...

С детства к чтению Рома питал особую страсть. Стоило ему выучиться читать, как отцовская библиотека стала подвергаться регулярным набегам. Книги проглатывались одна за одной, вне зависимости от автора, жанра, языка или объёма. Уже в девять лет Рома мог наравне со взрослыми обсуждать, чем тот или иной роман хорош, чем плох, что автор хотел сказать, а что сказал на самом деле. 1834 год Однажды, когда отца не было дома, Рома вновь пробрался в его кабинет. Подтащив стул к стеллажу с книгами, он заглянул на верхнюю полку, так как всё ниже стоящее он уже читал. Однако ничего интересного для себя он здесь не нашёл, одни лишь священные писания, так ещё и на иврите. С этим языком он знаком ещё не был, и начинать своё знакомство стоило явно с чего-то попроще. Рома собирался уже спускаться, чтобы взять что-то из уже прочтённого, как в последний момент заметил большой деревянный ларец, прикрытый картонкой с этюдом. Любопытство взыграло в мальчике, и он, став на самый край стула, взял ларец в руки. Тот оказался довольно тяжёлым. Рома не удержался и полетел на пол, в последний момент успев сгруппироваться, чтобы не упасть плашмя. С оглушительным грохотом ларец ударился о паркет и раскололся, лишившись крышки. Рома прикрыл рот рукой, чувствуя, как по телу разливается холод и оцепенение. Михаил Фёдорович жестокостью не отличался, однако подводить его Рома не любил, тем более что он не был уверен, насколько ценную вещь он только что сломал. Когда страх немного отступил, мальчик подобрался ближе к ларцу, мечтая, чтобы поломка была несерьёзной. Однако крышка не просто отлетела, она ещё и треснула. Тронь только — развалится на две половинки. Тут взгляд Ромы упал на содержимое ларца. Им оказались две книги, несколько писем и исчёрканная тетрадь. Решив, что наказания ему в любом случае не избежать, он взял один из томиков и открыл на первой странице. — “Руслан и Людмила”, — прочитал он вслух, а после посмотрел на имя автора: — А. С. Пушкин. Фамилии этой Рома, кажется, раньше никогда не слышал. Может, его книги под запретом? Или они могут скомпрометировать их обладателя, поэтому отец спрятал их. Но в таком случае, наверняка, он упрятал бы их в место понадежнее. Перелистнув страницу, Рома увидел, что текст представляет собой ровные строфы стихотворения. Прислонившись спиной к стеллажу, он положил книгу к себе на колени и начал читать. “Для вас, души моей царицы, Красавицы, для вас одних Времен минувших небылицы, В часы досугов золотых, Под шепот старины болтливой, Рукою верной я писал; Примите ж вы мой труд игривый!...” На долгий час всё вокруг растворилось. Вместо отцовского кабинета Рома оказался в чудесном месте, настоящей сказке, волшебной и завораживающей. Щёки мальчика то пылали от смущения, то бледнели от тревоги за героев. Когда Людмила вдруг не проснулась, а Руслан принял смерть от руки Фарлафа, из глаз Ромы выкатились несколько крупных слёз. — Так-так, кто тут у нас? — раздался вдруг совсем рядом отцовский голос. Рома вдруг осознал, что в кабинете совсем уже стемнело, а он неопределённое количество времени просто смотрит на последние строки поэмы. Подняв голову, он встретился взглядом с отцом. Михаил Фёдорович выглядел усталым, однако и следа сердитости не отразилось на его лице. Присев рядом с сыном, он взял в руки разбитый ларец, достал из него вторую книгу, покрутил её в пальцах, и на губах его расцвела грустная, светлая улыбка. — Кто такой этот Пушкин? — быстро спросил Рома, боясь, что, если начнёт говорить отец, он растеряет всю смелость. — Кто он такой? — Михаил Фёдорович задумчиво потёр подбородок. — Он был человеком большого таланта, способного изменить мир. Он был мне другом, пусть не близким, но дорогим. А ещё он был мятежником, — добавил он уже куда тише, мыслями, кажется, умчавшись в прошлое. Рома аккуратно закрыл “Руслана и Людмилу” и вернул её на место. Поняв, что на него не злятся, он взял тетрадку, всё же чужую переписку читать совесть ему не позволила бы. На тонких страницах теснились стихи, кривые рисунки и заметки. Рома просмотрел несколько разворотов, пока не наткнулся на стихотворение, озаглавленное “К Чаадаеву”. Слова: “Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы!