День 3. Ответы?

30 декабря 1998 года. Хотел бы я вам похвастаться, насколько охренительно спать на действительно мягкой кровати. Наконец-то выспаться. Проснуться, потянутся и, не имея никаких важных планов на день, завернуться с головой в одеяло и сладко лежать в полудреме, ожидая приглашения на завтрак. Но, логично понимая из сослагательного наклонения, мне этого сделать не удалось. Хотя кровать действительно оказалась мягкой и удобной, невзирая на понурый вид. Немалых усилий мне стоило привести надтреснутое моральное состояние в стабильное. Без окклюменции я просто не имел понятия, как с этим бороться. Ведь с ней было удобно — взял и отключил чувства. Нужные, ненужные — не важно. Превратился в робота, выполняешь функцию, живешь по уставу. И какого черта это говно полезло в голову так не вовремя? Еще и вместо спасибо (ой, ладно, я бы в жизни не сказал ей спасибо, но мог бы хотя бы промолчать) наехал на Грейнджер. Удивительно, что она не выставила меня догнивать за дверь в ту же минуту. Потому что я бы поступил именно так. И когда я только успел активировать подписку на Грейнджеровское милосердие? До рассвета я силился найти ответы. Вопросов было немало, а вот факты, на которые можно было бы опереться и прийти к выводам, стремились к нулю. Итак, первое (и, возможно, самое главное) неизвестное — почему окклюменция перестала работать. Нет, понятно, эта шняга на ноге блокирует ее применение и все такое, но какого черта барьеры, выстроенные ранее, терпят крушение? Насколько мне известно, так быть не должно. Хорошо, допустим, что я физически ослаб (все-таки промерзнуть до костей, не есть сутки, оставить здоровый опорно-двигательный аппарат на дороге и пережить маггловское вмешательство в свой некогда волшебный организм — это вам не в Лорда экспеллиармусом запустить. Тут еще нужен талант так встрять), и не смог достаточно сконцентрироваться. Тогда почему браслет не заблокировал выброс магии? Ведь даже на подготовительном этапе он есть. А значит, мой модный аксессуар должен был вновь пустить заряд. Странновато. Вторая, и не менее интересная задачка — что делает Грейнджер в этой забытой Мерлином и уборщицей помойке? По моим данным, она весьма преуспевающая ведьма, работает на приличной должности в министерстве, еще и наверняка доплаты получает, как героиня войны. Неужели ей этого недостаточно? Или есть другие причины? Есть и третий момент. От упоминания о котором хочется на ходу выбросится в окно Хогвартс-эксперсса, в полете застреливаясь. Где мне взять инструкцию? На лоха существовать не прокатило, это я уже понял. Ну и еще много-много чего. Но вы же помните, да? Моя традиция. Будет весьма некультурно предавать этот обычай, учитывая, что он — единственное, что осталось в моей настоящей жизни постоянного. Я еще какое-то время пытался размышлять логически, а потом плюнул нахрен и лег спать. К черту все. Пора заканчивать этот бесконечный день. *** Настырная возня за дверью грубо нарушила мои планы на выспаться. Как стадо мозгошмыгов, надоедливо снующих из угла в угол по уютному кладбищу моих воспоминаний, кто-то шумит, шумел и продолжает шуметь. На обостренный слух это действует раздражающе. Я с нервным рыком схватил подушку и зажал ею уши. — …черта? — …мне…оставить? — Да! У источника звука сломалась ручка громкости и я начинаю улавливать бо́льшие отрывки слов. — …не гуманно…человек! — Ты… Гермиона! Нам…проблем. А вот тут-то я уже вынырнул из-под подушки и начинаю прислушиваться. Один голос совершенно точно принадлежит Мисс-я-все-знаю, а второй… мужской. Пока не могу идентифицировать его владельца. — Я…разберусь…лезь! — Ты…детях! Он… Как и подобает истинному слизеринцу, то, что знать мне не положено, узнать нужно обязательно. Вопреки здравому смыслу я приподнимаюсь на кровати и сосредоточенно