Глава 17. Город голоса и тени

Восход над кратером Вздоха растрепал облака прядями льняных волос. В небе висела усталая Серебряная Луна, а вдоль горизонта растянулась тонкая алая кайма, в которой теплилась Багря́ница. «Серебряно-багряное Солнце», что возникло внутри ядра, ещё не переместилось в небо, но жемчужное мерцание уже подкручивало оттенки тумана. Мир казался приоткрытой раковиной с перламутровой драгоценностью. До Горлян-на-Утесе оставался день пути. Пешком через хрупкие пустоши, без воды и укрытий. «Грааль» сулил безопасный путь, хоть, как показало плавание, это было не столь однозначно. Однако все согласились, что вернуться к кораблю и идти морем звучит более рационально. Время теперь шло на вдохи. Но отряд всё равно двигался медленно. Капитан Грак командовал коротким свистом: раз-два ускоряем шаг; три — рывок; четыре — остановка для Голубчика, считающего шаги. Северин шёл без плаща: тот остался в кратере, распоротый вспышкой. Сквозь тонкую рубаху проступали трещинки инея, будто холод вырисовывал под тканью перламутровый узор. Каждый шаг отдавался болью, остаток рога пульсировал, но мужчина не подавал вида. Голос исчез в пустоте, оставив лишь срывающийся шёпот, да хрипы без звука. Агата держала его за предплечье, и пальцы девушки скользили так мягко, будто шептали «я рядом». На пятьдесят третьем шаге Инейка остановился, вспахал лапами песок и выкопал сухой, почти стеклянный стебель полыни. Хвостом отряхнул пыль, будто презентовал трофей. — Хороший знак, — улыбнулась Агата. — Самая упрямая травка на мёртвом песке. Она сунула стебель в походный мешочек, «для новых отваров», и шепнула, уверенная, что хорёк поймёт: — Мы тоже упрямы. Не сломаемся. Пушистый командор довольно пискнул и, подпрыгнув, отбил по сапогу Северина маленький снежок. «Серебряный Грааль» встретил возвращение тревожной тишиной, будто сам корабль затаил дыхание. Мачты торчали, как оголённые кости; паруса спущены, и только флаг Лиги едва-едва дрожал. На палубе ни души. Бек первым поднялся по сходням. Струна лютни звякнула пустым откликом, словно корма стала огромным чёрным барабаном. — Где вахтенные? — шепнул он, но даже скорпион не ответил хлёстким хвостом. Членистоногое втянулось в резонатор, почуяв неладное. Руна взмыла совой и облетела мачту. Сверху палуба показалась очищенной гигантской щёткой, ни песчинки, ни верёвочного обрезка. Только у каютного люка виднелись еле заметные зигзаги, следы босых ног на инистой шагрени досок. — Фобианы? — предположила она, превращаясь обратно. — Или Тень пришла ночью, забрав голоса и шаги, — ответил Лаврентий дрожащим голосом. Агата наклонилась к настилу, уткнувшись носом в морозную щетинку. Запах. Хвойная соль, ржавчина меди и капля мёда. Тот же запах, что шёл от пустых обручей барабанов-молчанок. — Они приходили ночью, — прошептала травница. — Видимо, искали «огненное имя» прямо на корабле. Северин вывел на доске кончиком кинжала слово: «ГОЛОС?» Бек покачал головой: на борту не было ни раненых, ни следов крови. В камбузе пусто: бочки мёда вскрыты, внутри ледяная корка. Настой «штопора» исчез до последней капли. — Кто-то пытается сварить из мёда и соли «чёрный сироп». Концентрат ревности, — объяснила Руна. — Без наших отваров он гнилой, но всё равно опасен. Инейка вдруг поднял хвост и выгнул спину. Из горла вырвался короткий «ква-ква», никогда раньше от зверька не слышанный. Хорёк не прикидывался лягушкой. Агата