Глава 19. Камень без тени

Горлян-на-Утёсе встретил «Серебряный Грааль» тишиной. Город распластался на чернильных скалах, словно закопчённый чайник на печи. Из щелей домов поднимался пар травяных кухонь, в расселинах звенели цепи подъёмных мостков. Новая жемчужная искра, луна-младенец, мерцала в предрассветной дымке, и каменные стены отблескивали опаловыми бликами. Когда корабль пришвартовался, первым на трап выскочил хорёк-морозник. Строгий, само назначенный церемониймейстер обнюхал настил. Лишь удостоверившись, что доски пахнут честной смолой, Инейка благотворительно «хрюкнул» и разрешил команде сойти. Моряки усмехнулись, но благодарно спустились. Навстречу вышла делегация местного Совета Лиги Торговцев. Семь фигур в янтарно-синих плащах. Поверх масок-лифтов пластинчатые насадки с нарисованными улыбками. (Чтобы не «отвлекать» клиентов лицами). В центре знакомый всем Освальт Литургист, клерк и бывший «рассказчик» колонн, ныне главный голос протокола. — Во имя 77-летнего контракта Лун, — произнёс он, — приветствуем спасителей! Слова отскакивали от пирса, словно золочёные жетоны. В ответ волнение. У склада специй, на деревянных настилах собирались горожане. Одни щурились, пытаясь разглядеть героев, другие смотрели на небо, где дрожал младенец-спутник. Шёпот шёл волной: «спасители...», словно пробовали слово на зуб. Грак поклонился: — Спасители устали. Надо бы капельку медовухи да кадку добрых вестей. — А лучше янтарный зал и пресс-панель, — живенько вставила Эмилия. — Публика любит «горяченькое». Агата улыбнулась устало. Ей хотелось лишь горячего бульона и тишины, но в портовых городах порядок простой: сначала спектакль — потом покой. Советники повели их через центральную арку. По каменным настилам, через мостки, вдоль стен, поросших мхом. По ступеням, будто вырезанным из янтаря, к зданию с полупрозрачным куполом. Городской янтарный зал был выстроен прямо над горячим источником, и потому воздух там дрожал, как над самоваром. Свет проходил сквозь полированные вставки из северного янтаря, в котором застыли крылья пчёл и кусочки солнца. Под куполом витражи-соты, по полу золотистые прожилки, как по срезу дерева. В центре — амфора с медово-винной смесью, тяжёлый граммофон для стенограммы, а вокруг мягкие кресла, расставленные полукругом. Народу в зале было немного, лишь те, у кого были допуск: местные летописцы, проверенные купцы, шепчущие между собой старейшины. Освальт торжественно задал первый вопрос: — Лунный Венец, согласно отчётам, перестал существовать. Подтвердите официально: синхронное принуждение Льда и Полыни не действует? Северин, голос которого ещё саднил, поднялся. — Венец стал прахом. Теперь чувства стоят во главе, — хрип был глухим, но звучал отчётливо. Граммофон заскрипел удовлетворённо. Советники записали: «Ледяной князь свободен от эмо-договоров». — Второе, — продолжил Освальт. — Серебряно-багряное ядро стабилизировано… но эмиссия жемчужного спутника не учтена в таможенных квотах. Предлагаем передать новый спутник под патронаж Лиги. — Под чей патронаж? — спокойно, но твёрдо спросила Агата. — С чего бы? Это ребёнок двух Лун. Он вам не имущество. — Любой ресурс нуждается в праве собственности, — клерк едва заметно пожал плечами, как человек, многократно повторявший один и тот же пункт устава. По залу прошёл ропот: «Ресурс?.. Ребёнок?..». Для кого-то эти слова звучали дико, но в глазах купцов уже плясали цифры. Собственный спутник. Значит, собственная навигация, свет и магические потоки. Руна прищурилась, совиное перо на её плече дрогнуло: — Заприте ревнивого младенца в ящик, получите третью Луну, питающуюся вашими кошельками. Советники вздрогнули. Один из них судорожно поправил воротник, другой вцепился в амфору. Бек поднялся, держа крепко лютню: — Культурная пауза. Песня «Шаги без тени». Лично для вас. Без налогов и без акцизов. Снимает жадность из ушей лучше любой вилки. Он взял аккорд: «хо-ля-ра-па» в миноре, «пока-та-ра» в мажоре. Смех прокатился волной. Даже граммофон лязгнул, будто поперхнувшись. В этот момент приоткрылась боковая дверь. Из зала выскользнула фигура в тёмном плаще. Лица не было видно, но походка кошачья, скользящая, с металлическим отголоском, показалась знакомой. Агата и Северин переглянулись. Узор на шраме щипнул, будто от морской соли. — Эйлона? «Или её тень?» — прошептала травница. Фигура исчезла так же беззвучно, как и появилась. Бек оборвал аккорд: — У нас тут секретные переговоры, или проходной двор? Публика обернулась — пусто. Освальт хлопнул в ладони, деловито отрезав: — В Янтарный зал посторонние не входят. Наверное, вам показалось. Скорпион в лютне закрутил хвост в кольцо. Бек напрягся. Это был знак. Значит, угроза действительно рядом. Клерк вытащил из складок пергамент. — Финальный пункт. Лига готова ратифицировать Северина Стужича как законного Владетеля Северного трона… при условии, что до конца месяца он даст в храме Двух Лун publico nomine. Публично произнесёт своё полное имя перед зеркалом. Это обязательная процедура: имя, названное открыто, считается защищённым. Так гласят тактики. Северин побледнел. Горло зачесалось. Он попытался проглотить хрип, но «ри» не отзывалось. — А если имя неполное? — спросил Грак прямо. — Тогда договор аннулируется, — чётко ответил Освальт. — Без гласного имени — ни трона, ни легитимности. Руна, наклонившись к Агате, прошептала: — Они знают, что Тень вырвала у него «ри». Это ловушка. Скажем вслух, отдадим. Не скажем, нас выкинут из игры. Агата сжала ладонь Северина. Венец едва слышно звякнул под кожей, разнеся серебряное «я с тобой» по сосудам. — Мы подумаем до рассвета, — сказала она. Голос звучал спокойно, но внутри всё кипело. Советники поклонились, маски их улыбались формально, но в глазах светилось разочарование. Они надеялись на лёгкую победу. Золотой автограф и новую Луну в портфель активов.

***

На палубе, под парусами, натянутыми для сушки, стоял взволнованный Лаврентий. Он что-то записывал в блокнот, но перо летописца дрожало. — Кто-то пробрался в каюту капитана, — сказал он. — Там запечатанное письмо. Без знаков, только инициалы: «А.К.» Эмилия подняла бровь: — И что в нём? Старик развернул небольшой, желтоватый пергамент. На нём, отпечатком из соли, проявились слова: «Если имя отдано залу зеркал, оно пропадёт. Я ушёл искать недостающий слог. Надеюсь, вернуть до заката. — А.К.» Руна наклонилась и провела пальцем. Соль осыпалась с бумаги, как пыль. — Архивист, — шепнула она. — Антонов Клавдий. Один из тех, кто писал на стекле и жил в полынной тени. Его почерк, как зерно на ветру, всегда уходит влево. Лаврентий покачал головой: — Его же считали мёртвым. Последний след потерялся в степях, возле маяка Ясени. Он изучал зеркальные шторма. Агата, подойдя к столу капитана, повернула карту. Тонкий пунктир шёл от Горляна к северному мысу, где значился маяк, выколотой шпилькой на коже мира. — Он носит «ри», — сказала она. — И если он доберётся до зала зеркал раньше Совета… — Пойдём рано утром, — сказала Агата. — До того, как кто-то решит, что «ри» это товар. Травница смешала пучки лебеды, вереска, липец и каплю мяты. Грак