Глава 2. След инквизиторских сапог

Поленья в печи потрескивали так весело, будто за окном царил не ноябрь, а расщедрившийся май. От жара стены избушки-полуямы, бревенчатой круглу́шки, наполовину зарытой в мёрзлую землю, отдавали смолью. В сплетении этих запахов прятались и иные ноты: сухая ромашка, кислый хвощ, дерзкая капля шалфея. Агата знала каждую травку на ощупь: по тому, как рассыпаются сухие листочки. Она безошибочно различала сбор для красавицы-вдовы или настой для путника-солдата. Также легко выделяла смесь от зубной боли, от трав, снимающих боль сердечную, вызванную предательством. У печи, свернувшись по-кошачьи на шкуре оленя, дремал Севери́н. Бледный, хоть рисуй на коже фиолетовые цветочки; чёлка упала на лоб, скрывая основания рогов. На пульсирующем свету видно: лёд-узоры почти исчезли — явная работа полыни. Бинт свежий, сквозь марлю пятна тёплых кораллов крови больше не проступали. Стоя у верстака, девушка резала сухое моча́ло, вслух повторяя рецепт: — Полынь горькая — две горсти, зверобой — щепоть, мёд липовый — ровно ложку, чтоб не сладил чересчур, и… — И щепотку железа, чтобы не было соблазна румяниться от похвал, — пробасил старческий голос прямо из проёма подполья. Девушка подскочила, чуть не прорезав палец. Из люка, опираясь на кочергу, выбрался дед Лаврентий — старый летописец-скиталец, решивший переночевать в подвале Агатьиных закромов. На нём был тот же истрёпанный балахон, что помнил царствование троих князей, перетянутый плетёным поясом из сушёной крапивы. Космы бороды цеплялись за пуговицы, а седые брови казались двумя пушистыми полынными гусеницами. В одной руке он держал стоптанную калошу, в другой — книжицу в кожаном переплёте, судя по виду, списанную мелким шёпотом. — Дедушка! Ты же обещал до рассвета уйти в деревню, — зашипела она. — А рассвет у нас по какому часо́внику? — подмигнул Лаврентий. — По Багря́нице или Сере́брянице? Если по второй, у меня ещё добрых два часа. Слова его утонули в грохоте: Северин рванулся вперёд. Сон разлетелся, как лёд под каблуком. Молодой мужчина качнулся, схватившись за край стола — хваткой инстинктивной, воинской. — Тихо-тихо, — шепнула Агата, подставляя плечо. — Тебе нельзя рвать швы. Тот хрипло втянул воздух, глаза блеснули стальной отрешённостью, но руку, предложенную девушкой, не отдёрнул. Лаврентий пригляделся, борода его встрепенулась, как иглы морского ежа: — Э-ге-ге, да кто это у нас здесь? Роги-корони, если я не ослеп на оба глаза? Северин дёрнулся, натягивая капюшон глубже. Агата поспешила: — Он… Мой… мой двоюродный… двоюродный племянник! Из снеговой округи. Всё в порядке. Лаврентий посмотрел поверх очков: — Двоюродный племянник, а взгляд, как у льда-царя, будто три династии за спиной. Ладно-ладно, язык старика под обетом: что видел, спрячу за губою. Девушка улыбнулась, но сердце билось в тревоге, любой лишний свидетель — риск, когда по всей Ро́си ходит приказ «ловить сту́жичей живыми или мёртвыми». — Я за водой, — сказал она, подцепляя ведро. — Лаврентий, будьте добры, подержите бурдюк над косточкой северца́. Отпаивать больного чистой водой — преступление, надо ароматизировать! Старик добродушно хмыкнул, Агата выскочила наружу. Двор перед избушкой — наряженный зимою пятачок: бочка с рассолом примёрзла к земле; рядом пучок полыни в инее на верёвке. Над дальними сугробами верхушки сосен раскачивались, разгоняя воронов. И только снег под самым крыльцом был спасительно чист. Она поддела его ведром, растопила в железном котле на уличном кострище, подсыпав пряный порошок. Запах тут же