Глава 9. Соль на ветру

Утро над Мистраль-Янтарем было хмурым и настороженным. Главную площадь украшали осколки разбитых люстр, собранные в аккуратные кучки у фонарных столбов. Город просыпался, но вчерашнего не забывал. Глашатаи сипели севшими голосами. Каждый второй едва мог говорить после маскарада. Их хриплые выкрики звучали как выжимка прокламаций: — Печати рухнули! — Барды взломали лёд песней! Округу заполонил запах копчёного линя, свежеиспечённого хлеба и той особой тревоги, что держится в городе после слишком уж бурных событий. Люди собирались в кружки у лавок, переговариваясь шёпотом: — Слыхали? Сердце Луны унесли. — Нет, княжна его потеряла. — Паутина Явидов… всего лишь кажется крепкой. Слухи, как это принято с момента зарождения человека, плодились быстрее правды. С каждым пересказом они становились всё громче и злее, разносясь утренним ветром, стуча в высокие окна дворца и сбивая с янтарных стёкол остатки доверия. В стороне от парадных улиц, в переулке Болотного квартала ютились старые бани «Соль-и-Пар». Когда-то сюда стекались купцы и ремесленники, теперь же здание пустовало. Казённые котлы давно остыли, и только паутина в оконных рамах напоминала о былом жаре. Именно здесь, среди затхлых помывочных и каменных скамей, Руна оборудовала вре́менное убежище. В сушилках для веников легко прятать травы, а старые дымоходы — отличные слуховые трубы. В раздевалке стоял запах настоянной полыни и чего-то щемяще — тёплого, домашнего. На верёвках между ржавыми вешалками висели заплесневелые простыни, и между ними, как среди палаток, шныряла Агата. Она сушила основу для сбора — «хмель-полынь». Одной капли которого было достаточно, чтобы незнакомца сочли старым другом. Один вдох, и разум забудет, отчего был зол. Северин сидел на низкой лавке из липы. Грудь обмотана свежими бинтами, но взгляд уже прояснился. Победа давала ощущение тепла, даже сквозь усталость. Инейка, свернувшись клубком, гнездился у него на плече и сопел с довольным ворчанием. Зверёк вытянул ночью остатки жара из раны и теперь дремал, словно мешочек, набитый тёплой крупой. — Лёд-и-сивуха, что здесь за дух? — поморщилась Эмилия, входя с отутюженным полотном и платьем на вешалке. — Если собираетесь встречаться с журналистами «Звонкого листка», пахните хотя бы хвоей, а не подвальными травами. — Хвоей? — Бек, пока ещё сипло, но в ноту, прокашлялся. — А если мы хотим пахнуть революцией? — Революция тоже должна быть ароматной, иначе читатель не поверит в её искренность, — отсекла дама, отводя взгляд от подвесок с сушёными листьями. Бард подмигнул Агате: — Слыхала? Полынь да хвоя — будет дух «Сердце и Соль». Для смелых и возбуждённых. Агата покраснела, но не спасовала, с улыбкой стряхнув с пальцев щепотку порошка прямо ему на рукав. Скорпион под лаком лютни лёгким движением хвостика словно чихнул — одобряя. Вошёл Лаврентий, волоча охапку свежих листков с типографского двора. Заголовки кричали, словно уличные зазывалы: «ВО́РАКИ СЕРДЦА ЛУНЫ» и «КНЯЖНА В ПАУТИНЕ ЛЖИ». Никаких полутонов: в чёрную, в белую, вразнос. Хлопок линзы на маскараде уже превращался в городскую легенду. — Слухи бегут быстрее нас, — вздохнул старый хроникёр, раскладывая листки на столе. — И кто-то плетёт их слишком умело. — Кто-то? — Руна щёлкнула клювом. — Видела ночью двух подозрительных в капюшонах. Раздавали листки, тонкие, но ядовитые. Там перо хитрое: и княжну поносит, и нас, и в целом: «все плохие, а торговать надо в обстановке спокойной». Эмилия, нахмурившись, развернула одну из газет. Узкий шрифт, мелкий колонтитул — «Голос Янтарной Правды». Внизу подпись: составитель — А. К. — Не ваш ли эмиссар-беглец часом автор? — кинула вскользь. Агата узнала почерк: тот самый, что вёл бумажного голубя. — Если он с нами, зачем сеять сомнения? — Может, пытается удержать равновесие, — раздумчиво предположил Северин. — Эйлона ослабла, а Лига рассы́палась бы, не дай слухам утихнуть. Хорёк сонно приоткрыл один глаз, недовольно пискнув. Тем временем бани «Соль-и-Пар» наконец задышали теплом. Руна нашла два не перепаянных котла, подложила под них вязанку еловых