прикурил фитиль, окурив палубу смесью, чтобы сон не стал наживкой для ревности. Над мачтой трепетал жемчужный зародыш Луны — Светля, будущий спутник. Ночь только притихла, когда скорпион в лютне дёрнулся резким щелчком. На вахте стоял капитан. Его глаз-смотровик поймал движущуюся тень в море. — Кат-шлюпка, — пробормотал он. — И один вёсельщик. Без фонаря. Вскоре на борту скрипнул трап. На ступенях, будто вырезанная из пепельного шёлка, возникла фигура в длинном мокром плаще. В руке флаг из белой парусины, неразвёрнутый. Руки дрожат. Сама фигура ничего не произнесла, но ветер донёс тонкий звон, как если бы потревожили колокольчики. Свет фонаря выхватил лицо. Агата выдохнула слишком громко. — Эйлона, — прошептала она. — Но... что с ней? Бек поднял струну, готовый атаковать, но Северин сдержал его: — Погоди. Эйлона, немая, с заметным ожогом на стеклянных губах, медленно вытянула руку. В ней обозначилось отражение. Оно не светилось, не пульсировало, но внутри отпечатался силуэт чёрной Лунной тени. Как исповедь, застывшая в стекле. Агата взяла дощечку для письма и передала ей. Эйлона вывела неровно: «Тень меня бросила, когда я потеряла голос. Теперь она хочет моё зрение. Я знаю путь к Клавдию. И к «ри». Мне нужна защита». Руна подошла, коснулась пальцем слова зрение. Оно заискрилось, значит, правдиво. Затем коснулась слова защита, лёгкий отклик. Отчаяние, но без лжи. — Она говорит правду, — тихо заключила шаманка. Грак скрипнул в знак недовольства, но не стал возражать. Северин встретился с Агатой взглядом. — Мы... спасители. — Она кивнула. — А спасают не только друзей. Спасают тех, кто уже тонет. Эйлона поклонилась низко. Не как жрица. Как изгнанница, готовая пойти с чужой стаей. — Не доверяю я ей, — буркнул Грак. — Вернёт голос, сбежит. Или продаст нас Лиге. Эйлона достала из-за пазухи зеркальный осколок. На нём, будто вырезанные лезвием, светились инициалы: «А.К.», знакомые до боли. Лаврентий ахнул: — Это же… ключ-маркер архивиста! Клавдий оставлял такие на своих тайниках. Значит, она действительно была у его шпиля. Эйлона попыталась заговорить, но вместо слов раздался лишь шелест стекла. Руна наклонилась ближе, считывая тень её голоса: — «Архивист взял слог «ри» и ушёл в Лабиринт Ясеня. Я указала дорогу Советникам. Хотела стать голосом Чёрной Луны. Она меня предала. Теперь мне нужна речь, как вам трон». Агата смотрела без злобы. В её лице не было прощения, но было знание боли. — Зачем идти с нами? Руна озвучила: — «Луна родится. Мир качнётся. Равновесие нужно. Я — выжившая. Ты целитель. Ты понимаешь. Защити — и я открою путь в Лабиринт». Скорпион в лютне молчал: ложь он бы почуял. Ответ был рваный, но честный. Без мёда, но без яда. — Берём, — сказала Агата. — Потому что жизнь не товар. И не воздаянье. Северин хрипло добавил: — Сломаем круг… пока не порежет кого-то ещё. Эмилия скосила взгляд, прикидывая: «Неплохо для заголовка»

***

Небо над портом медленно разгоралось. Светля, жемчужная искра новой Луны, пробивался сквозь тьму и рисовал дорогу путникам к северной гряде скал. Тропа маяку Ясени — трёхкилометровый серпантин, заросший плаксивой морошкой. Если тронешь ягоду грубо, она плачет соком. На полпути из расщелины выполз песчаный туман, тёплый, как дыхание забытого сновидения. Это был след зеркального штиля. Скорпион в чехле брякнул тревожно. Бек сыграл три «ля» подряд, и туман отхлынул, как вежливый призрак. У подножия маяка находился круг из валунов, вросший в порог. Его облепляли зеркальца, похожие на стрекоз. Они дрожали, и в каждом виднелось