поднялся к небу: цитрус, хвоя, канифольный дым. Любимый запах бабки Устины — «чтоб ангелы выпростали носы и занюхались». Вернулась в избушку. Лаврентий уже диктовал Северину тост «за долгие зимы да короткие ложа», а Северин, хмурый, но воспитанный, принял у девушки кружку. — Только не торопись, — шёпотом предостерегла Агата. — Иначе под стол свалишься. Он пригубил. Влажные губы дрогнули. — Вкусно, — признал. — Словно горячая гроза. — Горячая гроза — спасённое лекарство, — гордо откликнулась она. Внутреннее пространство выглядело почти примирённым: печка пела, дед ворчал, Северин дышал без о́тсвистов. Однако спокойствие северной избушки держалось на хрупком волосе. Из-за двери донёсся стук — глухой, властный, железный. Как будто рукоятью копья впечатывали в древесину знаки. Агата застыла, Лаврентий тоже, лишь Северин медленно поставил кружку. Его глаза обратились льдиными шариками без зрачков — такова была защитная реакция его крови. Стук повторился, на этот раз звонче: — Отворяй, благочестивая! Инквизитор Сигизмунд проверяет дома лесной слободы! «Чёрт-полынь», — мысленно выругалась Агата, и рука сама потянулась к тайнику под столом. Там хранилась огненная смесь папоротника с арбузной селитрой. Нет, взрывать инспекцию — значит подписать себе билет в адовы копи. Северин шёпотом: — Я выберусь через подполье. — Не успеешь, — качнула она головой. — Ход узкий, а они уже ломятся. В глазах плеснуло понимание. — Тогда придётся рискнуть, травница, — проговорил он и вдруг достал из-за пояса плоский, как монета, ободок-браслет. Пальцы дрожали. — Держи. — Что это? — Заслон. Сотни лет назад наши мастера плели таковые из лунного льда. Надень, скажи, что это подарок мужа. На пару мгновений венец иллюзия спрячет мои рога. Агата схватила браслет, по коже пробежал холодок от редкостного сплава. Серебристый металлолёд лёг на запястье, затрепетал, и с тихим «дзынь» в воздухе сомкнулась зеркальная плёнка — слабый покров иллюзии. — А ты? — спросила она шёпотом. — Я буду в углу. Они ищут рога — накину косынку на глаза, сыграю слепого дровосека. Вам разве не жалко слепых? — Работает только если слепой пьян, — вскинула бровь Агата. — Я выпил вашу грозу, помните? — шутливо напомнил он и отвёл взгляд — в его улыбке сверкнули кристаллики. Девушка развернулась к двери. Лаврентий уже открывал засов. В проём ворвался морозный ветер. За порогом стояли трое. Сигизмунд — высокий, усатый, в шлеме из льда-янтаря. На груди герб Инквизиции — перекрещённые клинок и снежинка. За церковником ледого́нчая, девица с лютым взглядом, и младший писарь в очках, из-под которых веяло едва сдерживаемым страхом. — Приветствую, господа, — Агата вложила в голос чуть-чуть хмеля. — Травница Колыбельникова. Чем обязаны в столь ранний час? Сигизмунд оглядел её с сапог до макушки. В его взгляде читалось: «А патент на траводелие есть? Да кто вы такая вообще?» — Уже полдень по небесному указу, — сухо заметил он. — Проверяем постоялую слободу на предмет контрабанды чёрного льда и беглых криомантов. Разрешите обыск. — Конечно, конечно, — Агата распахнула дверь шире. — Только имейте в виду: у меня на пылу три котла с кипящей смолой. Разольются — ожог гарантирован. — Мы привыкли к синякам во служении, — надменно ответил инквизитор. Он шагнул внутрь. Древесина пола запела от тяжести ледяных подков. Гончая направилась к углу, где стояли мешки. Писарь шарахался, нюхая воздух так, будто аромат полыни был способен ударить в лоб. Сигизмунд слезящимися глазами отметил Лаврентия: — Вы кто? — Писца пастырского рога я служка, — с