...

Солнце зависло низко, будто боялось проскользнуть под горизонт и что-то пропустить. Беззубик скользил в воздухе с грацией тени, растянутой над водой. Позади, чуть правее — Громгильда, ритмичная, как пульс. Иккинг сидел, сжав колени, но с глазами, распахнутыми шире парусов. Он оглянулся — Астрид держалась сзади, её руки сжимали край седла. Она не визжала. Не пиналась. Не угрожала топором. Прогресс. Они пролетели через облако — и вдруг, как нож сквозь ткань, — перед ними открылся остров. Дикий. Без карт. Без флагов. Лес, как бушующий шторм, скалы, как застывшие волны. А в центре — кратер с озером, таким тихим, будто весь шум мира остановился на границе его берегов. Беззубик снизился и плавно приземлился на выступ у склона. Рядом, чуть позади, тяжело шмякнулась Громгильда — как всегда более прямолинейно. Астрид спрыгнула первой. Быстро, грациозно, будто каждый её шаг был частью тренировки. — Где мы? — спросила она, не оборачиваясь. — Не знаю. Беззубик сам выбирал маршрут. Обычно он не ошибается. Астрид окинула взглядом пространство: озеро внизу, переливающееся, будто живое; туман над лесом, в котором прятались неведомые существа. Это место не было частью карт. Оно было… частью чего-то другого. — Ты часто сбегаешь с драконом в неизведанное? — Каждый раз, когда отец подходит ко мне с серьезным разговором, поэтому каждый день. Он подошёл ближе. На лице — та нерешительность, которую он так старательно прятал за шутками. Беззубик выдохнул коротко, как будто сбрасывал с крыльев напряжение. Мягко растянулся в траве, прижав голову к земле. Веки уже начали опускаться, но он услышал, как Астрид и Иккинг начали говорить тише. Слишком тише. И слишком близко. Он одним глазом приоткрыл зрачок и, не двигая головой, повернулся к Громгильде. Та сидела поодаль, всё ещё настороженная, будто ждала сигнала к атаке, хотя на острове, кроме ветра и цветущего папоротника, не было ни одной угрозы. — Предлагаю уйти в другое место, пока не поздно, — пробурчал Беззубик, подтягивая себя на лапах и чуть толкнув Громгильду носом в бок. — Они сейчас начнут исследовать свои рты. А это… ну… не совсем в моём репертуаре. Громгильда повернулась к нему с ленивым прищуром. Один клык выглянул из-за пасти — типичный её взгляд: «Ты серьёзно?» Но фыркнула, и согласилась. Да, она привыкла к людям. Да, Астрид была «не худшим вариантом». Но их… ритуалы сближения всё ещё казались ей подозрительно нелепыми. ⠀ — Ты думаешь, они это делают ради выживания? — спросила она, поднимаясь и лениво потягиваясь, как кошка на четыре тонны. — Нет. Это уже что-то другое, — ответил Беззубик, не оглядываясь. — Сначала они просто хотели узнать, кто из них круче, потом — кто кого спасёт, а теперь… похоже, они просто хотят быть рядом. Даже если не знают зачем. Громгильда промолчала. Она не была мастером разговоров — особенно с другими драконами. Но Беззубик… он был другой. Умный. Быстрый. Немного странный. Очень странный. — Ты ведь один из первых, кто доверился человеку, — сказала она наконец, идя рядом с ним по поляне. — Несмотря на то, что он тебя ранил. Это… глупо. Или смело. Или и то, и другое. ⠀ — Скорее глупо, — ухмыльнулся Беззубик, — но знаешь, иногда глупость — это просто смелость без расчёта. Иккинг не всегда знает, что делает. Но он… верит. И иногда этого достаточно. ⠀ Они остановились у скалы, с которой открывался вид на долину. Солнце было уже на грани: висело над горизонтом, окрасив воду в цвета расплавленного янтаря. — И ты думаешь, мы долго так протянем? — тихо спросила Громгильда, не глядя на него. Беззубик не ответил сразу. Он сел, вытянув лапы вперёд, как всегда делал перед тем, как задуматься. ⠀ — Если он продолжит идти туда, куда идёт… — наконец сказал он. — Если она пойдёт рядом… если мы не станем