веток, бересту и пучки полыни. К полудню парилка запела, как самовар-самоучка. В просторной каменной кабине пара было вдоволь, и каждый вдох тянул за собой запах хвои и печной гари. Агата настояла на том, чтобы князь прошёл лечебный сеанс пара. Жар должен был разогреть швы, чтобы мазь проникла глубже и не осталось застуженных мест. Парилка была просторной: каменные скамьи, густой пар, пахнущий ельником. Бек и Лаврентий устроились на верхней полке и уже посапывали. Руна в облике человека сидела на нижней, перебирая в руках перо совы, как будто перечитывая чью-то судьбу. Северин сидел, обернувшись в грубое льняное полотнище. Серебряные глаза блестели сквозь клубящийся пар, словно свет от луны сквозь иней. — Скажи, — негромко сказала Агата, — как ты учился управлять холодом? Ты никогда не рассказывал. — Тебе правда интересно? — он откинулся на спинку скамьи. Пар сбега́л по рогам тонкими каплями, будто слёзы. — Интересно знать, с кем мы тут замышляем переворот против богов, — усмехнулась она прищурившись. Он на мгновение задумался, и только потом заговорил: — Мне было семь. Наставник повёл нас к Серебряной трещине. Там дети кладут ладони на лёд, чтобы проверить свою силу. Кто дольше продержит у того чище кровь. Я продержался почти час… но потом не мог отогреть руки несколько дней. Когда отец обнял меня, лёд на коже с хрустом треснул. Я тогда подумал: это я такой сильный. А на самом деле — просто глупый. С тех пор боюсь заморозить тех, кого люблю. Агата потянулась и провела пальцем по его рогу, собирая каплю. Тёплая. Она почувствовала, как под кожей зашевелится венец. — Тогда держись ближе, князь. У меня с собой ещё дюжина чашек настоя, любое сердце отогреть можно. Венец отозвался мягким жаром, нежным и лёгким, как дыхание в морозную ночь. Оба замолчали, вслушиваясь в капли, что медленно стекали на камень. Тишина в парилке была густой, словно мёд. Руна хмыкнула снизу, нарушая момент: — Милуетесь? А у нас здесь полынь уже выкипает. Пар, штука ревнивая. Эмилия, стоявшая у входа, постучала тростью об косяк: — Остыньте оба. Город ждёт ответов, а не романтического фондю. Северин усмехнулся, тепло в глазах сменилось сосредоточенностью. Лёд внутри подвинулся, но не исчез. — Тогда идём. Пора говорить.

***

Площадка перед типографией «Звонкого листка» была заполнена, как перед народным судом. Чернильные типографы, мальчишки с газетными сумками, невыспавшиеся журналисты и даже пара чиновников, не забывших про перчатки. На дощатой сцене вместо трибуны возвышалась старая бочка. По краям, патруль из инквизиторской стражи, вооружённой не столько клинками, сколько самим присутствием. Дабы не забывали, кто в городе власть. Эмилия вела их с уверенностью дирижёра: подбородок высоко, спина прямая. Первым на трибуну поднялся Бек, как символ правды. За ним Агата, исполнив лёгкий, почти сценический поклон. И только за ней, Северин. Он сделал шаг и задержал взгляд на толпе, словно примеряясь к каждому. По рядам пронёсся шорох, не страха, а ожидания. — Говорите, бард, — чётко бросила Эмилия, оставаясь на шаг позади. Бек ударил по струнам. Его голос, почти восстановившийся, был сипловатым, но цепляющим. Он пел про ложь паутины, опутавшей город, про сердце Луны, что не даёт замёрзнуть, и про пару сердец, чьи руки держат огонь. Три куплета, но в каждом было больше правды, чем в десятке свитков. Толпа забурлила. Кто-то хлопал, а кто-то спорил. Одна из журналисток, девушка с короткой стрижкой, спросила в лоб: — И где сейчас сердце Луны? Кто его держит? Северин сделал шаг вперёд, но Агата коснулась мужчину пальцами: не спеши. Она заговорила сама, сдерживая волнение перед толпой: — Там, где о нём заботятся. И вернётся оно на небо только тогда, когда Рось перестанет пить чужую кровь. Фраза зазвенела, как натянутая струна. Репортёры замерли. У кого-то зашуршал блокнот. — А кто поручится, что вы не приведёте нас к новой зиме? Как было при Стужичах! Где доказательства? — выкрикнул кто-то из толпы в плаще с нашивкой Лиги. Северин ответил не сразу. Он медленно вынул из-под плаща футляр из ткани, в котором хранился осколок