отражение себя, но на несколько лет моложе. Ловушка самодовольства. Эйлона отвела взгляд. Немая, с трещинами на радужке, она не хотела видеть себя в прошлом. В нижнем зале маяка располагалась круглая каменная площадка, покрытая тонкой, в палец глубиной, жидкостью. Гладь отражала не лица, а единственное изображение. Чёрную щель щербатого силуэта Чёрной Луны. Она словно дышала в тишине, беззвучно раскрываясь зрачком. Чтобы пересечь зал, нужно было пройти по воде, не уронив собственного имени в отражение. Руна шепнула: — Кто назовёт себя здесь, увидит свою Тень без искажений. А кто её видит, сходит с ума. Думайте… ни о чём. Идите… молча. Шли медленно, как по льду. Агата ступала босиком: каждая рябь отзывалась в коже. Тень под водой не дремала, змейкой прилаживалась под ступни, протягивая руки из глубины, шепча сквозь зеркало: «ри… ри… ри…». Никто не ответил. Эйлона шла последней. Под её шагами отражение рвалось и сползало. Она оступилась, но в этот миг остаток шёлка, что был повязан у Северина на плечо, вспыхнул. От ткани в зеркало сорвался крошечный жемчужный луч, словно отголосок Венца. Зеркало моргнуло. Тень, будто вспомнив ребёнка, отпустила. В самом сердце маяка за водной гладью скрывалась узкая жилая камера. В ней линзы-подвесы, раскачивались в такт неведомому дыханию. Камера походила на глазной зрачок, впустивший свет и теперь затаившийся. В центре сидел Антонов Клавдий, обросший полынной щетиной. Всё в нём было словно порезано отражениями, кроме взгляда. В руках минеральная мандолина, жила за жилой, из меди, волос и стекла. Он молчал, но пальцы неустанно бегали по инструменту. Из-под струн рождались чужие голоса: вскрики младенцев, сдавленный хохот, женский шёпот, резкий лай. Слоги при этом были не просто звуками, кусочками чужих имён. Бек поднял ладонь: «Музыканты — молча». Клавдий, заметив гостей, застыл, потом медленно снял с верхушки мандолины кристалл серебряно-багряного цвета. Камень-тень ожил. Из него потянулись тонкие, как паутина, нити-шёпоты. Они устремились во все стороны, будто корни плесневого гриба, ища щели в сознании. Одна из нитей ткнулась прямо в грудь Агаты, нашла вену под ключицей и втянула багровую искру. Травница вздрогнула. Ладонь метнулась к оберегу, но пальцы обмякли, будто внутри что-то вывернули. В одно мгновение лицо из румяного стало меловым, а губы пересохли, как песок под ветром. — Агата! — Северин успел подхватить её, прежде чем колени предательски подогнулись. Венец завизжал не звуком, а всеми оттенками боли, а потом… замер. Сердце остановилось. Клавдий, ослеплённый алчностью, не заметил, как тень камня пьёт душу. В зрачках плясал тёмный свет без малейшей искры разума. Руна, обернувшись полу-совой, прошипела: готовясь метнуть перо, но время сжалось до одного пульса. Северин сорвал с пояса девушки мешочек и вытряхнул на грудь Агаты горсть «тепло-полыни». Листья вспыхнули серебряным дымом, но дыхание не вернулось. Он прижал палец к своим губам, и на подушечке выступила кристаллизованная слеза, слеплённая из холода и тревоги. Вложил её между её губ и вдохнул, раздавив слезу поцелуем. Холод вогнал ожог в лёгкие. За ним влетел горький, почти жгучий, пар. Сердце дёрнулось — та-тах… та-тах… словно кто-то толкнул маятник обратно. Агата всхлипнула и вдохнула глубоко-глубоко. Шрам-узор на груди вспыхнул серебром, будто молния вписала в него новый узор. Она схватила Северина за руку, взгляд острый, ясный, полный любви и боли. — Я здесь, — выдохнула. Скорпион взвизгнул резким «си», треснули струны лютни. Жизнь вернулась, но Камень-тень