догадалась: чужой звук в его глотке значит: «Чужой на палубе. И совсем рядом». Капитан Грак ринулся в каюту-склад. Там у ялмовых ящиков, корчились два матроса. Живых, но трясло их, как в лихорадке. Губы шевелились: они пытались говорить, но выдавали лишь бесполезный шёпот. — Их голос украден, — вздохнула травница. Она коснулась лба одного из матросов. Холодный как лёд. По коже разбежались знакомые белые прожилки. — Им скормили ложку «чёрного сиропа», — решил Бек. — Пей, и твой голос становится монетой. Чем больше выпил, тем больше долгов. Северин сжал плечо одного из матросов, тот успокоился. Князь вывел на дощечке: «ГДЕ ОСТАЛЬНЫЕ?» Матрос, едва дыша, набрал воздух и выдохнул тихим, совсем детским звуком: — Б-ю-т… Единственный слог. Агата вздрогнула — не от звука, а от смысла, который прошёл сквозь неё, как холод. — «Бьют»? Или «Бьют барабаны»? — Бьют, скорее всего, уже начали ритуал! — догадалась Руна. — Где? Матрос ткнул пальцем в сторону расселины между дюнами. Туда, где песок начинал искриться, словно стекло. — Стекольный каньон, — прошептала Агата. — Мы видели его издалека. Нужно было спешить, но Северин всё ещё не мог говорить. Бек, потеряв половину ансамбля, кое-что придумал. Достал две тонкие, полые боковые деки от своей лютни. Запасные, чтоб менять натяжение. Вручил одну князю. — Поднеси к горлу и дыши, — велел бард. — Доска послужит диафрагмой. Когда выдохнешь, дерево загудит; а я поймаю ноту струной. Может, получится слог. Или хотя бы намерение. Попробовали. Северин втянул воздух и выдохнул через полую древесину. Бек ударил струну. Получился низкий, как подземный орган, гул. Скорпион одобрительно щёлкнул: звук честный, без лжи. — Если так звучит один слог, представь, что будет, когда споём всё вместе, — хмыкнула Руна. — Пошли заглушать ритуал. Каньон казался узкой улицей между двух дюн-стен. Слева янтарное стекло, справа чёрное, исписанное рунами, мерцающими, как капли ртути на у́глях. Впереди ощущались удары пустых барабанов — «бум-бум», но каждое «бум» поглощалось следующей тишиной. Агата шла первой, держа в руках фату-парус. Шёлк звенел, и от этого звона руны на стене выцветали светло-серым, исчезая. Инейка, прячась в складках юбки, беспокойно принюхивался. Каждый раз, когда звук барабана пропадал, хорёк дрожал. Внезапно дорогу перегородила сыпучая линия, ровная полоска ярко-красной соли. Северин попытался перешагнуть, но фата встрепенулась; шёлк зазвенел предупреждая. — Соль-жажда, — догадалась травница. — Если наступить, песок вытянет воду из тела, как губка. Руна вынула из-за пояса совиное перо, бросила в соль. Полоска вспыхнула, будто подожгли спирт, превратившись в хрупкую чёрную корку. — Первый барьер. Будут ещё. На втором повороте каньона предстал ритуальный круг. Десять Фобианов стояли по радиусу, обнажённые до пояса и покрытые белыми иниевыми рунами. В центре, на стеклянном помосте ёмкость с чёрным сиропом. Над ней, как пчелиный рой, крутились тонкие серые искры, обрывки звуков и слоги без смысла. — Недописанные имена, — догадалась Агата. — Они пытаются сложить из них что-то, что сможет гореть. У круга узурпаторша в привычной паучьей накидке. Маска-скальпель снята; лицо бледное, будто обесцвечено ревностью. В глазах алчный блеск человека, готового на всё. В одной руке половинка полынного «штопора», древнего артефакта, сжимающего имена, как пробку в бутылке. Если прокрутить, можно вырвать звук из живого