Багряной Луны, тот самый, что они забрали из алхимического крыла дворца. Кристалл выглядел тонким, как ледяной иней, но в самой глубине мерцала живая искра. Тёплое багряное сердце. Не пылающее, а ровно горящее, как лампада над колыбелью. — Это часть сердца Луны, — сказал князь. — Она отзывается на ложь. Огонь дрожит, когда корысть рядом или гаснет, когда с ней играют. Но сейчас сердце светится ровно. Толпа смолкла. — Я мог бы использовать этот свет, чтобы вернуть Зиму. Я Стужич. Мне бы простили. Меня бы поняли. Но… я не хочу возвращать царство, где сила важнее сердца. Где ребёнку говорят: приложи ладонь к трещине, и пусть лёд сам решит, достоин ты быть наследником. Я помню, как это больно. Как холод потом остаётся внутри, даже если ты победил. Я не хочу жить в месте, где цену человеку ставит Серебряная Луна. Инейка тихо пискнул. Внутри кристалла багряный огонёк чуть усилился. Толпа ахнула. Не от вида магии. От того самого чувства, что больше всего боялась княжна, от надежды. Кто-то перекрестился, кто-то присел, опуская ребёнка с плеч. Старик в мантии инквизитора прошептал: «Да, было бы так». Паутина недоверия треснула. Инейка пискнул одобрительно, а Руна, стоявшая позади с лютней Бека, едва слышно пробормотала: — А вот теперь нужные слова упали в землю. Когда уже сходили с дощатой сцены, шаманка задержалась у старого столба объявлений. Там висел указатель с алой стрелкой — «Башня Немого Янтаря». Кто-то нацарапал рядом углём: «Место, где навсегда замолкают». В главном символе инквизиции замораживали тех, чей голос забрала Печать Лунной Лжи. Маленький, дискообразный кристалл из янтарного льда с выгравированным знаком Серебряной Луны. Инквизиторы прикладывали его к горлу человека, которого уличили во лживой песенной клятве или нарушении священного договора. Тот за долю секунды «замораживал» голосовые связки меткой инея. Говорить после этого было можно, но только шёпотом. Петь, колдовать звуком или пользоваться магией имён было уже невозможно. — Там инквизиция хранит «кристаллиты». Голоса, запаянные в лёд, — прошептала Руна. — Среди них Клинок Фонемы, единственный артефакт, что может разрезать печать или сшить обратно чужую ложь. — Значит, башня должна стать нашей следующей целью. Пусть видят, что слово нельзя убить, — откликнулся Бек. Он опасался лишиться голоса, после угроз Эйлоны. Освободив пленённых бардов, он докажет, что слово сильнее страха. — Твоему скорпиону это точно понравится, — шепнула Агата с усмешкой. Северин всматривался в башню за крышами. Солнечный луч преломился в янтарном стекле, и казалось, что оттуда на город смотрит огромное красное око. — Придётся штурмовать, — произнёс он. — Оставьте тактику на вечер. Сначала — сон. Спасители с мешками под глазами никого не вдохновляют, — фыркнула Эмилия и постучала тростью. В банях настилы постелили в сухой парилке. Агата разложила для Северина тёплый рогожный мат, подложив вместо подушки связку веников. От них пахло кедром и дымом. Князь аккуратно улёгся, поправив повязку. Инейка устроился рядом, свернулся клубком и положил мордочку на край шва, проверяя: всё ли на месте. Девушка, погасив лампу в углу, легла рядом. Лаврентий уже тихо посапывал, Бек мурлыкал себе под нос обрывки строк, а Руна хрустела сушёной клюквой, будто считывала предсказания по звуку. Казалось, мир, наконец, дал им короткую передышку. Тишину прорезал странный звук. Сердце-осколок в футляре ударило раз — глухо, будто молот коснулся воды. Венец Агаты и Северина отозвался мгновенно, вспыхнув жаром, словно кольцо на сердцах сжалось на вдохе. Агата, распахнув глаза, сделала глубокий вдох. Северин также вздрогнул, их взгляды встретились в полумраке. Ни слов, ни жестов, только касание пальцев, тёплое и уверенное. В ту же секунду тревожный гул стих. Они не стали этого обсуждать. Не нуждались в словах. Просто лежали рядом, осознавая: венец перевёл их связь в новое русло. Агата медленно засыпала, думая, как странно действуют две луны в небе, одна разумом, другая сердцем. И как важно, держаться рядом. Она улыбнулась во сне, а венец ответил мягким, едва слышным звоном.