ловлю обрывки фраз. Интересно, о чем эти двое спорили? И кто второй участник? Как давно он здесь? Черт, все еще недостаточно четко слышно. Сон как рукой сняло. Опускаю ноги на пол, готовлюсь как можно тише подкрасться к двери. И как только опираюсь на зашитую ногу, она предательски подкашивается, и я с грохотом валюсь на пол, совершенно точно обнаруживая себя перед участниками конфликта. Браво, Малфой. Какой полет! Какая грация! Как у тролля. — Что я и говорил! — зато теперь отчетливо слышу целую фразу грубого мужского баритона и следующий за ним испуганный надрывный визг. Мои глаза округлились. Какого…? Это еще что такое? — Гермиона, там кто-то есть! — слышу писклявый детский голос за стеной. Уверен, что именно за стеной, потому что каждое слово за пределами этой картонной коробки удается четко различить. Теперь мои глаза готовы сделать ручкой и покинуть глазницы. Тут живут дети? Охуеть. Много? Чьи? Громкий топот ног. Уже более тихий и спокойный голос Грейнджер. Бубнеж мужского участника диалога. И стеносодрогающее «бабах» от входной двери. Доброе утро, блять. *** — Завтрак. — Грейнджер зашла и устало опустила поднос со скверно пахнущим хрючевом на стол. Очевидно, она тоже не выспалась, а утренний театр абсурда и вовсе отправил в пешее эротическое любые зачатки ее хорошего расположения духа. — Мм. — я даже не стал дерзить, дабы не усугублять. Что это, Малфой? Совесть очнулась от летаргического сна? С каких это пор? — Как нога? — она зевнула и пальцем указала мне развернуться. — Сложила свои полномочия и ушла в отставку. — злюсь на самого себя. Почему мне так необходимо доводить ее? Но ногу все-таки продемонстрировал. Именно необходимо. Я не могу общаться с ней как с равным собеседником. А мое благородство не безгранично, его запаса хватает только на одну фразу. Снова поднимаюсь на локтях и опускаю ноги, чтобы пройти к столу и оценить по самым строгим стандартам Мишлена что это там такое отвратительное приволок для меня Гриффиндор. Интересно, не отравлено? — Тебе нельзя вставать, Малфой. — она качает головой, критически оценивая мое состояние. — Швы могут разойтись. О нет, очередного измывательства над ногой я не готов пережить. — Тогда корми меня. — бросаю ей вызывающе, ожидая реакции в духе: «да ты, беспомощный кальмар, сам поесть не можешь?». Но она лишь устало пожала плечами и села на табуретку. — Открывай свой грязный рот. — с усмешкой она черпает ложкой дымящуюся жижу и подносит ко мне. Чертики в моих зрачка радостно заплясали победный танец. Моим же оружием? Умеешь, когда хочешь. — Кто бы говорил пр… — не успеваю договорить. Ложка бесцеремонно врывается мне в рот, выгружая безвкусную субстанцию. Мое лицо кривится от восторга. Походу, те кулинарные шедевры в яме готовили по такому же рецепту. Какая мерзость. — Что, Малфой, от здорового питания скулы сводит? Аристократы не едят на завтрак овсянку? — смеется садюга. Но почему-то, мне становится теплее от того, что я смог поднять ей настроение. Пускай и таким не самым очевидным способом. — Вообще-то она очень полезная. — Да я сейчас просто обосрусь от изобилия витаминного комплекса. — бубню с кашей за щекой, обдумывая, в какой момент лучше начать задавать вопросы. Она искренне улыбнулась и потянулась за добавкой. Удивительно осознавать, что мой помойный юмор способен вызвать в ней не только вспышки ярости. — Ты живешь тут не одна? — выдерживаю паузу и начинаю допрос. Решаю зайти издалека. Очень издалека. — Да. — ее лицо снова приняло безучастное выражение лица, а плечи поникли. От недавней улыбки не осталось и следа. — Сегодня я услышал крик ребенка. — слишком прямолинейно, но у меня больше нет сил разгадывать ребусы. — Твой? Она молча уставилась в пол, не собираясь отвечать на этот вопрос. — Благодарю за развернутый ответ. — до