Глава 15. Берег, где ревность шепчет имена

На четвёртую ночь «Серебряный Грааль» вошёл в зону, где даже у капитана пропала привычка насвистывать бодрящий рулевой мотив. Да и «рыбий астролябий» больше не ловил отражений звёзд. Серебряные раковины на нём потускнели, словно бусины перламутра, затасканный веками. — Зеркало не видит неба, — хрипло бурчал Грак, натирая диск ватой с янтарной смолой. — Под нами определенно трещины ревности. Они тянут свет, как пиявки кровь. В ответ палуба тяжело вздыхала, словно дерево тоже чувствовало, что море под ним пустило корни в небо. С рассветом сверху опустилась тишина. Густая, как тёплый мёд. Паруса безвольно повисли. Руна поднялась на мачту и встряхнула «ветровую связку», гроздь маленьких медных колокольчиков, подаренную шаманом на стоянке меря-караванов. Звона не получилось. Металл хранил молчание, как придворные дамы во время интриг. — Если даже колокольчики не хотят звенеть, — прошептала она, спустившись, — Значит, нас держит в плену чужая мелодия. Бек, нахмурившись, взял лютню и провёл по струне. Звук отозвался глухо, словно кто-то прижал к инструменту подушку. Скорпион под декой засопел, голодая без резонанса. — Впервые вижу, чтобы тишина имела вкус. «Пьёшь», и в горле оседает холодом, — сказала Агата. Северин провёл пальцами по борту. Подушечки ощутили лёгкую изморозь на досках, тёплых снаружи, но промёрзших изнутри. — Лёд без холода, звук без звука, тишина, полная чего-то. Кто-то, или что-то соорудило в этом месте коридор молчания. Эмилия нахмурилась: — В коридорах молчания блекнут даже самые безупречные костюмы. Надо вернуть ветер, иначе паруса останутся занавесом для спектакля без сцены. Руна достала из сумки небольшой «бубен-молчанку»: гладкий обруч без кожи и тарелочек, похожий на немой глаз. — Ветер спрятался. Его надо будить голосом, чтобы духи моря вспомнили, что умеют петь, — сказала она, укладывая бубен на палубу. Агата капнула три капли настоя «голос-горечь» на дерево. Северин провёл пальцем, рисуя на краю обруча изломанную руну инея. Бек дал аккорд, едва слышный, будто музыка затаила дыхание. Внутри обруча возникла дрожь. По воде пробежала легкая рябь. Поверхность вздулась, мятной карамелью, и с юго-востока донёсся первый осторожный вздох ветра. Стропы скрипнули, парус колыхнулся и начал медленно наполняться жизнью. Колокольчики Рунной связки щёлкнули робко, но живо. — Сработало, — выдохнула Агата. К полудню «Серебряный Грааль» добрался до шёлковых дюн, тех самых, что картографы Лиги называли «барышнями». Длинные, белёсые гребни, сверкающие в солнечном мареве, как песчаные зеркала. Под слоем песка стекло-соль с отражениями. А под ними — ревность. Капитан Грак сжал край карты и пробормотал: — На этой широте в шестьдесят седьмом караван «Третий Зов» сошёл с пути. Сначала начали забывать имена. Потом и друг друга. Северин, глядя в «звездочёт», подтвердил: — Пульсация Багряницы усиливается. Руна хлопнула веером карту ветров: — У нас максимум сутки до первой вспышки зеркальной ревности. Потом она начнёт пить имена на слух. Агата коснулась ладони, шрам Венца нагрелся. Она чувствовала: их уже ищут. — Где Песчаная библиотека? — спросила она. — Если ревность уже знает наши имена, мы не дойдём до Горляна. Надо проверить. Грак выдохнул: — Зайти глубже без подтверждения, всё равно что подплыть к медузе, не зная, ядовитая ли. Эмилия откинула прядь и скомандовала: — Высаживаемся. Цель: Песчаная библиотека. Проверяем, есть ли среди записей наши имена. И заодно выясняем, что за пульсация идёт от центра дюн. Северин уточнил: — Если узнаем, что ревность уже украла чужие, возможно, найдём