снова монстрами в их глазах… ⠀ Он повернулся к ней, и в его глазах впервые за весь день не было игривости. Только усталое, взрослое понимание. — Тогда — да. Мы протянем. Больше, чем когда-либо раньше. ⠀ Громгильда кивнула. Один раз. Коротко. *** Всё началось незаметно. Сначала — просто вылазки. Обычные, предсказуемые, такие, каких уже было десятки. Иккинг и Астрид, увлечённые друг другом всё больше, поднимались в небо каждый день — в любую погоду, с любой причиной или вовсе без неё. Он говорил ей что-то, она кидала взгляд с приподнятой бровью, и через мгновение они уже были в воздухе, будто их тянуло небо, а не собственная воля. Громгильда, поначалу, воспринимала это как необходимость. Астрид шла — значит, и она шла. Без вопросов. Без выбора. Она привыкла быть рядом, привыкла выполнять. Таков был порядок: человек решает, дракон — следует. А Беззубик… он был частью этой картины. Всегда. Рядом. Плавный, непредсказуемый, смешной. Иногда раздражающий. Иногда — невозможный. Но почти всегда — первым, кто бросал взгляд в её сторону, как только Иккинг звал на полёт. Они были вместе слишком часто, чтобы это оставалось случайностью. Охота стала совместной. Игры — ежедневными. Бои — тренировочными, с равным азартом и почти детским вызовом. Он всё время что-то затевал: толкнуть хвостом, нырнуть в воду неожиданно, подставить подо льдом морду, изображая, будто тонет. Потом — выныривал с рыбиной в зубах и хохотал своим фирменным шипением, гордо вытягиваясь. Громгильда не сразу поняла, когда перестала видеть в нём просто союзника. Она ловила себя на том, что ждёт, когда он подлетит ближе. Что проверяет — идёт ли он рядом, если они взмывают в небо вчетвером. Что её раздражает, когда он слишком долго болтает с другими драконами — не потому что ревность, а потому что время уходит. Их время. То, что будто бы принадлежало им двоим. Он начал казаться ей чем-то большим. Не просто драконом, с которым приятно делить небо. Не просто Ночной Фурией, о которой столько говорили. Он стал похож на ответ на вопрос, который она даже не успела сформулировать. Это было странно. Даже противоестественно. Он — не её вида. Его движения были слишком мягкими, слишком изогнутыми. Он жил иначе. Думал иначе. Он часто смущал её — не словами, а отсутствием слов. Тонкими, почти незаметными жестами: когда уступал ей охотничью зону, когда притормаживал, чтобы она могла догнать, хотя прекрасно знал — не надо. Она пыталась объяснить себе это логикой: просто обстоятельства. Просто вынужденная близость. Просто совпадение характеров. Но ложь плохо приживалась. Особенно внутри. Всё изменилось в тот день, когда они остались вдвоём на скале. Солнце уже начинало опускаться за горизонт, бросая на землю густые тени, и небо переливалось от бледного золота к глубокому синему. Иккинг с Астрид ушли куда-то в долину — «вниз, на минутку», как они сказали. Минутка растянулась. Громгильда лежала на животе, лапы поджаты, крылья аккуратно сложены вдоль тела. Спокойствие. Молчание. Почти медитация. Беззубик подошёл не сразу. Не громко. Он опустился рядом, чуть сбоку, так, чтобы между ними осталось расстояние ровно в дыхание. Не ближе. Не дальше. Они ничего не сказали. И не нужно было. Она чувствовала, как его бок поднимается в такт её собственному дыханию. И впервые за долгое время её не тянуло разорвать тишину фырканьем, резким рывком или упрямым уходом. Она просто лежала. И рядом лежал он. И в этом «рядом» было слишком многое. Слишком спокойно. Слишком важно. Громгильда не смотрела в его сторону. Но знала — он смотрит. Чувствовала взгляд, как чувствуют тепло костра спиной, когда ещё не повернулся, но уже знаешь — обжечь может. Она боялась этого. Боялась, что если посмотрит — увидит в его глазах или слишком мало… или