не насытился. Северин выпрямился. В голосе бурлили лёд, сталь и огонь одновременно: — Цена за твой поступок будет высокой, архивист. — Слог «ри», — прошептала Руна. Архивист не отвёл взгляда. Он смотрел только на Северина. — Ты... его сохранил? — хрипло спросил князь. В ответ Клавдий провёл пальцами по струнам. Из меди сорвался детским лепетом: «ри-ри-ри». Слог был жив, но немощен, как новорождённый котёнок. Клавдий достал из кармана серый кристалл в форме глаза, но без зрачка. Тот тянул влагу из воздуха, пульсируя, будто пытаясь дышать. Руна узнала первой: — Камень Тени. Он глотает свет. Ты хочешь обменять слог на право раскрыть имя новой Луны? Бек присвистнул: — Безумец. Да он хочет стать богом! Эйлона молча скинула капюшон. Там, где были губы, изрубцованное зеркало, тонкое и ломкое. Но теперь оно треснуло. Появилась щель, сквозь которую проступили капельки крови. Княжна выхватила слог из воздуха, приложив к губам. Багряная искра рванулась, и зеркало стало плотью. — РИ! — закричала она, первым своим новым словом. Голос прозвучал как резь по стеклу. И сразу накрыла судорога. Хрип и боль: слишком рано, слишком остро. Клавдий взревел. Слог вырывался, но тянулся к кристаллу, как к магниту. Линзы маяка затряслись, свет забил в стены. Всё пространство вокруг хаотично искрилось. Руна метнула совиное перо. Оно с силой врезалось в кристалл на ладони Клавдия. Камень вырвало, тот упал, под ним треснул лёд. Из расселины рванул густой, чернильный пар. Обжигающий, будто черновик кошмара. Маяк завыл. Стон шёл снизу, от самого фундамента. Он плавился, становясь чем-то, что не должно существовать. Клавдий кинулся к камню, но Северин опередил. Сорвал с пояса кинжал-ветвь, вплавленный в серебро, и воткнул точно в кристалл. Морозный узор на клинке запульсировал, и лёд внутри прекратил поглощение. Как пробка, вставленная в чёрную дыру. — Цена — жизнь, — прохрипел князь, — но не твоя. Слог «ри» ещё дрожал у Эйлоны на языке, птенчиком без гнезда. Агата схватила её за ладонь: — Он не твой. Ты принесла столько боли и хочешь голоса в уплату? Я могу дать свой голос. Он мягче. Но сначала верни его тому, кто не прятал правду за маской. Эйлона вздрогнула от прикосновения. Сила полыни ожгла не болью, стыдом. Кровь на губах проступила, перемешиваясь с серебром. Она посмотрела на Северина, из глаз прокатились две дорожки от слёз. — Ри… — прошептала она второй раз и вытолкнула слог из себя, словно кашель после долгой лихорадки. Слог вспыхнул багрово-серебряным и полетел, неторопливо, с достоинством, прямо к Северину. Он выдохнул «хо-о», и звук втянулся в грудь, осев где-то под грудиной. Горло защекотало. Он произнёс: — Ри… Севе… РИ… н… Слово родилось не сразу, но родилось. Полное, как весна после стужи. Инейка радостно пискнул, спрыгнул с плеча и закружился, будто в танце. Эйлона рухнула на колени. На лице женщины возникла тонкая живая полоска, новые губы, но голос ещё не вернулся. — Я, — прошептала Агата, опускаясь рядом. — Помогу тебе научиться говорить заново. Но если ты захочешь снова стать Тенью, не ко мне. Камень под кинжалом дрожал, будто пытался дышать, но не забыл как. Он больше не тянул свет, но всё ещё помнил вкус власти. Клавдий хрипел: — Это… был… мой… путь к величию… Руна подняла зеркальный осколок, тот самый, с инициалами «А.