***

Солнце только зацепило крыши бань, а внутри уже шкворчал знаменитый «марш-жаренного картофеля» Руны. Толстые ломтики корнеплода на сковороде, смазанные мёдом и полынным маслом, благоухали так сильно, что даже полусонный Бек выдал басистое «м-м-м». Эмилия, услышав чавканье соратников, насупилась, но к воспитательной трости прибегать не стала. Всё-таки завтрак перед штурмом. На потрёпанной карте Башня Немого Янтаря горела красным кружком. Лаврентий отметил два пути: верхний, через вентиляционный люк, и нижний — проход в старый колодец, который когда-то числился «загашником для ртутного шлама». — Вверх незаметно, вниз не так скользко, — подытожила Руна, кидая Северину в ладонь горячую картошку. — Но сверху стража с линзами, а внизу ртутные пары. — Инейка в люк не полезет, — озабоченно сказала Агата. Хорёк, слизывая капельку мёда с её пальца, невинно «пшикнул» в ответ. — Возьмём его с собой через колодец, — кивнул Северин. — Холод осадит пары, и ртуть застынет коркой. Бек перевернул лютню, показав меховой мешочек: — Скорпиону нужен глоток яда, иначе замолчит. Внизу как раз будет нужная масса для правдоподобной лжи. Эмилия театрально вздохнула: — Опять всё решает бардак и урожай полыни, а не манеры… ну хорошо. Отвлеку патруль и журналистов выступлением о моде этого сезона. План получился необычно логичным. Эмилия и Лаврентий ходят по улицам, разыгрывая спектакль для прессы, чтобы отвлечь внимание стражи от главного входа. Руна и Бек идут через верхний люк, беря с собой лютню, линзу-осколок и дым воспоминаний. Их задача, снять печати с голосов пленников. Северин, Агата и Инейка проникают через колодец, чтобы вытащить пленников со второго яруса, где их держат во льду молчания. Если что-то пойдёт не так, сигналом станет «вороний кашель». Руна заклекочет по совиному, и каждый выбирается через ближайший путь наружу. Колодец стоял во дворе, где когда-то выращивали барбарис для царских соусов. Теперь кусты выродились, ягоды скукожились, а двор получил своё прозвище — Кислая яма. Ржавая цепь жалобно скрипнула, когда Агата опустила ведро в кольцо темноты. — На счёт три, — шепнул Северин. — Ты первая. Ведро поехало вниз. Агата, вцепившись в железный обод, следом, ногами нащупывая каменные выступы. Запах ртути — едкий, металлический — обжёг слизистую, вызвав головокружение. Она достала флакон с настоем полыни и впрыснула пару капель на шарф. Аромат быстро распространился, перебивая тяжёлую гарь — стало легче дышать. Северин спускался за ней, держа Инейку за пазухой. На девятой сажени стены колодца перешли в тоннель, вырезанный прямо в янтарном льду. Гладкие стены сияли, как зеркало на морозе. Ртутный налёт вспыхивал радужными разводами, но морозник, выдохнув, сразу покрыл его тонким инеем. Воздух очистился. — Хороший малыш, — улыбнулась Агата, гладя Инейку. Тот качнул головой, лёгкая волна холода стала знаком: «не за что». Небольшой коридор вывел к старой бронированной двери. Имя мастера стёрла ржавчина, но на скобе остался выжженный гриф: «Соль — слово Бога. Молчи». Северин приложил к металлу ладонь. Материал узнал родную кровь, и дверь со стоном отворилась. Внутри находился зал-кладовая. Прозрачные саркофаги изо льда, в каждом человеческая фигура. Мужчина-тенор. Женщина, смеющаяся альтом. Мальчик-свисток. На груди у каждого — печать-пиявка из красного металла, язык которой тянется к горлу, вбирая звук. Агата впервые увидела, как выглядят замолчавшие. Лица спокойные, почти мирные, но у губ серый налёт соли. Сердце девушки сжалось. Она вспомнила бабку Устину, поющую над люлькой. — Четырнадцать, — прошептал Северин. — Слухи говорили о семи. Эйлона удвоила улов. Инейка заволновался, хвост встал дыбом. Над залом пронёсся тихий металлический звон, печати почувствовали живой голос. — Будем вскрывать саркофаги. Ты снимешь