слишком много. Слишком мало — и всё, что она чувствует, окажется её ошибкой. Слишком много — и она больше не сможет делать вид, что ничего не происходит. Она оставалась недвижимой, притворяясь, что всё как всегда. Что это просто вечер. Просто отдых. Просто дежурство двух драконов, которых временно оставили. Но внутри всё сжималось. Не от страха. От того, что это чувство — живое. Тёплое. Осторожное, как крыло над яйцом. Она не знала, что будет дальше. Не знала, видит ли он её так же, как она начала видеть его. Но одно стало ясным: Беззубик больше не был просто драконом, с которым хотелось летать в облаках. Он стал тем, с кем хотелось оставаться на земле. И это пугало сильнее, чем любой человек с топором. *** На новом острове жизнь шла спокойно. Шум людей, запахи металла и пороха остались в прошлом. Теперь воздух был чист, как дыхание после бури, и звуки вокруг — только крылья, волны и редкое ворчание тех, кто снова спорил, кому сегодня охотиться первым. Громгильда быстро привыкла к новому ритму. Ей всегда было проще жить в тишине, без лишних слов и человеческой суеты. Здесь каждый дракон знал своё место, не нуждаясь в приказах. Всё шло так, как должно. Но именно тишина стала предательницей. Потому что в ней было слишком много времени, чтобы думать. И думала она, конечно же, о нём. Беззубик почти всегда был рядом. Иногда сам, иногда с Иккингом, но теперь чаще — один. Свободный. Лёгкий. Оживший по-настоящему, с той искрой в глазах, которую редко можно было увидеть в тесных границах человеческой деревни. Они летали. Они охотились. Всё ещё — вместе. Всё так же. Казалось бы. Но теперь — они были не одни. Теперь другие драконы тоже начали смотреть. И видеть. Сначала это были намёки. Тонкие, скользкие, как утренний туман. Кто-то случайно говорил: — Ну, раз твоя Астрид с его Иккингом… — …то, по логике, и вы уже почти семья, нет? — Хотите, мы вам гнездо построим? Местечко вон там, на южной скале, никто не трогает. Они смеялись. Всегда смеялись. Беззубик — громче всех. Он шипел от смеха, бил хвостом по земле, отвечал: — Мы? Да вы что! Она меня сожрёт, если я слишком близко подлечу. И каждый раз, когда он отмахивался так легко, так беззаботно, Громгильда чувствовала, как в груди что-то меняется. Не резко. Не болезненно. Но как будто трескается. Потихоньку. По миллиметру. Она не отвечала на подколы. Никогда. Сидела молча, каменная, с маской равнодушия. Но внутри — ждала. Не подтверждения. Не признания. Просто… одного его взгляда. Одного: «а вдруг это не шутка?» Одного: «а если бы да?» Но он всегда смеялся. Возможно, он правда ничего не чувствовал. Возможно, он чувствовал — и боялся. Возможно, ему просто было удобно так: весело, легко, ни к чему не обязывает. А она? Она начала ненавидеть шутки. Потому что каждый смешок от других драконов теперь звучал для неё, как удар в спину. Потому что теперь уже все знали, и знали — до того, как она сама поняла, как глубоко увязла. ⠀ Потому что теперь уже не было пути назад. *** Они снова были в небе. Это был один из тех ленивых, изнуряющих дней, когда даже ветер казался уставшим. Воздух стоял плотной, вязкой массой, будто море из прозрачного меда. Каждый взмах крыла ощущался как усилие — не ради скорости, а просто чтобы не соскользнуть обратно вниз. Лететь в такой день было не подвигом, но чем-то почти интимным: медленным, сосредоточенным, настойчивым. Громгильда не просто летела. Она наблюдала. За тем, как Беззубик двигался рядом, как его крылья разрезали воздух с точностью музыки, как он сбрасывал высоту на доли, чтобы лететь чуть ниже неё, подстраиваясь под её темп, как будто играл по её партитуре. Это не был патруль. Это был танец. Без ритма, без дирижёра, но в идеальной синхронизации. Когда они пролетали над водопадом, внезапный