…” очень ему понравились. От них пахло свободой, вызовом и чем-то запретным. — Жаль, что про него все поспешили забыть. Хотя и немудрено, император не любит вспоминать о том восстании. — Папа́, расскажите мне о нём, — попросил Рома, заглядывая отцу в глаза. — Прошу вас. Михаил Фёдорович потрепал сына по волосам, поднялся на ноги и поставил на стол ларец. Подобрав также обломки крышки, он и их убрал. Жестом поманив Рому за собой, он сказал: — Идём для начала на ужин, а то матушка уже, должно быть, заждалась. Ничего не оставалось, кроме как послушаться, однако весь ужин Рома не находил себе места. Он крутился, словно ему ежа на стул подложили, так что матушке даже пришлось сделать ему замечание. Отец на это лишь усмехнулся в усы и промолчал. Когда трапеза закончилась, Михаил Фёдорович прошёл в гостиную, где слуги уже распалили огонь в камине. Он устроился в кресле у разгорающегося огня, а Рома запрыгнул на диван, стоящий совсем рядом. Поджав под себя ноги, он во все глаза воззрился на отца в ожидании обещанного рассказа. Михаил Фёдорович недолго томил его, дождался лишь, пока служанка принесёт вино с бокалом. Сделав глоток ярко-красного напитка, он негромко заговорил: — Даже не знаю, с чего бы начать. Наверное, начну с начала, с детства. Он сделал ещё пару глотков вина и только после этого начал свой рассказ. Рома слушал, затаив дыхание. Он живо представлял себе и родительское имение, и царскосельский лицей, и блестящий Петербург, и Кишинёв, и Одессу, и Михайловское, хотя имел смутное представление, как все эти места выглядят. Однако ребенку вполне хватало собственной фантазии. Сам же Пушкин виделся ему героем, непонятым гением, изгоем. — …А в тысяча восемьсот двадцать пятом году умер Александр I, и закрутилось, завертелось. В Петербурге началось восстание. Бунтовщики собрались на Сенатской площади, и Пушкин был среди них. Невзирая на запрет, он покинул поместье и прискакал в столицу, а там… Что ж, от нечаянной пули никто не застрахован, ни солдат, ни генерал, ни поэт. — Но как же так?! — возмутился Рома. — Это плохой конец для истории! Во второй раз за вечер из глаз его полились слёзы. Он просто не мог поверить, что такой человек так нечаянно и так рано умер. Вселенская несправедливость обрушилась на его плечи в один миг. Он обнял себя за колени, уткнулся в них лицом и заплакал. Михаил Фёдорович оказался рядом, прижал сына к себе, погладил по голове, успокаивая. Когда Рома перестал вздрагивать от всхлипываний, отец поднял его на руки и отнёс в спальню. Он сам помог ему переодеться ко сну, уложил в постель и погасил свечи. — Бедный ребенок, — пробормотал он, выходя в коридор. — Не стоило мне его так расстраивать, он же не уснёт теперь. Слова его оказались пророческими. Рома долго крутился с бока на бок, и сон всё никак не мог взять над ним верх. Мальчик всё думал об убитом поэте, о его судьбе, о том, как бы она могла сложиться. Лишь в предрассветные минуты он всё же провалился в тревожную дрёму, да и та долго не продлилась. Ему снился сон. Он был кем-то маленьким, размером с собаку. Вокруг раскинулся лес, укрытый снегом, и каждый звук в нём мигом разносился на версты в стороны. Рома вдруг настороженно прислушался, навострив длинные уши. Где-то рысцой бежала лошадь, таща за собой что-то тяжёлое. Рома прижался к земле, а после в несколько больших прыжков приблизился к источнику звука. Остановился он на обочине дороги. Мимо него, словно его подстёгивала чья-то воля, промчался экипаж. В окне мелькнуло лицо, обрамлённое бакенбардами. Увидев Рому, человек вмиг побледнел. Прошла лишь пара секунд, и по округе разнёсся его крик: — Разворачивай! Мужик на козлах замедлил лошадь, обернулся на барина. Они обменялись парой слов, после чего крестьянин не без труда развернул экипаж. Так же быстро тот покатил обратно. Рома сделал попытку догнать его, однако успехом она не увенчалась, а в следующую секунду он проснулся. Стоило ему открыть глаза, как он соскачил с кровати и бросился в отцовскую спальню. Михаил Фёдорович к этому моменту уже проснулся и куда-то собирался. Увидев сына, он с беспокойством спросил: — Что-то случилось? — Я видел сон! — задыхаясь от бега, выпалил он, а после сбивчиво рассказал, как спас Пушкина. К концу своего рассказа он уже пожалел, что так поспешил с ним. Однако отец внимательно его выслушал, а после вдруг засмеялся. Рома почувствовал вдруг такую обиду, которую никакими словами описать у него не получилось бы. Михаил Фёдорович тем временем, отсмеявшись, заметил: — Вот Пушкин позабавится, непременно расскажу ему при встрече! Сегодня как раз намеревался пересечься с ним у графа Х...