хруста сжимаю челюсть и тараню ее дальше. Мне нужен хоть клочок информации. Хотя больше всего меня интересует не эта ее часть. — Кто еще был здесь утром? Она закусила губу и поднялась. Хотя мое хрючево все еще томилось в ожидании быть опущенным в полупустой желудок, помогать мне с трапезой она явно больше не планировала. — Малфой, послушай… — Почему ты живешь на этом отшибе жизни, а не в магической части Британии? — невольно повышаю голос. Она так и будет молчать? Да что случилось с болтливой Грейнджер? — Малфой… — Зачем ты помогаешь мне? — разворачиваюсь к ней, выжигая ее радужку. — Почему не оставишь меня в покое? Где мы вообще находимся? Знают ли твои сожители кого ты приютила? Я встаю (видимо, на адреналине, курсирующему по моим венам со скоростью света) делаю уверенный шаг к ней и не падаю. — Назови мне хоть одну причину, по которой ты не можешь ответить ни на один вопрос. — нависаю над ней грозовой тучей, просверливая в голове дыру. — Малфой. — моя фамилия таким тоном звучит как что-то ругательное. — Ты же чертова всезнайка! — знаю, веду себя как подросток в пубертатный период, но я не справляюсь. Отсутствие информации — худшее наказание, и я это уяснил еще в псевдоубежище. — Почему молчишь? Как мне еще узнать, что делать можно, а что нельзя? Как работает эта мультивселенная? Как? Я резко захлопнул рот, осознавая, как только что очень тупо спалился. Вот так, в одночасье, разошелся и вручил все козыри Грейнджер. Какой же я кретин. — Малфой, послушай. — Грейнджер вздохнула и потерла глаза. — Жизнь дома вне стен этой комнаты — не твоего ума дело. И не принимай мою снисходительность за милосердие — у всего есть предел. Она подхватила поднос и открыла дверь. — Вечером принесу тебе новую инструкцию и блокнот для записей. Настоятельно прошу тебя не выходить из комнаты. Как только твоя нога заживет — больше ты меня не увидишь. Обещаю. Она ушла, обрубая мои последние надежды на ответы. Конечно, есть и плюсы — я наконец-то получу инструкции. Но отчего-то сделалось гадко, что за нее пришлось расплачиваться испорченными отношениями с Грейнджер. Да, мы и раньше часто ругались, не брезгуя скверными прилагательными, но эта ситуация была не типичным обменом любезностями. Я привык получать все, что захочу, особо не напрягаясь, но с ней это так не работало. Есть предположения, что я могу пожалеть о сделанном. *** До вечера я лежал трупом и считал выбоины в потолке. Надоело очень быстро. Когда уже придет Грейнджер с методичкой? Почему нельзя промотать вперед эти бесцельно тянущиеся часы? Попытался прочесть письмена, украшающие стены — и понял, что это были газеты. С призрачной надеждой я вытягиваю руку и аккуратно отдираю себе одну. Обрадовался, что могу хоть что-то почитать, дабы скрасить свои мрачные будни, но тут же разочаровался вновь — газеты написаны на маггловском языке. Ну, технически, это все еще был Английский. Но фактически, я ничерта не понимал из того, что только что прочитал. Запаса знакомых слов не хватало, чтобы полноценно составить картину описываемого. И это раздражает. И ровно в тот момент, когда я уже хотел проделать в стене дыру и орать в нее «спасите, меня здесь заперли и держат в заложниках», дверная ручка ожила и проход в мою отшельническую Нарнию озарился искусственным освещением из коридора. — Грееейнджер. — тяну я, не высовывая головы из-за газеты. Делаю вид, что я пиздец как занят. — А я уж подумал, тебя тоже гроб на колесах сбил. Долго же ты… Газета с хрустом разрывается пополам, расползаясь в моих руках на две части, а на ее останках (и моей груди, кстати, тоже. Это было неприятно, если кого-то это интересует.) материализуется книга. «Маггловедение для чайников» — сходу осыпает комплиментами обложка. — Можно было и повеж… — я поворачиваю голову в сторону Грейнджер. Через