порыв ветра, ударивший снизу, подбросил её крыло, нарушив баланс. На миг она потеряла контроль — не критично, но достаточно, чтобы сердце укололо тревогой. Беззубик среагировал раньше, чем она успела восстановиться. Он вытянулся в воздухе, как щит, и занял позицию чуть впереди, заслоняя её от потоков. Он оставался рядом ещё долго после того, как опасность миновала, будто не доверял ветру, будто защищал не просто тело — а её, целиком. Позже они приземлились в привычной точке у подножия скалы — там, где мох рос особенно густой, а запах сосен смешивался с запахом тёплых камней. Это было их место. Неофициальное, никому не принадлежащее, но каким-то образом — общее. Беззубик улёгся первым. Свернулся клубком, вытянул передние лапы, лениво тряхнул хвостом, не глядя на неё, и произнёс с той небрежной заботой, которую он всегда пытался замаскировать под скуку: — Ты быстрее устаёшь, когда летишь низко. Это не про скорость — это про дыхание. Надо дышать иначе. Он не смотрел на неё, но она знала — он видел всё. Он чувствовал каждое её движение. Он запоминал. И, что важнее всего — он беспокоился. Громгильда подошла ближе, опустилась рядом. Не вплотную — нет, ещё нет. Но ближе, чем обычно. Ближе, чем позволяла себе раньше. И тогда он сделал нечто, что не укладывалось в их прежние шаблоны. Он медленно, почти невзначай, положил хвост рядом с её. Не коснулся. Не переплёл. Просто оставил его на том же уровне, в том же направлении — как будто они были одной линией, одним вектором. Не случайность. Не ошибка. Намёк. Приглашение — не торопливое, не настойчивое, а терпеливое и тихое. Она не шевельнулась. Не обернулась. Не выдала ни единого звука. Но внутри всё замерло, будто её кости стали из стекла, а дыхание — хрупким паром. Её сознание металось между объяснениями: «случайность», «усталость», «места больше нет». Но сердце — сердце знало. Он заметил. Он знал, что делает. И, может быть… совсем может быть… он чувствует так же. *** Суета на острове началась внезапно. Словно кто-то встряхнул воздух — и все запахи перемешались, все голоса стали резкими, дергаными. Люди бегали, кричали, тащили цепи, заколачивали ворота. На заднем плане надрывался Стоик — громко, чётко, с воинской привычкой быть услышанным даже сквозь бурю. — Закрыть ангары! Немедленно! Никто не вылетает! — голос его грохотал, как скалы в шторм. Громгильда стояла у самого входа, как всегда немного в стороне, чуть ближе к свету, чуть дальше от людей. Она чувствовала напряжение в воздухе — остро, спинным хребтом. Что-то случилось. Что-то важное. Но всё внимание людей было сосредоточено друг на друге, никто не смотрел на неё, никто не объяснял. Её глаза уже искали его. Он должен был быть рядом. Всегда был рядом. Он не исчезал без слов. Не исчезал от неё. Но в небе его не было. У ангаров — тоже. Ни звука. Ни тени. Ни знакомого шипения. И вдруг — звук. Резкий. Вырванный из тишины. Шум стремительного взлёта, вибрация воздуха, хлёсткое дыхание крыльев. Она повернулась. И увидела его. Он мчался прямо к выходу — Беззубик, с Иккингом в седле, словно тень, разорвавшая утро. Взгляд — вперёд, движение — резкое, решительное, наотмашь. Они взмывали к выходу, пока ворота ещё были не до конца опущены. И в тот момент, когда он пролетал мимо неё, когда ветер от его крыльев ударил в грудь, он не посмотрел. ⠀ Ни на неё. Ни на других. ⠀ И через секунду — грохот. Ворота захлопнулись с металлическим лязгом, как замок на клетке. Громгильда не сразу поняла, что произошло. Всё случилось слишком быстро. Но её тело уже метнулось к запертому выходу, когти вонзились в землю, грудь напряглась, будто что-то внутри нее рвалось наружу. *** Бой закончился. Остался только гул. Не военный — не крики, не свист стрел, не грохот крыльев, врезающихся