непереводимой хитринкой выкрутился старик. Инквизитор прошёлся взглядом — вроде старый и трясётся. Махнул рукой: «Ищи дальше». В это время ледогончица уже тыкала копьём в полки, откуда травы высыпались наподобие зелёного снега. — Осторожней! — вскинулась Агата. — Это же сухая верба-крикня — взорвётся, если потрусить. — Ваши сельские пугалки на нас не действуют, — хмыкнула девушка и ткнула ещё сильнее. Пых! — из-под капсулы вылетел зелёный дымок. Гончица отскочила, судорожно чихнув три раза. — Говорила же, — вздохнула Агата. — Трава непредсказуема, как женские прихоти. — Писарь! — рявкнул Сигизмунд. — Записать: хранение опасного вещества без маркировки. — Маркировка божья в узоре листьев, — ухмыльнулась Агата, стараясь выглядеть беззлобной. В глазах её плясали искры: она увидела, как гончая трёт глаза — слёзы мешают углядеть что-то дальнее. Замечательно. Сигизмунд обошёл печь, остановился у стола. На шкуре — Северин, завернувшийся в одеяло, как куколка. Капюшон нависал, закрывая лоб. — Кто это? — коротко. Агата улыбнулась как могла слаще: — Мой супруг, господин инквизитор. Слегка простужен. Лёд-ус улыбнулся холодно: — Супруг, говоришь? Странное у него дыхание. И будто что-то под тканью. Сердце ударило тревогу. Агата шагнула ближе, сжала край лунного браслета — он приятно щёлкнул, усиливая иллюзию. — Это шапка-обли́вень такая, — пояснила она. — Редкий товар из северных ярмарок: держит голову в тепле. А дыхание, увы, у мужа тяжкое: переволновался, женитьба всё-таки. — Женитьба? — прищурился Сигизмунд. — И документы брачного узла есть? Он задумался. Объятие двух Лун — штука коварная: оно могло скрепить даже клятву лисы с зайцем, не то что деревенской травницы и её хворого «супруга». А спорить с волей Луны было себе дороже. И всё же что-то в этом парне ему не нравилось. Слишком тихий. Слишком ровное дыхание. Документы! Лёгкий пот проступил по спине девушки. По закону Янтарной Думы любой брак должен регистрироваться у волостной старосты, а не устно под шёпот Луны. Что же, пора играть ва-банк. — Вчера был канун Объятия, — сказала она, вложив в голос дрожь счастья и трепета. — Мы произнесли клятву при обеих Лунах. А значит, союз нерушим даже для богов. Ваше учётное перо, увы, беспомощно перед небесной печатью. Сигизмунд запнулся. Инквизиторы были свято уверены в силе Объятия. Спорить с ним — значит спорить с самими небесами. Он медленно повернулся к писарю. — Записать: устное клятвенное соединение в ночь Объятия… проверим у старосты. Писарь закивал, чернила закапали на рукав. Углы губ Сигизмунда сложились в неохотное признание: — Поздравляю, молодая жена. Но знай: если вдруг выяснится, что муж твой не тот, кем притворяется, дело пахнет не просто штрафом, а клеймом на лоб. — Благодарю за заботу, — выдохнула Агата. — Обязательно передам супругу, когда полегчает. Сигизмунд повёл носом: — Чую кровь. Свежую. — Свинью резала с утра. В бочонке вон, — она кивнула на тёмный угол. Писарь сморщил нос: в бочонке правда лежала свиная шкура, смоляная, и немного крови — старый рецепт копчёной тушёнки. Мухи в северной стуже спят, так что запах был чистый. Инквизитор поглядел ещё раз на Северина — тот дышал поверхностно, но без хрипа. По закону он выглядел как любой больной лесовик, а не беглый князь. — Я оставлю двух дозорных у крыльца, — сказал Сигизмунд. — На случай если супругу понадобится церковная помощь… или повозка для трупов. — Гостеприимству рады, — склонила голову Агата. — Но, соглядатых угощать не могу — запасы скромны. Сигизмунд вскинул руку: дозорные с улицы отозвались