соль мазью, — велел князь. — Я расколю лёд, хорёк охладит всплеск. Первый саркофаг отозвался серебристым хрустом, но кинжал-ветвь нашёл слабую жилку. Лёд треснул, брызнула крошка, Инейка тут же «пшикнул» инеем, осадив пары. Агата протёрла соль мазью, спев едва слышно «ай-люли». Мужчина открыл глаза, не издавая ни звука. — Я друг, — мягко сказала травница. — Пой губами пока. Вспоминай, как звучит слово. Он кивнул, шевельнув губами. Голоса не было, но движение губ напоминало песню. Где-то в глубине зала другая печать начала зудеть, чутко уловив пробуждение. — Поторопимся, — напрягся Северин. Тем временем Руна и Бек выкатились из вентиляционного хода в зал контроля. Там дежурили два стража и стояла урна-паутина с красным кристаллом внутри. Сигнализация, чувствительная ко лжи. Руна метнула ядро воспоминаний. Стражам на секунду почудилось, будто перед ними предстала ветряная кукла с перьями, дрожащая от сквозняка. Пока разум путался в образах, Бек ударил по струнам и выдал нарочито фальшивую фразу: — Эйлона — лучший друг бедняков! Печать вспыхнула травяно-чёрным, скорпион под декой глухо заурчал, всасывая ложь. Урна разлетелась треском, как перезревший арбуз под августовским солнцем. — Минус сигналка, — прошептал Бек, подпирая дверь ломом. Внизу в зале саркофагов, Северин вскрывал уже пятый лёд, когда в проёме появилась высокая фигура в белой маске-щипцах. Главный Крио-алхимик. В руках жезл со штыковым наконечником, от которого струился холодный дым. — Ти…ши…на! — потребовал он хрипло, едва различимо, словно глотая сталь. Агата прижала к себе вызволенного мальчишку, Северин вышел вперёд с кинжал-ветвью. Инейка зашипел, взъерошив хвост. Алхимик ткнул жезлом, выпуская струю ледяных игл. Князь перехватил удар, иглы врезались в стены, покрывая их инеем. В этот миг сверху подоспела Руна в обличье совы. Когтями она сорвала с алхимика маску. Лицо ужасало, на месте губ — рубцы ожога печати. Он явно был «обезгласен», лишён языка и способности даже случайно распеться. Бек с верхней ступени дал низкий аккорд. Вибрация наполнила зал. Алхимик отшатнулся, как от плети, впервые за долгое время он услышал звук инструмента. Лишённый слов, но не слуха, тот рухнул на колени. — Споём ему колыбельную? — спросил Бек, не скрывая иронии. Северин резким движением рубанул жезл. Тот треснул, звонко рассыпавшись осколками. Агата мазью протёрла ожог на губах алхимика, яд соли медленно отступил. В глазах надзирателя впервые вспыхнули слёзы. Настоящие. Служитель княжны промычал что-то нечленораздельное и бросился в сторону тёмного коридора. Преследовать несчастного не стали. Вокруг собралось и без него много страждущих помощи. Каждому пробуждённому вручили полынный платок. Резкий, но живой запах успокаивал дрожь и собирал голос в связках. Три женщины-сопрано тут же слились в тихую «Благодарь». Песня звучала тише ветра, но от её вибрации дрогнули стены зала. Инейка бегал между людьми, проверяя дыхание и цвет кожи. Внезапно остановился у высокой девушки-контральто. Принюхался. Хвост застыл дымчатой дугой, а по шерсти пробежал розоватый искристый отблеск. — Понравилась, значит? — заметил Северин, подтягивая плащ. — Твоя ревность к хорькам удивительна, — хмыкнула Агата. Но венец тёплом отозвался в ребре, как шутливое пёрышко, проведённое по сердцу. К заднему туннелю вели мостки над мутным прудом ртути. Как только последняя певчая ступила на дерево, сзади взвилась сирена. Запоздалая активация резервной сети у печатей. Гудение было таким, словно башня вспомнила, что она тюрьма. Руна бросила вниз мешочек с дымом. Ртутные пары вспыхнули зеленовато, укрывая силуэты беглецов и туманом стирая следы. Бек, стоя у края мостков, заорал в сторону пленников: — Пойте правду! Кто может — голосом, кто нет — сердцем! Сначала «воскрес» один голос, потом