в тела. А другой — тягучий, глухой, как если бы само небо растянулось над землёй, поглощая все звуки, оставляя только пустоту. Это был гул после победы, в которой не было ликования. Громгильда стояла в тени скалы, высоко, там, где ветер не щадит, а солнце касается камней с неохотой. С этой высоты она видела всё: как драконы один за другим начинали возвращаться к себе, к миру, к жизни. Они вновь учились быть собой — в играх, в рыке, в легких толчках крылом друг друга у костра. Всё начинало обретать привычный ритм. Всё, кроме неё. Её взгляд искал только одного. И когда он появился — она узнала его сразу. Беззубик шёл по склону, как будто нёс на себе не только вес битвы, но и все дни, что были до неё. На его спине сидел Иккинг — уже без шлема, с поднятым лицом и глазами, в которых не было юности. Только усталость и то особое молчание, которое остаётся после тех, кто слишком многого потерял, чтобы сразу радоваться. Но она не смотрела на мальчика. Она смотрела на того, кто шёл под ним. Беззубик держался иначе. В нём не было прежней неуверенности, как раньше, когда он пытался понять, кто он — зверь, оружие, друг. Он стал вожаком. Не по праву силы, а по праву верности. И Громгильда хотела быть первой, кто это признает. Она медленно спустилась с уступа — грациозно, будто каждое её движение было частью обряда. Не из гордости. Из уважения. Из той редкой нежности, что сохраняется, даже когда сердце уже не надеется. Она не знала, что скажет, когда подойдёт. Может быть, просто ткнётся мордой в его бок. Может, сядет рядом, не говоря ни слова — как раньше, когда они могли сидеть вдвоём часами, просто дыша рядом. Ей не нужно было многого. Только быть рядом, хотя бы на миг. Хотя бы раз. Но когда она подошла ближе — он уже смотрел в другую сторону. Беззубик стоял рядом с другим драконом — Грозокрылом. Тот был спокоен, монументален, как каменная тень. Один из тех, кто казался вечным. Один из тех, кто не нуждается в словах, чтобы внушать уважение. Громгильда узнала его — дракон из логова матери Иккинга. Мудрый, старше, с иным весом в каждом движении. И всё же — в тот момент он казался ей ледяным. Беззубик слушал его внимательно. Стоял ближе, чем стоял когда-то к ней. Его тело — расслабленное, чуть наклонённое — говорило о доверии. О том, что он здесь не по обязанности. Он сам захотел быть рядом. Они двигались синхронно, как будто уже летали вместе. Как будто уже прошли что-то, чего она не видела. Громгильда остановилась в нескольких шагах. Этого оказалось достаточно, чтобы понять: она пришла слишком поздно. Он не обернулся. Не заметил. А может — не захотел замечать. Она стояла, и в горле у неё не было слов. Хотя хотела сказать что-то простое — «Ты справился», «Я горжусь тобой», «Ты стал вожаком». Но всё это теперь звучало как эхо из прошлого, которому никто не отвечает. Не потому что не слышит. А потому что уже живёт в другой тишине. Беззубик чуть кивнул Грозокрылу, тот ответил тем же. Это движение — короткое, как взмах крыльев — было прощанием, признанием и союзом одновременно. И именно в этом движении Громгильда поняла всё. Он больше не принадлежал ей. Он стал чем-то большим. Тем, что не включает в себя прошлое. Тем, где ей не было места. Она не отвернулась. Не ушла с гордо поднятой головой. Она просто стояла и смотрела. Спокойно. Тихо. С принятием. Потому что боль прошла. Осталась только пустота. И уважение. К тому, кем он стал. *** Жизнь на острове постепенно возвращалась к привычному ритму. Люди чинили сломанные дома, драконы снова наполняли небо, и в воздухе, казалось, снова чувствовался тот самый запах мира — немного дыма, немного рыбы, немного облегчения. Громгильда старалась влиться в это новое спокойствие, убедить себя, что всё стало как прежде, что вот-вот