коротким «да». Лай гончих уже стих — на полынь с дымом они не шли. Через минуту инспекция вышла. Дверь захлопнулась, снег скрипнул под чужими сапогами. Тишина. Лаврентий вытер лоб рукавом: — Дочка, у тебя нервы стальные, как клинок златокованый. Агата дрожала, но улыбнулась: — Да почти и не волновалась. Всего-то под угрозой галер и гильотины. Северин медленно расправил плечи, тихий выдох — горький пар. — Если бы не ты, — прошептал он, — быть мне в льдяной клетке. — Если бы не я, лёд был бы не ароматизирован полынью, — постаралась она пошутить. Но колени подкашивались. Он коснулся её ладони. Нежно, осторожно. И вот снова — удар сердца, двойным эхом. Девушка выдохнула: — Ложись. Тебе всё равно нужен покой. — Покой? — усмехнулся он, но послушно откинулся на шкуре. — С тобой, травница, покой — неизвестное слово. Глаза закрылись. Дыхание стало ровнее. Агата присела возле, пальцы всё ещё держали браслет. Тот нагрелся, словно одобрял этот спектакль. За стеной раздавались шаги дозорных, но они не рисковали заглянуть внутрь — «жениху и невесте» полагалось дать хотя бы ночь покоя. Эта ночь могла стать их единственной перед бурей, но пока бури не было, Агата слушала двойной пульс и думала: сколько раз жизнь даст ей шансы съехать с дороги? И скольким таким шансам она скажет «нет» — ради странного принца с ледяной кровью? Пока ответы спали, как зёрна трав за окном. Но семена имеют привычку всходить — стоит только на них пролиться свету двух Лун…

***

Дверь затворилась окончательно, жилы дома стихли. Подобно любому честному жилищу, избушка имела своё сердце: тяжёлое бревно-основа, которое вздыхало при смене ветра. Сейчас оно раздувалось тихо-тихо, будто боялось спугнуть хрупкое чудо — человека, вернувшегося с порога смерти. Агата замерла у притолоки и позволила колеблющемуся свету лампы скользнуть по обстановке. Грязи инквизиторы не оставили, но воздух ещё кишел чуждым холодом. Прислушайся, услышишь отзвуки сапог. На окне, где догорала берёзовая лучина-свеча, хрупкие лунные зайчики плели витой узор. Снаружи крепчал мороз — не такой, что губы ломает, а настойчивый, который собирается и копит силы к рассвету. С таким морозом псари растирают хвостатым подопечным уши хмелем и толчёным перцем, чтобы не отвалились. Агата отвесила тяжёлый вздох: — До первого крика петуха они навострят уши. Ничего не поделать. — Поделать можно всегда, — ответил Северин негромко, потирая запястье, где пульсировал лунный браслет. — Надо только знать, чем расплатишься. Он сидел на оленьей шкуре, спиной к стене, словно военнопленный, который не верит в затишье. В угольных волосах влажный блеск, как будто по ним ползают крошечные светляки. Под чёлкой скрылись короткие рога-отростки, но Агата знала — они там. В этом был какой-то странный уют. — Знать-то я знаю, — вздохнула она и опёрлась на лавку. — Вопрос, кто платить станет? Он поднял взгляд, в стальных зрачках метнулась алмазная искра: — Мы. Разве ещё кто-то числится в счёте? Она усмехнулась, бросая горсть сухих листьев в котёл. Вода на огне ожила, выпуская аромат груши, полыни и тайги. — Я думала, что в нашем счёте ещё две Луны да бог-провидец. — С Лун требуют оплату не медью, а судьбами. Провидцы считают долги в чужих слезах. Так что на этот раз пусть плата будет за мной. Слова прозвучали легко, но Агата по опыту знала: за таким спокойствием стояла боль, порезанная тонкими льдинками. Она придвинула кружку, и, пока медовый дым клокотал между ними не хуже сплетен на ярмарке, чутко отметила, как ритм их пульса опять склеился: ба-бам, ба-бам — чуть