способ вернуть. Мы уже сделали это однажды. Грак бросил якорь. Утёс-якорь вспотел инеем — знак, что дюны хотят спрятать холод в себя. Ветер стих. А вдалеке на дюне уже маячила чёрная точка, будто кто-то ждал. Бек первым заметил странное. — Караван? — предположил он. Капитан прижал ладонь ко лбу: — Морская сторона слишком крута. Караваны тут не ходят. Скорее всего, «шёлк-одиночка». Руна нахмурилась, поясняя: — Шёлковики, они же духи-сноходцы. Обычно движутся парами. Если этот один, значит, где-то потерял второго. Или сам потерялся. Агата внезапно ощутила толчок венца, резкое, почти физическое «зови». Шрам-узор на ладони вспыхнул янтарным жаром. Северин снял с шеи подвеску-искру, тронув кристалл. Внутри пробежало мерцание: серебристо-багряный отблеск, словно слабый ритм сердца. — Нас зовут. Песней, но без слов. Капитан кивнул, и «Грааль» причалил у края отмели, где песок ещё был влажным. Эмилия, глядя на сверкающий берег, заметила: — Предлагаю высадиться четвёркой: князь, травница, шаманка и бард. Остальные в полной готовности. В случае шторма или магического отката отчаливаем незамедлительно. Грак одобрил. Взгляд у Эмилии стал командирским и спорить с ней было бы всё равно, что воровать у собственной бабушки чайный пряник в Троицын день. Избранные сошли на берег. Песчинки под ногами скрипели, как кристаллы сахара. Инейка, бежавший впереди, оставлял за собой морозные следы, отливающие глубокой лазурью. Точка действительно оказалась человеком. Когда приблизились, стало ясно: мужчина лет тридцати, в вязаной мантии с полосами небесной ткани. Он лежал на боку, глядя в небо пустым, бессмысленным взглядом. Агата коснулась запястья: — Жив. Пульс сбивчивый, руки влажные от пота, но жара нет. Северин опустился рядом и поднёс к высохшим устам флягу. Мужчина не отреагировал. Губы шевелились, но без смысла, словно на чужом языке. Руна наклонилась, прислушиваясь: — Он шепчет: «Верни её имя». И всё. Повторяет, как круговую мантру. — Имя третьей Луны? — предположил Бек. Пока они строили версии, песок под ногами вздрогнул глубоким выдохом. Поверхность вспучилась, прямо из зеркального слоя начала медленно подниматься фигура. Женская, хрупкая, почти невесомая. Песчинки стекло-соли стекали по плечам, будто соскальзывающие кристаллики инея. Длинные, прозрачные волосы с тусклым лунным отливом струились под головой. Инейка тихо заскулил и попятился. Шерсть на загривке взъерошилась. Зверь понял, здесь спит не просто человек, а нечто, что давно и глубоко вплетено в саму ткань сновидений. Агата и Северин принялись откапывать девушку руками. Песок крошился тонкой карамелью, похрустывая под пальцами. Девушка была теплее воздуха, но глаза её оставались закрытыми, а дыхание ровным. — Шёлкови́ки-сноходцы, — определила Руна, присев на корточки. — Они ведут караваны по лабиринтам снов, чтобы ревность не добралась до сердечных путей. Кто-то украл у этой имя. А спутник вынужден сторожить узел сна, стараясь удержать свою пару здесь. — А имя можно вернуть? — спросила Агата. Руна отмерила пальцами немного песка, сжав его в ладони. — Имя — звук. Его можно вынудить откликнутся эхом, если угадать правильный ритм и правильные слоги. Вот только времени нет. Тень Луны уже пьёт их сны, как родниковую воду. Бек плотно сжал лютню, с вызовом ухмыльнувшись: — Значит, сыграем. Вы трое, создаёте гармонию. Я буду искать ноту. А Скорпион послужит камертоном для ревности. Северин аккуратно приподнял мужчину и усадил рядом с девушкой. Тот словно вынырнул из чужого сна. Взгляд прояснился, сразу нашёл лицо своей пары, но губы не слушались. Бек ударил по новому льдяно-кварцевому