другой, третий. Четыре. Они слились в мощный хор: — Огонь украл цепи холода! Слова поднялись куполом, ударяя в стены. Печати, натренированные на ложь, сбились словно псы, потерявшие след. Сирена дёрнулась… и захрипела. Мостки затряслись. Северин почувствовал, как нижняя балка трещит под ногами. Он успел схватить Агату за руку, но доска под ней провалилась. Девушка повисла над ртутной поверхностью. Инейка мгновенно метнулся: хвостом-петлёй обвил второе запястье, упёрся лапами в доску. Вместе с князем травницу вытянули наверх, словно не дав прошлому забрать то, что стало их общей кровью. Северин плотно прижал девушку к себе. Сердце обоих неистово колотилось, в венце дрожало пламя. — Цела? — прошептал он не отпуская. — Да… но мой маникюр канул в лету, — усмехнулась Агата дрожа. Его лицо было совсем рядом. Секунда, и он коснулся губами её лба. Венец вспыхнул согласием. Не обряд, не случай — желание. Бек резко шикнул с другого конца мостков: — Потом будете миловаться! Задержали дыхание и пошли! Снаружи уже темнело. У чёрного входа башни их ждали две повозки, скрипучие, как и положено транспорту старьёвщиков. В одной — пустые бочки, пучки сухой травы, мешки с полынными вениками. В другой — рваные покрывала. Эмилия, облачённая в плащ с гербом санитарной гильдии, что-то торопливо объясняла дозорному. — Очистка от шлака. Протокол сорок второй. Испарения нестабильные. Велено срочно вывозить остатки, пока не бахнуло, — капнула она каплю масла себе на перчатку, чтобы пахло убедительно. Певцы выходили группой: в серых платках, сгорбленные, уставшие, они напоминали ремонтников с подвала. Нахохлившиеся стражники у ворот, переглянулись. Знали: со ртутью не шутят. Один даже прикрыл лицо шарфом. Сверху с балкона, кто-то крикнул: — Всё под контролем? Печать погасла! — Загорелась и погасла, — отозвалась Эмилия не моргнув. — Это значит: избыток напряжения. Бывает. А теперь расчистить проезд! Один из стражников сделал шаг, чтобы осмотреть, но как раз в этот момент Инейка «пшикнул» из глубины мешка, где прятался. В воздухе заструился пар с полынным маслом. Лёгкий, но щиплющий. Стражник закашлялся и отступил. Агата подошла к кусту у выхода, старому, иссохшему барбарису. Сорвала морщинистую ягоду. Морщась, кинула её в сточную яму у стен. Ягода вспыхнула багрянцем и исчезла с шипением, будто капля огня на снегу. Эффект получился нужный: все решили, что это остаточное излучение ртутной реакции. Стражники инстинктивно отступили ещё на шаг. — Поехали, пока пар не взбесился, — крикнула Эмилия и ударила по борту первой повозки. Испуг дал фору. Телеги тронулись неспешно, будто обычный транспорт рабочих.

***

К вечеру пар в банях шёл из всех щелей. Певцы отмывались от соли, а Лаврентий чернил летопись строкой: — «День, когда голоса вернулись». Агата налила каждому по кружке медово-полынного настоя, устало усевшись за стол. Эмилия, проходя мимо «новых учеников», тыкала в их плечи тростью: — Вы теперь не пленники, а личности. А у личности есть осанка. Выпрямились, благодарные! Бек сочинял гимн безэхой свободы. Каждый куплет заканчивался одной строкой: «Ни соль, ни лёд, ни паук». Руна, разложив перед собой совиные перья, крутила одно из них между пальцами и смеялась: — Княжна, как услышит, в паутину сама запутается. Северин присел рядом с Агатой, нежно коснувшись её мизинца своим. Слова были лишними, венец пел под кожей, словно тёплая проталинка под снегом. Инейка, заметив пальцы, вытянулся вдоль скамьи, зевнул и одобрительно махнул хвостом, утверждая: «так и надо». Сквозь узкие банные окна медленно опускался вечерний свет. Серебряная Луна горела ровно и спокойно. Багряная, напротив, сияла чуть слабее, чем вчера, словно сердце нашло себе новый, ровный ритм. В городе, где ещё вчера воздух был натянут, словно струна страха, теперь возвращались песни.