существа. В другой — ещё один багряный кристалл, пульсирующий, словно сердце. — Начали без нас, — прошептала Агата. Фобианы били в обручи, но вместо звука из них вырывался шорох незавершённых слогов: «Г-р-р-я», «Рр-ха-н». Пустые звуки лопались в воздухе, будто мыльные пузыри с отравленным содержимым. Агата поняла. Если штопор найдёт два одинаковых звука, он сложит из них «огненное имя». Кристалл тут же активизируется, не как оружие, а глоткой для новой Тени. — Нужна контрмелодия, — воскликнула травница. — Но мы не можем произносить имена, они тут же их украдут. Давайте петь бессмыслицу, как ночью, но с ритмом. Бек прижал струну: — Полю-ни-ка, два-три? Северин приложил полую деку к горлу и выдохнул длинным басом: — Хо-о-о… Бек подыграл «ля-ра-па» в унисон. Фата аккомпанировала серебристым звоном. Звук полетел кольцом по каньону, ударив по ритуальному кругу. Руна хлопнула совиным крылом: ветер подхватил звук, закрутил его, как водоворот, и вбил в обручи. Случилось странное. Инструменты Фобианов словно наполнились этой смесью, и… лопнули. Воздух вырвался из барабанов, как дух из бутылки. Шёпот имён сбился, искры хаоса осыпались на песок, не сумев сложиться в нужную форму. Эйлона заорала в бессильной злобе: — ВАША ТРАВА ЗДЕСЬ БЕСПОЛЕЗНА! Она швырнула осколок багряного кристалла в сироп. Но Агата опередила, метнув стебель полыни. Тот самый, выкопанный Инейкой. Стебель долетел раньше, вонзившись в чёрную жидкость, как игла в нарыв. Сироп вскипел, вспыхнул зелёным и кристаллизовался. Осколок багрянца ударился уже о твёрдую массу, треснул и потух. Фобианы, лишённые ритуального стержня, попадали на колени. Маски-зеркала на их лицах потрескались. Из трещин вырвался дым с запахом ржавчины, мёда и соли. Северин шагнул вперёд. Взгляд воина, уставшего молчать. Он поднял полую деку, выдохнул: — Х-р… Хриплый двойной тон. И тишина. Но даже она прозвучала громче любого крика. Эйлона отступила к краю помоста и споткнулась, упав на колени. Глаза женщины остекленели. В них гасли последние отблески заклинания. — Ты украла для себя голос ревности, — сказал Бек на правах певца. — Но вот тебе другая песня: пустота всегда голо́днее слов. Скорпион одобрительно стукнул хвостом. Струна разорвалась, издав последний пронзительный писк. Звук взвился в воздух и отразился в зеркальной стене каньона. Там, в отражении, возник облик княжны, лишённый рта. Узурпаторша в ужасе схватилась за лицо. Губы женщины исчезали, затягиваясь стеклянной плёнкой. Она попыталась раскрыть рот, но вместо крика раздался лишь жалобный писк, тонкий, как лезвие. — Имя уходит, если носить его как оружие, — прошептала Руна. На песок перед Агатой и Северином упали два тлеющих символа. Не полноценное слово, а обломки: «Ли» и «Та». Незаконченные. Ревность не смогла сложить себе имя. Она осталась голодной. Серебряно-багряный свет рассвета залил каньон. По небу медленно ползала чёрная щербина, силуэт Чёрной Луны. Уже не круглый, а словно вырезанный клок из неба. Пустота, которую высветили первые лучи. Ревность не обрела имя, но всё ещё искала новое. Руна посмотрела в сторону горизонта: — У нас есть ровно день, пока она замкнулась в себе, выбирая звуки. Если уйдём в море, не догонит и захлебнётся тишиной. Северин не мог говорить, но глаза мужчины светились. «У нас», — подчеркнул он взглядом. Агата поняла, коснувшись губ пальцами. Знак, что даже без слов они остались собой, и это победа.