шнуру. Звук вышел тонким, натянутым, как шелковая нить паутины в безветрие. Скорпион коснулся хвостом ладони барда, нота ушла чуть ниже, вглубь. Руна задала ритм глухим, ровным гортанным гулом, похожим на дыхание земли. — Её имя должно быть где-то рядом, — сказала Агата. — Оно не исчезло, я чувствую, что оно дрожит в воздухе. — Тогда не поём, а слушаем, — кивнул Бек. — Иначе будем повторять только то, что шепчет песок. Агата достала из ларца тонкую, колющуюся крошку серебряного света, некогда отпавшую от Серебряной Луны. Она не грела, но пульсировала в такт невидимому дыханию. Держа осколок над девушкой, Агата протянула наугад, словно следуя интуиции. — Тон-на-лива, тон-на-лива… Имя пустое — дай нам слог… Северин подхватил: — Сер-век-ла, сер-век-ла… Лёд рассечёт замо́к для слов… Песок под ними начал дрожать. Мужчина-шёлковик вздрогнул, глаза его увлажнились, зрачки заискрились солью. Девушка внезапно открыла веки. В них не было ни белков, ни цвета, только чистое, текучее серебро. Бек перешёл на квинту[1], добавив багряный отзвук. Звук стал плотнее. Инейка «пшикнул» вверх струйку инея в знак одобрения. Глас девушки дрогнул, прорезавшись шёпотом: — На... Лира. Руна сразу подхватила: — ЛИ-РА. Два слога. Достаточно для ключа. Скорпион ударил хвостом, струна отозвалась тяжёлым, низким тоном. Мужчина выдохнул: — Лир... рика... Бек тут же сыграл аккорд: — Ли-ра — сердце сна. Ли-ри-ка — голос звука. Вернись имя на берег ревности. Песок дюны начал оседать. Девушка задышала глубже. Мужчина склонился к её рукам и заплакал. Слёзы искрились, превращаясь в хрупкие капли, тающие на воздухе. Появился слабый, ожидаемый всеми ветер. Колокольчики Рунной связки дрогнули, а море отозвалось волна́ми. Оказалось, Лира и Лирик — близнецы-сноходцы. Их караван попал под шёпот ревности, и тень Луны отняла у Лиры имя, чтобы лишить её снов и затянуть в пустоту. В благодарность Лира протянула спасителям свёрток. Фата из зеркальных нитей, тонкая до прозрачности. — Если укроете ею сердце Луны, ревность увидит отраженье себя и забудет путь. Агата взяла фату обеими руками. Ткань тихо звенела, не звуком, в коже. — Звук, которого не слышно. В самый раз для осколка. Северин склонил голову. Но Лирик тронул его за плечо: — Помни князь: тень сладка в обещаниях, но рушит то, что держит. Не называй её своими чувствами. Лира добавила: — А когда дюна треснет от зависти, не забудьте, кто однажды потерял имя, чтобы напомнить вам своё. Когда все вернулись в шлюпку, с дальней дюны поднялся песчаный смерч, устремившийся к берегу. Лира подняла ладонь. Песок вспух, став стеной, и небольшое торнадо о преграду разбилось. Руна метнула сноходке совиное перо, знак прохода в Мистраль, если близнецы выберутся на северный тракт. Бек, поднявшись на палубу, оглядел море. Багряница уже тонула за горизонтом, а серебряная Луна светила над мачтами. Он усмехнулся: — Княжна мечтала управлять жаром. А смотри, что творят обычные сноходцы. — Значит, и мы можем, — откликнулась Агата, укрывая осколок фатой. Ткань легла ровно, шёпот стих. Сердце лунного камня забилось спокойнее. Лаврентий торопливо записывал в дневник: «…и назвали мы тень-без-имени — Зеркальной ревностью. Но Лирик сказал: не называйте её своими чувствами. Значит, имя ещё ищет губы, что скажут его впервые...» Пока он черкал, Эмилия вытащила из рукава чистый лист, ловко сложила из него миниатюрную бумажную бабочку — экстреллю. На крыльях вывела послание для синклита в Мистрале: «Сердце Луны стабильно. Ревность отражена фатой. Идём к берегу. Готовьтесь к встрече.» Подпись: Е. М. Бабочка вспорхнула, исчезнув в луче серебряной Луны.

