И родителям покажи

      Пальцы Эллиота непослушные — возраст — медленно вкручивают деталь в пластиковое тело Мистера Картофельную голову.       Глаз никак не хочет занять нужное углубление, скрипит и смотрит нарисованным зрачком.       — Уф, — выдыхает Людвиг, давит.       Что-то внутри ломается, но глаз встаёт на место.       — Теперь второй, — с ним проще, нужно расположить правее носа.       Чего-то не хватает.       — Рта, — напомнил себе Эллиот, и потянулся за овалом-улыбкой.       Из всех предложенных тремя наборами вариантов он выбрал самую широкую — так правильно, так нужно и так было раньше.       — Нос, левый глаз, правый глаз, рот, — перечисляет Людвиг.       Никто за стеклом не подсказывает, он должен догадаться сам.       Восстановиться своими силами.       — Руки и ноги, — это так просто, как в песенке из динамиков Приюта.       Правая рука — ладонь в белой перчатке, щёлк.       Левая рука — сложенные в знаке мира пальцы, щёлк.       Правая нога — красный ботинок, щёлк.       Левая нога — зелёный ботинок, щёлк.       — Всё, — повернувшись к камере, Эллиот поднёс Мистера Картофельного голову к своей щеке, — Я закончил, — пластик вибрирует от ненастроенного голоса, трётся о ткань.       На экране монитора два лица.       Оба неправильные.       У Мистера Картофельной головы всё перемешано: вместо левого глаза — рот, нос на месте правой руки, нога левой рукой тянется вверх, из выемки для глаза торчит рука, глаз смотрит снизу и соседствует с другой рукой, а второй глаз — беззубый рот.       В прошлом отчёте похожая путаница, ещё один провал.       У Эллиота Людвига черты расползаются — трикотаж слишком плотно обтягивал грубый каркас.       Только тело можно было назвать удачным; угловатая половина, скрытая одеждой — все органы и «важные шестерёнки» находились в металлическом ящике под ним.       «Шахматный автомат от Playtime Co» — как заметил Лейт Пьер.       В отчёте была дважды обведённая отметка — «Объекту 1-0-0-6 нужна доработка».       И ниже: «Нужно уместить всё в теле — но так, чтобы оно перестало рваться к чёртовой матери и могло функционировать на публике».       Из динамика комнаты доносится писк, а потом голос:       — Хорошая работа, Олли.       — Спа-а-а-асибо, — ответ тихий и чужой.       На записи с образцом голоса Эллиота Людвига был артефакт — кто-то из сирот перебил его.       Хватило одного обрывка вопроса, чтобы запомнить.       И заметить — детский тон забавно сбивает собеседников с серьёзной мысли.       — На сегодня — всё.