и её мир снова встанет на место. Она возвращалась к знакомым маршрутам, летала вдоль скал, с привычным упрямством охотилась — почти нарочно, чтобы показать, что она всё ещё сильна, всё ещё та, кем была до битвы, до ледяной тишины, до пропавших дней. Она искренне верила, что всё вернётся. Что Беззубик — её напарник, её голос в ветре — вновь будет рядом, с тем же озорством в глазах, с той же мягкой насмешкой в шипении, с тем же крылом, которое накрывает, если вдруг становится слишком холодно. Но он был другим. Не чужим, нет — он всё ещё был тем же Беззубиком, просто теперь его энергия была направлена в другую сторону. Он всё чаще бывал с Грозокрылом. Они тренировались вместе, вылетали на долгие разведки, обкатывали новые манёвры. Каждый раз, когда она видела их вдвоём, как синхронно они взмывали вверх, как выстраивали новые фигуры в воздухе, что-то внутри неё медленно, но уверенно стиралось. Не горело. Не болело. Именно стиралось — как след когтя, размытый дождём. И всё бы ничего, если бы он хотя бы говорил. Не извинялся, не объяснялся — просто говорил с ней, как раньше. Но вместо этого он каждый раз рассказывал о Грозокрыле. — У него четыре крыла, ты знала? — говорил он, весело, с азартом в голосе, не замечая, как её взгляд становится всё более отстранённым. — Они могут складываться отдельно друг от друга. Это даёт ему маневренность в вертикальных потоках, он буквально плывёт по воздуху. Я пытался повторить — и почти получилось. Почти. Он говорил это так, будто делился радостью. Будто по-прежнему знал: она — та, кто его поймёт. Та, с кем можно делиться. Та, кто слушает и важна. Но Громгильда слушала — и молчала. Потому что не могла найти слов, которые бы не звучали либо жалко, либо слишком громко. Её присутствие теперь было удобной тенью: она рядом, она не мешает, не спорит, не просит. Значит, всё в порядке. Он рассказывал, а она смотрела, как его взгляд снова и снова уходит куда-то мимо, будто ищет другого собеседника. Она слышала его смех, но он не был ей адресован. Он шутил — но не ради неё. Он взлетал — но не дожидаясь, чтобы полететь с ней рядом. Иногда Астрид с Иккингом вновь поднимались в воздух, как раньше. И тогда она, по привычке, ждала, что и он предложит ей сделать то же — как прежде. Но он лишь взмахивал крыльями и уносился за Грозокрылом. Громгильда не злилась. Она даже не обижалась. Она просто стояла, наблюдала и чувствовала, как всё, что было между ними — всё то, что не имело имени, но имело вес — ускользает. Не потому что его кто-то отнял. А потому что он перестал его удерживать. И всё, что оставалось ей — это делать вид, что ей тоже хватает этих разговоров. Что она не замечает, как молчит всё дольше. Что она не слышит, как в его голосе всё реже звучит её имя. Что она не чувствует, как место рядом с ним — стало пустым. Хотя он и стоит совсем рядом. *** К тому моменту, когда всё начало меняться, Громгильда уже не питала иллюзий. Отношения с Беззубиком остыли не резко, а медленно, как угли в очаге, где давно никто не пытался разжечь огонь. Она не обсуждала это с другими, но всё на острове знали — между ними теперь пролегла тонкая, холодная трещина. Не вражда, не обида — просто каменная тишина, упрямая, как скала, не желающая сдвинуться с места. Они больше не летали вместе. Не охотились, не сидели рядом в тени деревьев, не обменивались короткими взглядами, в которых раньше жила тёплая ирония. Теперь, если их пути пересекались, Громгильда отводила глаза. А если и случалось встретиться взглядом — её молчание было таким резким, что казалось, будто воздух между ними трескается. Она больше не ждала приглашения. И он не делал шагов навстречу. Однажды, когда Беззубик собрал утренний круг драконов и начал раздавать указания — всё так же