***

Всю ночь «Серебряный Грааль» бесшумно скользил по воде. Ветра хватало ровно на то, чтобы паруса не хлопали, а киль лишь поскрипывал от течения. Впереди обозначилась полоса зеленовато-бирюзовой воды. Отмель, где глубина едва доходила до пяти саженей. Туман растворился, будто его выжгло утренним светом. На ровной грани поверхности море отражало всё наизнанку. Небо багровело, хоть Багряница ещё спала. Тёмные полосы облаков казались светлыми щербинками, а Серебряная в воде выглядела, словно рана, не затянувшаяся до конца. Грак подозвал всех к штурвалу: — Этот берег хитрая штука. Если подойти не с той стороны, киль залипнет. Лоцманских карт нет. Придётся читать волны. Руна села на корточки, вытянув ладонь. На коже выступили капельки инея. — От суши холодом тянет. А должно бы наоборот. Агата кивнула: — Тень Луны вытягивает тепло из песка. Даже корни полыни в этом месте смерзаются. Северин провёл кинжалом по борту, из древесины поднялся тонкий пар. — Берег хранит лёд под кожей. Даже костёр на такой земле не разгорится. Грак скомандовал: — Стравить градус! Инейку на нос, пусть понюхает пустые участки! Морозник, почуяв важность, взбежал в «глазное ведёрко», вытянулся и... чихнул снежком строго вправо. — Ведёт «на лапу»! — сказал Бек. — Значит, туда и держим. Правый галс был подрублен. «Грааль» описал полукруг и мягко ткнулся в песок. Дюна отозвалась приглушённым вздохом. Песок поддался, как если бы под ним лежало зеркало. Высадка прошла в неловкой тишине. Сапоги утопали в песке, но не оставляли следов. Туман поднимался только там, где проходила тень человека. В метре над землёй зависли едва видные тёмные зёрна, словно тени стёртых знаков. Стоило дотронуться пальцем и каждое исчезало с едва слышным щелчком. — Язычки ревности, — объяснила Руна. — Не обжёгся? — Нет. Но холодно. — удивился летописец. Северин ткнул кинжалом песок. Под стеклянной крошкой прятался лёд. — Удивительно… Иней там, где солнце печёт. Вокруг нас зима, но в обёртке лета. Агата бросила в песок крошку полыни. Трава вспыхнула серебром и сразу же прожгла чёрный тоннель, исчезнув без следа. Впереди, через полверсты, дюна резко вздымалась в небо. По гребню шёл караван. Десяток фигур в бурнусах, длинных плащах с капюшоном, двигались медленно, будто исполняли обряд. В руках у переднего обруч. Бек присмотрелся: — Как наш «бубен-молчанка», только мёртвый. Грак тихо выдохнул: — Пустой барабан — знак «Фобианов», секты кровавых клятв. По их вере тень слышит молчание так, как мы слышим раскат грома, только кожей. Из строя отделилась высокая фигура. Ростом почти с верхнюю мачту. Плечи широкие, лицо скрыто под маской-скальпелем из чёрного зеркала. — Кто приближается? — донеслось с дюны. Голос был не громким, но звучал выше обычного, двойным тоном, как органная нота. — Путники двух Лун! — отозвался Северин. — Имя света вас привело, или страх? Руна прижала перья к губам: — Скажем «свет», решат, что мы лжём. Скажем «страх», подумают, что зов сработал. Агата шепнула: — Скажи ему: «Ищем пустоту». Князь, кивнув, повторил. Маска-скальпель слегка наклонилась: — Тогда не стойте под небом без имени. Приносите с собой его тень. Фигура повернулась к остальным и растворилась в мареве. Следы на стекле пылали несколько секунд серым пламенем. Скорпион в лютне тихо