***

Каньон опустел быстро. Фобианы, лишённые барабанов, растворились серыми тенями. Эйлона, прикрывая немой рот рукавом, сгинула в мареве, словно её втянуло в себя отражение, уводя обратно в стекло. Оставалась только звенящая пауза, давящая на уши сильнее любого крика. Северин попытался выдохнуть сквозь деревянную деку. Вышел хрип, влажный и глухой. Рана в боку напомнила о себе, да сломанный рог не давал расслабиться. Он качнулся. Агата перехватила мужчину под локоть шепча: — Стой. Я слышу, как твоё сердце страдает, но оно бьётся. На шёпот девушки внезапно отозвался венец. Теперь уже не как символ принуждения, а знак его добровольного выбора. Северин покраснел. Сняв с плеч верёвочную обвязку, Руна туго перетянула свою руку, где была ссадина. — Дадим полыни время охладить драку. Вы двое по шрамам уже словно пара картографов, помечающих, где проходили боевые линии. Бек приволок из-под обломков обруча два повреждённых зеркала: — Сувенир. Вдруг пригодится учить детей, как не надо стучать, чтобы быть услышанным. Эмилия, стряхнув пыль с камзола, достала блокнотик: — Достойная строчка для послевоенной речи: «Мы нашли звук, чтобы заглушить пустое имя». Грак тем временем уже отдавал приказы: — До корабля полмили по сыпучке и ветру, а за спиной может подняться вторая волна. Вперёд! Дорога обратно шла знакомым каньоном. Но сейчас стены стеклянных дюн потрескивали, срываясь вниз красноватой корой. Капитан велел ускориться. По пути наткнулись на вторую сторожевую башню. На сей раз — неповреждённую. На площадке дежурил матрос из корабельной смены, в руках которого светился «ветровой фонарь», ловец шорохов и зова. Увидев капитана, он радостно завопил: — Тьма сыпала голоса сверху, но мы спрятали их… в медяху! Матрос протянул банку с тягучим мёдом. Внутри плавало разноцветное эхо, голоса матросов незримо хранились в сладкой гуще, как семена в янтаре. Агата капнула туда полынный спирт. Шёпоты смолкли, будто их заварили вместе с мёдом. — Отдадим, когда языки снова окрепнут, — улыбнулась она, вспоминая бабку Устину: «Голос любит горечь, как корова тёплую воду». «Серебряный Грааль» встретил возвращение команды новым ароматом, смолисто-влажным. Грак распорядился заварить кедровую смолу и прокипятить палубу, изгнав остатки сиропа и Тени. Клубы пара повисли над трюмными люками, и казалось, что судно дышит, выпуская то, что проглотило ночью. Лаврентий бегал с пергаментом, собирая подписи у каждого, кто хотел «подтвердить чудо»: — Чтобы потом никто не сказал, будто всё это было массовой галлюцинацией! Шаманка аккуратно вмонтировала фобианские зеркала по бортам, словно латки: — Враг в первую очередь боится себя самого. Пусть полюбуется отражением, прежде чем доберётся до живых. Агата закрылась в кают-камбузе. Травы, мёд, кристаллы льда, всё легло в круг. На столе сломанный рог Северина и крошка багряного осколка. Из кости тянулся дымок тусклого инея. Травница растворила в отваре две капли крови, добавила «тёплый» мёд и тёртый пыльник полыни. Сняв с огня, помешала отвар серебряной ложкой, пока поверхность не запылала розовато-синим сиянием. — Варишь «мост шёпотов»? Хороший настой. Восстанавливает связки, но не сразу. — сказала Эмилия, заглянувшая под предлогом санитарного контроля. — Слова будут крепкими, но медленными. — Главное, чтобы они вернулись, — вздохнула Агата. — Не хочу, чтоб он навсегда говорил только взглядом. — Ещё бы! Женщины любят слушать, как мужчины просят у них прощения, — подмигнула наставница. — А молчаливый герой привлекает лишь первые пару глав. Проверено критиками! В каюте капитана Северин сидел у иллюминатора. За стеклом мерцал новый жемчужный ореол рассвета. Стужич касался пальцами горла, проверяя, осталось ли там место для звука. Агата внесла деревянный кубок. Настой сиял, словно топленый опал, источая аромат горького мёда. Он попробовал. На лице заиграло тепло, будто