уверенно, спокойно, как будто ничего не произошло — она не выдержала. Слова вырвались раньше, чем она успела их прикусить. — Что, теперь ты не только лидер, но и пророк? — язвительно бросила она, не скрывая ни усталости, ни раздражения. Вся стая замерла. Кто-то замер, кто-то насторожился, кто-то даже с интересом уставился на них, чувствуя запах грядущего конфликта. Но Беззубик не вспылил. Его ответ был ровным, отточенным, почти ледяным. — Не забывай, кто тут вожак, — произнёс он, даже не глядя на неё. Она лишь усмехнулась и слегка наклонила голову, но в её взгляде сквозила боль, которую она больше не пыталась прятать. Он говорил, как будто титул вожака даёт ему право забыть, кто был с ним, когда он ещё только учился быть собой. Забыл, с кем делил долгие ночи молчания, когда никто больше не знал, что он не только сильный, но и уставший. Но настоящая трещина возникла позже. Тогда, когда в их небе впервые появилась она — Дневная Фурия. Громгильда никогда раньше не видела, чтобы Беззубик терял себя. Он мог быть глупым, упрямым, дурашливым — но всё это всегда было игрой. Под игрой пряталась собранность, расчёт, ясность. Но теперь… всё исчезло. Как будто вместе с той белоснежной тенью в его мир ворвался какой-то новый ветер, сметающий всё, что было до него. Он начал вести себя так, будто скинул с себя прежнюю кожу. Прыгал, как щенок, устраивал нелепые танцы, исчезал среди деревьев на долгие часы, оставляя после себя лишь пыль и след когтей на земле. А по ночам — он просто пропадал. Не уходил охотиться. Не отправлялся в разведку. Он просто… исчезал. И возвращался под утро — с усталым, мечтательным взглядом и тем самым идиотским полупьяным выражением морды, которое появлялось, когда кто-то был по-настоящему счастлив. Громгильда молчала. Наблюдала. И понимала. Всё слишком ясно. Он не говорил, где был, и не объяснялся. Но глаза выдавали всё. Он смотрел в никуда — потому что в голове его были не карты, не битвы, не стратегия. Там была она. Дневная. Белая. Молчаливая. Летящая мимо, словно мираж, но оставляющая за собой оглушительное эхо. Он начал говорить о ней. Не Громгильде. Не их охотах, не воспоминаниях, не том, как они вместе гоняли Смертокрыла в прошлом месяце. Он говорил о ней. О том, как она исчезает в воздухе, как её крылья почти не слышны, как лунный свет ложится на её спину. Как она смотрит. Как она дышит. Сначала Громгильда хотела списать это на увлечение. Новый запах. Новый силуэт. Инстинкт. Что угодно. Она сама не раз испытывала интерес к кому-то другому — и он проходил. Но этот взгляд… Этот огонь в глазах Беззубика был не временным. Это было что-то новое, настоящее, и потому — болезненное. Он смотрел на Дневную Фурию так, как никогда не смотрел на неё. Там не было привязанности. Там была чистая, необузданная, безрассудная любовь. Жгучая, как пламя в груди. И в этот момент, сидя в одиночестве у обрыва, Громгильда впервые позволила себе признать правду. Не обвинить. Не страдать. Просто понять: всё, что между ними было — тепло, поддержка, близость, долгие прогулки, ночные разговоры, даже боль — всё это не было любовью. Это была дружба. Это была преданность. Это было одиночество, временно разделённое на двоих. Но пламя… Пламя он унёс к другой. Громгильда никогда не доверяла Дневной Фурии. Её молчание не было тем же молчанием, что бывало у Беззубика — полным смысла, чуть насмешливым, живым. В Дневной было что-то… отстранённое. Слишком резкое. Слишком дикое. Она казалась не просто настороженной — она была готова к бегству, к нападению, к исчезновению при первом намёке на угрозу. Даже Иккинг — человек, которому Громгильда доверяла почти так же, как своему всаднику — даже он не мог приблизиться к ней без того, чтобы та не вздрогнула или не исчезла, будто тень под