быстрее, чем прежде. Первые сутки связь вела себя, словно строптивая кобылка: одна ошибка — и понесёт. — Пей, — велела она. — Сначала тело. Великие дела подождут. Северин хотел было отразить кружку шуткой, но вместо этого бессильно выдохнул: — Воды бы… простой. — Для наследника престола? — фыркнула она, а потом смягчилась: — Ладно. Сегодня без хмеля. Она налила чистой, топлёной воды, подала. Он пил медленно, будто учился этому заново. Каждый глоток отзывался прохладой в её груди — тонкой, но явной. — Чувствуешь? — спросил он полушёпотом. — Чувствую, — призналась она. — Словно во мне колодец, а кто-то черпает. Странное дело. — Венец, — коротко констатировал он, и пальцы невольно легли на линию шеи, где питался узел серебряно-багряных нитей. — Ночь Объятия не знает сомнения. Она берёт обязательство, как знатная ростовщица с должника. Агата помолчала, закрывая котёл крышкой. Внутри шипел настой, как тайна, что ещё недозрела для слухов. — Знаешь, что смешно? — сказала она, наконец. — У меня было три завета на жизнь: первый — не лезь за границу Лешвея без амулета; второй — не спорь с курантами церковных инквизов; третий — никогда не клянись чувством, которое не проверила. И вот — два из трёх уже нарушены. Северин опустил кружку. Тень улыбки качнула угол губ: — А третий? — Третий, похоже, проверяется прямо сейчас, — призналась девушка очень тихо. Обоим вдруг некуда стало девать руки. Пальцы Агаты сжали деревянную кромку стола, пальцы Северина — край плаща. В тишине шарахнулся невидимый ток: тонкая серебряная струна протянулась иллюзией от её груди к его. Мир заискрил. — А ты чувствуешь? — спросила она одними губами. — Да, — выдохнул он. — Твоё сомнение. — И что оно говорит? — Ты храбра, как лось-самка, что защищает телёнка, и одновременно труслива, как заяц-северянин, когда защищаешь себя. Она фыркнула, но глаз не опустила. — Заметил, значит. — Мне тоже страшно… от того, как быстро можно к тебе привязаться. Слова повисли, как снежинки-зимородки: яркие и хрупкие. Он, кажется, не подозревал, что произнёс их вслух — так легко они сорвались. Агата почувствовала, как пол под ногами качнулся, будто избушка встала на куриные лапы и решила подвигаться, как в сказке бабки-Яги. — Ты пьян не водой, — пролепетала она. — Пьян чувствами, — ответил он, наконец смутившись собственных признаний. Она не знала, плакать или смеяться. Вместо этого открыла створку печи, подбросила полено и спрятала румянец в оранжевом зареве. Северин же отвернулся к окошку. И тут… В стекле без стука возникло морда совы. Огромная, белая, с янтарными глазищами и лукавой чёрточкой клюва. Сова сделала «ухууу», будто говорила: «Привет, полюбовнички!» — и ткнулась клювом в раму. Агата ахнула подскочив. Открыла форточку. Птица бесшумно скользнула внутрь, крылья всполохнули воздух ароматом морозного перца. Воздух дрогнул, как над костром. Совиный силуэт смазался, растаял, и на его месте, словно вынырнув из пены заклинания, возникла девушка в плаще, усыпанном рунами инея. Ру́на Мане́жная, шаманка-оборотень, о которой шептались даже в Равини́. Волосы жемчужные до пояса, в них замёрзшие снежинки-руны; глаза янтарные, зрачок — горячая капля. — Сторожку облюбовали, голубчики? — пропела она и щёлкнула пальцами: с полки слетела кружка, сама наполнилась настоем и подлетела к руке шаманки. — За здоровьице венца! — Руна! — прошипела Агата. — Да ты с ума сошла! Дозор же у порога! — Так, я тихо, — хихикнула Руна; смех у неё был словно движок колёсной прялки: дзынь-дзынь-дзынь. — Дозорный твой стоит у крыльца и гадает, холодит