скрипнул, предупреждая. Бек перевёл: — Молчим. Смотрим. Следуем. Караван выведет нас к источнику. Дюны сменялись стеклянными прогалинами, гладкими, как замёрзшие озёра, но внутри царил мрак, как от пролитых чернил. В одном из таких окон Северин увидел отражение Багряницы. Она выглядела чёрной, словно сажа. — Зеркала показывают то, что Луна утратила, — прошептала Агата. — Отобранный свет. — Или украденный Чёрной Луной, — тихо ответил князь. — Она не просто крадёт, — пояснила Руна. — Она ждёт, когда ты сам произнесёшь имя второй раз. Тогда оно становится её собственностью. С тихим «чшш» под стеклянной поверхностью скользнула тень, тонкая, вытянутая, как шрам. Ни рыба, ни водоросль. Просто чуждая форма, что пытается остаться незамеченной. Агата коснулась осколка под фатой, тот горел ровным, тихим светом. — Тень его чувствует. Но не приближается. Шёлк не пускает. Бек, не удержавшись, провёл по струне: протяжно, но беззвучно. Воздух не передал ноту, но струна дрожала тонко, будто внутри неё звучал бас, слышимый только кожей. Скорпион скрутился в клубок, будто зарычал на что-то беззвучно. — Ого. Пустая музыка, — прошептал Бек. — Без зла. Без добра. Только чистый тон. Надо запомнить. На краю очередного «окна» высился обелиск из зеркальных осколков и кирпичей соли. По его граням тянулись руны. Одни старые, как морозные клятвы, другие из новых купеческих договоров. Лаврентий ахнул: — «Песчаная библиотека»! Караваны здесь оставляют клятвы чтобы ревность не стерла их путь. К обелиску вела узкая лестница, песок на ней лип к сапогам. Наверху углубление с единственной книгой. Стеклянный кодекс мерцал изнутри. Руна наклонилась, глазами скользя по прозрачным страницам: — Это память моря. Имена, что уже украдены. Смотри… «Далиса». «Равьяр». «Фион»… Агата провела пальцами, каждая буква обжигала тонким холодом. Северин случайным движением коснулся её ладони там, где венец оставил узор. — Ни твоего имени, ни моего. Пока. И тут, на стекле, проступила свежая запись: «Ли-Ра». Спасённое имя. Но следом, чуть ниже, выплыло другое — неоконченное: «Ли--». — У неё есть и второе имя? — тихо спросила Агата. Руна нахмурилась: — Или ревность создаёт отражение. Имя-двойник. То, что отобрано дважды. Рядом с обелиском находился колодец, накрытый тонким слоем шёлка. Голубчик, несмотря на прямой запрет, потянулся посмотреть внутрь. Инейка, не доверяя младшему, прыгнул первым. Откинул лапой слой ткани и заглянул. Из глубины донёсся странный хрип. Не то шёпот, не то всплеск. Хорёк отпрянул, хвост выгнулся дугой и выпустил короткую струйку инея. — Что там? — сказал Бек, прищуриваясь. Вместо ответа из колодца вырвался пар. Плотный, с явным запахом ржавчины и сырого металла. Северин шагнул вперёд и одним движением вернул ткань на место. Шёлк лег ровно и пар втянулся обратно. — Нельзя открывать, — сказал он тихо. — Там может быть «сердце дюны», источник ревности. Оно дышит нашими именами, как дыхательная труба, только в одну сторону. — Вот почему появляются новые записи в книге, — догадалась Руна. — Колодец вытягивает любое имя, что прозвучало на этом берегу. — Значит, — вмешалась Эмилия, строго прищурившись, — с этого момента говорим только шёпотом. — Как и положено в библиотеке! — фыркнул Бек. — Только тут даже шёпот могут украсть, — отрезал Северин. Когда