стыдом за себя же. Теперь нож: канцелярский, но жёлтый и больше, с тëмно-серым пластилиновым пятном сзади. Продезинфицированный — спирта в доме не нашлось, и она ограничилась лимонным одеколоном. Умирать ей, конечно же, не хотелось, а чего хотелось — чёрт поймёт. Она приставила кончик скоса чуть выше запястья, где предплечье мягче и меньше видно вены, подержала его пару секунд, холодный, туповатый. Легонько провела, но крови не получилось. Соскребла белые чешуйки кожи лезвием плашмя со внешней стороны запястья, с рядом щелчков выдвинула полностью сегментированный, как насекомое, с блеском новой вещи нож, и снова протëрла ваткой. Придерживая большим пальцем, кончиком подцепила кожу на плече у бицепса и натянула её шалашик повёрнутым горизонтально лезвием, повела вперёд, пока та не порвалась. В тот день у нее закружилась голова так, что пришлось быстро присесть на краешек ванны, потому она больше себя не резала. Но в следующий раз перебороть страх вышло благодаря маленькому жульничеству: Яна отводила глаза, как перед уколом, прежде чем полоснуть. Обычно она выдавливала кровь из ранок и слизывала ее, или, чтобы расширить края пореза, оттягивала кожу подушечками пальцев. А одним вечером решила попробовать расширить ножом — казалось, ощутится это, как когда щекочешь белок глаза кончиком только вынутой из него же ресницы. Она медленно ввела лезвие чуть вглубь ранки, мало что было видно из-за накапливающейся в разрезе и стекающей в раковину крови, по коже шли алые полоски, щекотали вроде муравьиных усиков, путались в коротких светлых волосках. После, поморщившись от ощущений, ещё немного, а после — сразу на полпальца, лезвие провалилось с омерзительной лëгкостью. Так наступаешь мимо ступеньки, режешь мимо картошки по пальцу, прикусываешь язык со всей силы, захлопнув рот. Ощущение падения — то, что остановило бы импульс, не оказывается там, где должно. Мама спрашивает что-то из-за двери — текущий кран перебивает звук, и разбирает голос Яна только когда тот умолкает. “Яна, ты там не утонула?” Когда она вытаскивает нож, за ним виднеется что-то тëмное. Сквозь кожу это казалось веной. Похожее на голову пиявки, что-то скрывается под вновь накопившейся в расщелине кровью. "Сейчас выйду," выкрикивает она, надеясь, что из-за шума воды в ее голосе не угадываются внезапная слабость и тошнота. Осторожно трогает ранку подушечкой, влажно, тепло, зудит. Повинуясь порыву, продавливает её внутрь. И ещё глубже, ещё легче проскальзывает. Кончик пальца свободно шевельнулся, дохнуло подвальной прохладой. Озноб, что ли, или умирает. Со второй попытки, воспользовавшись влажностью крови, она вставила внутрь уже два пальца, указательный и средний. Стало больно, и безымянный не влез, зато когда Яна их вынула с мокрым чваканьем, смогла чуть раскрыть провалец и заглянуть внутрь. В жëлтом электрическом свете, тусклом и мелко моргающем, снова мелькнуло что-то тëмное. Сквозь расширившийся порез было не увидеть сосудов, жира, мышц, ничего из учебников биологии и картинок, которые в телеграмме размывают цензурой, только края ранки подряхлели и провисли сырой говядиной. Она включила на телефоне фонарик — на экране остался засыхать след от пальца, а чехол весь был испачкан ладонями. На нём даже пятна от протёкшей ручки стоически пережили мыло, соду и кипячение с лимонной кислотой по совету с пикабу, а это… Придётся выкидывать. Попыталась посветить внутрь, но телефон закрывал собой большую часть отверстия и мешал смотреть. Сделала фотографию со вспышкой, и там ничего было не разобрать — только блестело что-то внутри. Тогда она встала у зеркала, и кое-как, одной рукой управляясь и с телефоном, и с тем, чтобы удерживать рану раскрытой, поняла, что блестела противоположная стенка предплечья, плюс-минус полсантиметра толщиной. После она продырявила себе живот, ляжку, проковыряла пространство там, где должны быть рëбра и даже проткнула веко под самой бровью, и только подтвердила своё новое знание: ни сердца, ни мозга, не было даже костей. Изнутри тело полое.