ли ему левый сапог или правый. Северин напрягся, рука непроизвольно легла на кинжал. — Спокойно, княжич, — подняла ладонь Руна. — Свой я, не враг. — Твои «свои» обычно тычут нам вбок, — буркнул он. — Только чтобы протолкнуть вперёд, — слукавила шаманка и грациозно уселась на край стола. Длинные ноги, обутые в меховые чуни, болтались, как два маятника. Взгляд янтаря упал на Агату. — Ну, травница как ощущения? — Какие? — насторожилась девушка. — Когда венец начинает петь, — пояснила Руна. — В груди свербит? Язык заплетается солнечным зайцем? — Песни слышу, — призналась Агата. — Но слов не понимаю. — Наберёшься ещё ума. Пока — упражняйся, — подмигнула шаманка. — Главное, держите дистанцию не более сорока шагов, иначе разорвёт напрочь. И ещё: постарайтесь не врать друг другу в ближайшие сутки. Венец не жалует ложь первые семь циклов — перещёлкает, как мышеловка. Северин и Агата переглянулись. — Пока справляемся, — сказал он. — Вот и молодцы, — Руна хлопнула в ладони, раздался звук падающего льда. — А теперь новости. По тракту от Мистраль-Янтаря вышла ещё одна группа Инквизиции. Везут с собой шкалу дивинации — прибор, что унюхает род лунного льда за сто саженей. Как сработает — стянется полполка. — Когда нагрянут? — тихо спросила Агата. — До утра не дотянут. Часам к трём на заставу станут. Жар печи вдруг показался Агате клеймом: она была в ловушке с двумя ранеными (Северин, да собственное сердце) и дедушкой, который в бегстве уступал даже сонной улитке. — Что посоветуешь? — дёрнулась она. Руна ещё не заговорила, но Агата уже знала ответ. Лешвей звал её с детства — шёпотом сквозняков, отражением в озере. Но она всегда отступала. А сейчас… сейчас за её спиной лежала угроза инквизиторского клейма, а впереди — дыхание Северина, спаянное с её собственным. «Если не я — то кто?» — подумала она. — Есть тропка через Лешвей, — Руна икнула дымком миртового табака. — Узенькая, хитрая. Для тех, кто не боится духов. Дорожка отвратительно кривая, но за утренний час уводит к Янтарному мосту. Минуете пост впереди дозора. — Лешвей, — повторил Северин, глядя на закрытую рану. — Стоит мне войти в Полынный мир — кровь застынет. — Поэтому тебе понадобятся две вещи: — Руна подняла указательный палец. — Первая — твоя травница, у неё кровь теплее янтарного мёда. Вторая — флейта-ояр старого Лаврентия. Старик, до этого изображавший спящий пень, подпрыгнул: — Моя ояр?! Да я её внукам инеем завещал! — Почти поверила, — кивнула Руна. — Но лучше живой внук без флейты, чем мёртвый с флейтой на груди, верно? Лаврентий подумал, побурчал, но полез под лавку и вытащил футляр. Открыл. Внутри лежала диковина: глиняная флейта, обвитая серебристыми жилами, из которых тянулись травяные корешки. — Зачарована звуком Серебряной Луны, — пояснил дед. — Сыграешь лженоктюрн, скроешь след. Но требует плату: музыкант отдаёт одну память из сердца. Агата облизнула губы: память — не то, чем разбрасываются. Но жизнь всяко дороже. Она протянула руку, коснувшись ояра: тот дрогнул, будто узнал горячую ладонь. — Я сыграю, — шёпотом решила она. — Если цена — память, дам одну из тех, что не жалко. — Не так всё просто, — вздохнул Лаврентий. — Ты не знаешь, какую память возьмёт луна. — А времени выбирать нет, — вмешался Северин поднимаясь. Он покачнулся, но удержался. — Руна, снаряди нам тропу. Лаврентий, возьмите оленей, уходите к ярмарке. Старик нахмурился: — Я стар, но не трус: могу помочь. — Помогли достаточно, — Северин ласково коснулся плеча летописца. — Мир ещё не потерял ваши рассказы, давайте не будем ускорять