отряд вернулся на «Грааль», над палубой вспыхнул огненный журавлик, символ шёлковиков. Он пронёсся кругом, рассыпая искры, и сложился в миниатюрную фигурку, вытканную из мерцающего песка. Внутри находился тончайший свиток, свернутый в каплю. Лаврентий развернул и прочитал вслух. «Караван Фобианов напал на мою падчерицу. Они ищут ОГНЕННОЕ ИМЯ. Не произносите имена дважды под Лунной тенью. Пустота становится всё жаднее. — Ли-Ра» Грак, нахмурившись, плюнул за борт. Там, где упала слюна, песок рассыпался, как пережаренный сахар. — Огненное имя… — пробурчал он. — Если ревность питается пустотой, теперь ей нужно то, что горит. Сердце багрянца. Агата, расправила фату и заглянула сквозь волокна. — Наш осколок и есть огненное ядро. Только охлаждённое. Значит, ревность ищет способ пробиться сквозь шёлк, чтобы добраться до жара. — Вот зачем караван ищет имя, — подхватил Бек. — Только дурак отдаст ревности то, ради чего она спит. Инейка зашевелился. Потом тихо всхлипнул звуком, похожим на сдавленный писк. Агата сразу насторожилась. Его хвост на кончике покраснел, будто впитал жар. — Температура растёт, — сказала она. — Мы совсем рядом. С наступлением темноты паруса снова безвольно обвисли. «Серебряный Грааль» дрейфовал в вязком прибое. Дюны то вспыхивали светлыми гребнями, то гасли, сливаясь с темнотой. Вахтенный матрос уверял, что слышит странное эхо. Свистнешь один раз — возвращается двойной ответ, будто из глубины. Руна объяснила: — Тень под дюнами звенит на ответной волне. Раз в четверть часа «поёт», чтобы узнать, не заговорило ли что новое. Эмилия предложила: — Нужны бессмысленные слова. Без смысла, без эмоций. Пусть ревность запутается. — Создадим хор тарабарщины! — фыркнул Бек. — «Ла-ра-па, кы-шоу-ря» — у ревности мозги растают. Когда серебряная дуга исчезла за туманным краем, а Багря́ница показалась на миг из-за облаков, раздался первый шепчущий зов. Не слово — не звук. Протяжное, липкое… — Л-и-т-а-р… Это было не имя, а попытка слепить его наугад. Слишком грубое, как будто его вылавливали из глубины с силой. Колокольчики под мачтой фальшиво звякнули, а из лютни вырвался слабый визг. Скорпион скрючился, будто звук был ядовитым. — Ещё одно имя похищено, — прошептал Лаврентий, раскрыв свои записи. — Или ревность сама начала выдумывать имена, — ответила Руна. Бек мягко ударил по струнам. Серебряное звучание перекрыло волну эха. Шёпот сник, но корпус судна вздрогнул. — Переходим на выдохи. Без гласных! — рявкнул Грак. Команда тут же перешла на «х-х-х», «ф-ф-ф», «с-с-с» — пустые звуки, не за что зацепиться. Ревность заколебалась. Северин придерживал руку Агаты под фатой. Венец пульсировал глухо, но уверенно. Дыхание пары синхронизировалось. Пока звучал этот ритм, никакой «Ли-тра-кр» не мог дотянуться до шёлка. К рассвету звук смолк, и море ожило. Дюны медленно расступились. Впереди на горизонте выросли острые каменные иглы, чёрные, остроконечные, с пульсацией жара внутри. Камни парили в мареве, словно сдерживали жар. — Зеркальная буря не за горами, — хрипло предположил Грак. Солнце быстро поднималось, окрашивая небо густым лиловым. Над горизонтом ползла плотная, мерцающая тень. Глубины под дюнами начали шевелиться. Пошла первая волна, не от ветра, а от самой земли. Песок вспучивался, трещал, взрывался вверх