солнцем. И Громгильда долгое время видела в этом опасность. Она наблюдала издали. Видела, как Беззубик терпеливо пробивал барьеры, как подстраивался, как учился говорить на её языке — языке молчаливых жестов и резких движений. Видела, как он становился иным — мягче, глупее, счастливее. А потом настал день, когда всё изменилось. Дневная Фурия спасла Иккинга. Громгильда видела всё своими глазами: как та, кого она так долго считала дикой, чужой, не доверяющей даже малейшему прикосновению, вдруг сделала невозможное. Прыгнула навстречу угрозе, зная, что может не исчезнуть. Не скрыться. Что может погибнуть. Но она не побежала. Не отвернулась. Не улетела. Это не был импульс. Не был животный страх или побуждение. Это было решение. Настоящее, сознательное, смелое. А потом Беззубик бросился следом. Летел, не оборачиваясь, будто весь мир позади больше не имеет значения. И в этот момент Громгильда вдруг осознала, что внутри неё больше нет боли. Её не рвало изнутри, не жгло обида. Напротив, в сердце расползалось тихое, немного тёплое чувство. Оно было похоже на первый луч весеннего солнца после долгой северной зимы — когда снег ещё лежит на скалах, но ветер уже пахнет свободой. Она смотрела на них — на Беззубика и Дневную Фурию, — как они взмывали в небо, сплетающиеся в полёте, свободные, слаженные. Это был не просто бег вдвоём. Это был выбор — быть вместе. Быть одним дыханием. И в этот момент Громгильда окончательно поняла: то, что было между ней и Беззубиком, — не история любви. Это была история пути. Они были вместе тогда, когда оба не знали, кто они. Когда учились быть рядом с людьми. Когда теряли, ошибались, росли. Она была его поддержкой, когда он не знал, как вести за собой. Он был её тенью, когда она боялась идти одна. Но всё это осталось в прошлом. И теперь, когда он больше не ищет себя, когда нашёл то, к чему стремился, она больше не чувствует себя покинутой. Она чувствует, как неожиданно легко стало дышать. Да, внутри всё ещё тлела лёгкая зависть — не злая, не к Дневной Фурии, не к их связи. А к самому Беззубику. К его счастью. К его целостности. Он больше не метался. Не оглядывался. Не боялся, что потеряет кого-то, потому что теперь у него было то, что нельзя потерять без собственной воли. Когда драконы начали собираться в последний полёт, когда Иккинг и остальные стояли на утёсе, прощаясь, Громгильда стояла в стороне. Не пряталась — просто не хотела быть в центре. Она наблюдала. Ветер шевелил её гребень, солнце било в глаза, но она не моргала. Она смотрела, как Беззубик и Дневная взмывают вверх, как их тела скользят по небу в синхронной дуэли, как за ними устремляются остальные, и в лицах тех, кто остаётся, смешиваются грусть и надежда, страх и уважение. Она сделала шаг вперёд. Камень под лапами был горячим от солнца, как всегда. Знакомый. Твёрдый. Надёжный. Но больше — не её. Ни один остров не может удержать того, кто хочет в небо. Громгильда расправила крылья. Они были сильнее, чем когда-либо. Не потому что она тренировалась. А потому что теперь не держалась за то, что тянуло вниз. Один взмах — и всё исчезло. Уступ, берег, люди внизу. Ветер встретил её, как старый друг: не ласково, но честно. Его сила подхватила её, понесла вверх, туда, где не было границ, не было стен, не было тех, кто решает, кому летать, а кому ждать. Она догнала стаю. Беззубик заметил её почти сразу, обернулся. Их взгляды встретились — без слов, без боли. В нём не было раскаяния. Но было понимание. Он не знал, что сказать. И не стал ничего говорить. И правильно сделал. Она не нуждалась в его словах. Теперь — уже нет. Стая поднималась выше. Ветер под животом, солнце в глаза, мир внизу становился всё дальше и дальше — как сон, который когда-то казался жизнью. И Громгильда улыбнулась.