потерю. Упрямый огонёк в глазах деда погас, старик понимал цену слов принца. Он сунул Агате ояр, благословил перекрестьем двух пальцев, как делали книжники Ординария. Руна хлопнула в ладоши: дверь сама распахнулась. Словно пушистый ковёр ветра в комнату ворвался аромат Полыни-за-порогом. Сладковато-горький, с намёком на обещание и угрозу. Шаман-девица словно растворилась в этом запахе призывая: — Шевели копытами, травница, и твоими тоже, князь-олень! Дорогу держать сквозь сны — дело нешуточное. Агата быстро спрятала за пазуху сумку с травами. В карман скользнули два тонких лезвия. На правое запястье она надела браслет-заслон, который секунду назад передал ей Северин. Ему самому украшение без надобности, через венец иллюзия спрячет его рога, дав шанс ускользнуть. — Готов? — спросила она, всматриваясь, как он медленно подтягивает сапоги. — Проверь бинты, — попросил тот тихо. Она встала перед ним, накрыла рану ладонью: горячо, пульс уверенный. Под пальцами колыхнулся их общий ритм. — Будешь жить, — сказала она. — Пока ты рядом, — признался он. Чёртова Багря́ница в ту же секунду подсунула импульс. К щекам их обоих хлынула кровь, зажигаясь румяным светом. Лунный венец внутри зазвенел тончайшей стальною струной. Руна зыркнула из дверного проёма: — О-о-о, гляжу, уже саморазогрев начался. Ускорьтесь, а то дозорные вашему жару устроят баньку без веника. Агата первой шагнула во тьму двора. Снег хрустнул под сапогом; сверху — густое небо, две Луны висели низко-низко. Так, что, казалось, протяни руку и заденешь ладонью серебряную поверхность. У крыльца, в первую тень, падала алебарда дозорного. Часовой стоял лицом к лесу, плечи окутаны морозным паром. Руна скользнула к нему тенью, провела пальцами по воздуху — и тот мягко согнулся, будто провалился в сон. Второй дозорный, за углом, даже не понял — его рука отпустила копьё, а мозг решил, что вахта закончена. Северин вышел, опираясь на стену. Он кивнул Руне, благодарность без слов. Та метнула в него игривый взгляд, мол: «Позаботься о моей травнице». Снег посыпался со ската крыши будто избушка шумно выдохнула, выпуская своих детей в ночь. Агата подняла ояр к губам. Древняя флейта была тяжёлая, как чужая тайна, и прохладная, как обещание. Травница нот не знала — в Равини учили петь дудку-паску, но здесь управляло не знание, а сердце. Девушка закрыла глаза, растворяясь в мыслях. Под стук общего сердца, ба-бам — ба-бам, флейта ожила. Где-то в груди кольнуло — как иголкой под кожу. Всплыло лицо — мать, смеющаяся, подбрасывает красный мяч. Это было забытое, старое, незначительное… но её смех вдруг стал тоньше, тусклее, как на старой записи. И исчез. — Ну вот и плата, — шепнула она. — Всё по-честному. Звук поднялся не мелодией, а дрожью, как пламя в стекле. Он тянулся в небо, становился полосой серебра, а потом — тишина. Но тишина совсем другая: так поют упавшие снежинки, когда прислоняешь ухо к груде свежего снега. Мир сомлел. Лесовые тени сдвинулись, открывая узкий проход между соснами, где свет серебра и Багря́ницы смешивался, словно молоко с кровью. Там был Лешвей — тёплая бесплотная мгла, где воздух пахнет костром старых сказок и полынью, переполошённой смехом. Северин шагнул первым, чтобы перекрыть опасность. Руна позади захлопнула крыло-иллюзию. Огонь в избушке погас. Фигуры дозорных спали у крыльца, и только совиный силуэт вспорхнул над крышей — проверяя, чтоб хвосты не пристали. Шаги удаляющейся пары не могли слышать человеческие уши. Их слышал только Лешвей — а его слух был из цветов полыни и звёздных кристаллов.