секунду я уже истерично задыхаюсь в приступе смеха. — Блять, да лааадно. Серьезно, ты? В дверях стоит Рон Уизли. И вот ему было точно не до смеха, если отталкиваться от его выражения лица. Хотя кто знает, может оно у него и по жизни теперь такое? Война и совместное койко-место с Грейнджер не щадят никого. — Ну проходи, будь как дома. — хлопаю по свободному пространству кровати. — А, пардон, эта дыра и есть твой дом. Почему-то теперь у меня не осталось сомнений, что утренний мужской голос принадлежал ему. — Ужин на столе. — цедит он сквозь зубы с титаническим усилием. И потом тише: — Ублюдок. — Уизли, а как же покормить с ложечки? Грейнджер с утра была куда более любезной, оказала мне такую услугу. Совершенно безвозмездно. Разве это не входит в стоимость моей санаторно-курортной путевки? — но я не птица говорун, умом и сообразительностью не отличаюсь. Если бы он был чайником (тем самым, о котором пойдет речь в книге), у него бы сейчас свисток отвалился. А я наконец-то почувствовал себя живым. Аж все болеть перестало и захотелось расцеловать почти безголового Ника. Так вот ради каких ощущений я это делаю? — Не смей так о ней говорить. — он подлетает ко мне, весь такой пыхтящий и злой, с испариной на наглой рыжей морде. Схватил за грудки и тряхнул несколько раз. — Хамло трамвайное, тебя не учили быть благодарным? Слово «спасибо» тебе знакомо? — Где-то встречал. — задумчиво парирую я. — Я бы с удовольствием выбил из тебя всю дурь. Но ты того не стоишь. — рыжий отбрасывает меня обратно на кровать и разворачивается, чтобы уйти. — Так выбей, выбей! — почему-то меня это жутко задело. Какого черта он так легко сдается и уходит? Мы же чудесно проводим время. — Чего ты ждешь? Полный зрительный зал и оваций? — Ты сам себе враг, Малфой. Шаткие стены вновь содрогнулись от дверного хлопка и мне на голову приземлилось сразу несколько газет. И почему-то именно этот моветон послужил спусковым крючком к моей неконтролируемой истерике. Глаза начали потеть, и как бы я ни старался запихнуть слезы обратно в глазницы — не получалось. Утыкаюсь носом в подушку, чтобы никто не увидел мой позор. Ха-ха. Но никто больше и не собирался приходить. Я истерично смеюсь сквозь слезы и реву, как сопливая малолетка, сквозь смех. Это такая новая защитная реакция, что ли? Верните окклюменцию. «Ты сам себе враг» — пульсирует в голове. Придурок Уизли, никогда не отличающийся эрудированностью, сорвал гребанный джекпот. Удар ниже пояса, и точно в цель — моя броня дала трещину. И, что еще более обидное — это сделал он. Грейнджер я бы еще смог переварить, но не ее мальчика на побегушках. Нет. Это слишком… — Больно? — ехидно уточняет сознание. — А разве другим не бывает больно от твоих слов? За что купили, за то и продают. Зачем я это делаю? Зачем я продолжаю выжимать из людей ненависть ко мне, если я всего лишь хочу… Я даже запретил мысленно себе это произносить. Нет. Я не настолько жалкий, чтобы вымаливать у людей сочувствие. Я — Малфой, в конце концов. Я сильный. Я сам справлюсь, и никто мне не нужен. «Запомни, щенок, Малфои не скулят от боли, а терпят ее, какой бы сильной она ни была» — этот постулат въелся в подкорку с детства. С малых лет я привык справляться со всем дерьмом сам. Давить безжалостно любые всполохи чувств, когда в критической ситуации получал не поддержку, а дополнительный пинок. Уверял себя, что по-настоящему человек становится сильным только тогда, когда перестает чувствовать вот вообще все. Звучит идеально, но почему-то я опять обосрался. К моему несчастью, подавленные эмоции не умирают. Их просто заставили замолчать в нужный момент. А они по-прежнему продолжают выжирать человека изнутри. Возможно, я бы не вел себя с Уизли как самовлюбленный болван, если бы знал, что завтра ко мне никто не придет.