зеркальными осколками. Искры летели, как звёзды, рождённые в недрах. Стеклянные осколки били в борт, но шёлковые нити на леерах поглощали звон, превращая их в глухой шелест. Вторая волна тягучей чёрной зыбью потянула киль вниз. Руна издала совиный клич, ветер вскрикнул в ответ. Судно рванулось, и вынырнуло, будто испугавшись. Третья волна, тишина. И гладь. И дыра. Вода впереди разошлась, образовав идеально круглое отверстие. Оно не мерцало, не пульсировало, а просто смотрело. Как глаз без век. Из «зрачка» вырвался звук. Хрип, натянутый, как кожа на барабане: — О-гн… н-н… э-м… Имя не было завершено. Оно колебалось на грани, в поиске, и это значило: с ним ещё можно бороться. Северин крикнул Беку: — «Полю-ни-ку». Только — в шёпот. Бард ударил по струнам трижды. Звук родился глухим. Скорпион вздрогнул, и серебряная струна задрожала, как тонкий нерв. Агата метнула флакон с настоем прямо в щель между волнами. Штопор-дым растёкся зелёной плетью, коснулся воды, и пространство вокруг зазвенело, словно кто-то разбил стеклянный сосуд внутри аптеки. Голос ревности сорвался, захрипел и распался на обрывки слогов. Имя не сложилось. В тот же миг фата на осколке вспыхнула серебром. В её центре, словно прожжённое пятно, появилась чёрная воронка, сквозной взгляд с той стороны. Но ткань не поддалась. Свет от осколка отразился, кольцо на венце сверкнуло и равновесие сохранилось. Море вздрогнуло. Воронка схлопнулась. Волны отступили, нашёптывая: "х-ш-а-а-ра..." — последнее слово из недописанной песни. Буря рассеялась, как поверхностный сон. Вся палуба была усыпана стеклянными перьями, тонкими, как рыбья чешуя. Они медленно таяли, превращаясь в крупинки морского песка. Солнце достигло зенита. Впереди показался берег. Настоящий, с россыпью полынного вереска на прибрежных буграх. Запахло сушей. Грак выкатил бочку мерзлого кедрового пива и провозгласил: — За имя, которое ревность не успела стащить! Чокнулись. Даже Инейка получил ложку пены и тут же чихнул снежком в Бека. Агата убрала фату с осколком в ларец. — Когда доберёмся до материка, — сказал Северин, — Стоит помнить: даже пустота жаждет названия. Но если мы дадим ей случайное имя, кто-то другой может себя потерять. — Тогда назовём её просто, — Бек ударил по струне. — «Тем Кто-то». Тень без лица. Руна хихикнула: — А потом выпустим сборник: «Как победить Тьму, зовя её нежно». Эмилия стукнула тростью по поручню: — Шикарно. А теперь в путь. У нас впереди встреча с Советом и возможный контракт с караванами. Тяните фалы, герои. Они направили «Грааль» к континенту. Там, за грядой дюн и первыми утёсами, ждал город Горлян-на-Утёсе. Две Луны сияли над горизонтом. Багряница — приглушённо, словно не доверяя. Серебряная — ровно, как покровитель, что наблюдает. Вдалеке звякнули колокольчики Песчаной библиотеки. Прощальный звон для имени, которое удалось вернуть. Над палубой зазвучала новая "ла-ра-па", но теперь в неё вкралась строчка от Бека:

Ла-ра-па, ки-шт-ры, пр-ку-сов,

А Чёрной Луне — дыра от трусов!

Экипаж зашёлся от хохота. Пусть это имя и не спасёт весь мир. Но оно точно спасло их в эту ночь. И пока на носу ещё пахло полынью, шёлком и мёдом, страх оставался по ту сторону шёпота. ---------------------------------------- [1] Квинта — музыкальный интервал шириной в пять ступеней.