под кожей запалили лампадку. Но голос не вернулся. Лишь тихий, тёплый выдох со свистом, как ветер в сухом тростнике. Травница протянула мужчине кусок фаты, почти выгоревшей, но на серебряном углу ещё звенели невидимые нити. — Шёлк сдерживает пустоту и звук. Попробуй сказать «я» сквозь него. Он приложил ткань к губам и выдохнул. Звук вышел тонкий, едва различимый. …«Я»… Словно иголка инея коснулась стекла. Но всё же, это был звук! Первый с прошедшей ночи. Агата улыбнулась, и на ресницах заискрились слёзы. Она коснулась его висков. Иней под пальцами таял, как снег на тёплой ладони. Внезапно венец в её груди отозвался: близость чувствовалась без прикосновений. — Пока хватит. Сохрани остальное для обещанного поцелуя, — шепнула она. Он ответил взглядом, в котором прозвучало то, что не нужно было говорить вслух: «Обещаю». К вечеру капитан созвал Совет. На рундуке разложили карту маршрута. Компас постоянно сбивался, указывая на странную зону к западу. Туда, где раньше был пустой океан, без дна и направлений. Руна пояснила: — Тень Чёрной Луны не исчезла. Она ушла в море — думать. Формировать новое Имя. Компас улавливает это, как отклик на пустое слово. Мы должны пересечь эту зону молчания раньше, чем имя родится. Грак зарычал, перечёркивая курсы: — Пойдём прямо, нарвёмся на зеркальный шторм. Или седмица в обход. А провиант? Полынь с мёдом — приправа, а не пища. — Сердце Луны стабильно, — отметила Руна, — Но с каждым днём без подпитки серебряно-багряного равновесия мир остывает. В столице начнут тухнуть свечи. Сначала половина, потом всё. Ткани станут ломкими, как старый лёд. Отвары перестанут работать: травы замолкнут. Музыкальные ключи не будут ловить мелодии, а баллады рассыпятся в шёпот. Люди начнут бояться чувств и перестанут их испытывать. А потом тень найдёт себе новое имя и скажет его в полный голос… Бек подвёл черту: — Значит, курс не меняем. Идём в лоб, сквозь бурю. Решение приняли быстро. «Грааль» поворачивает на юго-запад, прямо в безымянную зону, где ветер в принципе не знает слов.

***

Палубу заливал лунный свет: Багря́ница поднималась, а рядом Серебряная Луна тонула в жемчужной хмари. Северин у штурвала. Голос пока звучал через фату шорохом, но дыхание уже стало крепче. У ног Инейка, греющий хвостом сапог князя. Агата подошла с кружкой тёплого чая. На этот раз сладость мёда заметно перевешивала горечь. Она укрыла плечи мужчины собственным плащом: — Руна сказала: молчание лечат не разговорами, а теплом. Северин держал штурвал одной рукой, второй сжимал кружку. Тёплый мёд на ладонях парил, а по коже расползались тонкие инеевые прожилки, будто оживая в такт дыхания. — Восемь ночей до нового города, — прошептала Агата. — И всего одна буря, чтобы выяснить, живы ли мы. Он кивнул. Вдохнул. Сквозь шёлк выдохнул слово: — Верю. И хотя услышала его только она, это слово прогремело громче любого барабана. Ближе к полуночи Руна поднялась на грот-мачту, раскрыла совиные крылья и всмотрелась в багровое небо. Там бесшумно вращались искры, словно сноп светляков в замедленном пируэте. — Костёр из забракованных имён, — прошептала она. — Завтра из этих углей вспыхнет новое слово. Нам нужно быть первыми. Внизу Бек перебирал струны на запасной лютне: — Сочиняю песню, где вместо припева твой крик. Чтобы Тень подумала, что мы поём бессмыслицу, а на самом деле код. — Назови её «Шаги без тени», — усмехнулась Руна. — И каждая женщина в зале услышит, как стучит её сердце, пока мужчина молчит. Бек рассмеялся. Агате приснилось пульсирующее сердце. Не в обличье кристалла, а живой зверёк, свернувшийся в лунной чаше. Оно дышало ровно, но с каждым выдохом выбрасывало вверх красно-серебряные лепестки. Из них собирался силуэт малыша. Она проснулась. На щеке иней-цветок. Рядом дремал Северин, его пальцы всё ещё держали её ладонь. В новом венце под кожей тихо гудело: впереди — новый рассвет.