К.», обвела его перьями и совиными рунами. Тот запульсировал и обратился прозрачным листом, на котором слои света складывались в строки. — Архивист, твоя плата — стать свидетелем. Запиши. Но не переписывай. И не искажай. Клавдий, как сломанная марионетка, выпустил мандолину. Он кивнул: писать — его проклятие и утешение. Тень в камне взбухла багряным сгустком, и Северин на миг увидел чьё-то лицо сквозь прожилки льда. Черты знакомые: тот же излом бровей, только глаза пустые, как две проклятые воронки. — Иллари… — вырвалось у него. — Брат… Плоская ладонь в отражении ударила в янтарь, будто просила вытащить. Потом черты расплавились, растеклись по камню снегом и исчезли. Агата сжала его руку: — Предательство пожирает само себя. Лешве́й, видимо, не отпускает виновных. Северин тоскливо кивнул. Брат оказался жив, но полужизнью. Стужич выдернул кинжал. Камень тут же остыл и поблёк, как соль на ветру. Первый луч Багря́ницы скользнул по полу, нарисовав на мозаике знак круга. Они вышли из маяка. Над головой сияли Луны. Та, что родилась накануне, вспыхнула чуть ярче. Каждый в отряде, от капитана до Инейки почувствовал, как от сердца к сердцу протянулась тёплая, тонкая нить. Эмилия со слезами в уголках глаз записала в блокнот: — Соглашение ещё не подписано, а я уже слышу новый рассвет.

***

Наутро Совет собрался на площади у центральной крепости. Советники восседали полукругом, как каменные боги на высшем суде. Всё было готово для «Свержения», так они называли предстоящее действо, будто речь шла не о признании, а о символическом падении прошлого. В глубине сцены — зеркало. Древний артефакт, выкованный на границе времён, в рамке из белёной меди. Оно не отражало случайное, только имя и только суть. Северин вышел без мантии и без парадных регалий. В простом дорожном кафтане, с инеем в волосах и уверенностью в глазах. Он остановился у зеркала, не кланяясь и просто смотрел. Затем глубоко вздохнул. Лёгкие подрагивали в остатках хрипа, но голос прозвучал чисто. — Имя моё, Северин Генрихович Стужич. «Ри» прозвенело ясно, как колокольчик среди зимы. Зеркало вспыхнуло, на миг просияв, но не дрогнуло. Слог был на месте, его не могли ни стащить, ни продать. Освальт Литургист встал и, скрывая недовольство за лицемерной улыбкой, произнёс: — Лига… признаёт Владетеля! Аплодисменты не сдерживали себя: они катились по веранде, по склонам, в дома и лавки, как воды оттаявшей реки. Но, Северин поднял ладонь, и наступила тишина. — Признаёте? Признавайте. Но жемчужный спутник не подлежит вашей юрисдикции. Мы именуем его Светля. Он дитя двух лун, а не ваш ночной маяк на балансах. Совет зашумел: купцы спорили о прецедентах, налогообложении и собственническом праве. Но с улиц, с переулков, с площадей женщины, дети, старики кричали: — Светля! Светля! Голос народа затмил протокол. В ту же ночь, когда по всему Горляну в харчевнях шумел пир победы, над горизонтом, в краешке неба появился тонкий, неровный контур. Словно кто-то вырезал крошечный кусочек из тьмы. Не угрозой, напоминанием. Ревность не ушла. Она будет искать себе новое имя.

***

На корме «Грааля» тускло гудели сигнальные фонари. Агата вернулась с праздника первой. В трюме пахло полынью и свежим мёдом: матросы сушили бочонки. Лёгкая истома прокатилась под кожей, как тёплый воск. Но всё стало легче. И яснее. Она не успела расстегнуть плащ, как над трапом появился Северин. Волосы запорошены лёгким инеем, на губах тень улыбки, редкой и тихой. — Скажи что-нибудь смешное, — шепнула она, — чтобы я поверила, что «ри» не приснилось. — Ри… рыбий хвост ревности растаял, — попытался он пошутить. Слова споткнулись, но выдох превратился в бархатное «р», и смешок сорвался сам собой. Порыв ветра принёс запах карамели с площади, и Агата вздрогнула. Слишком много карамели было в этой истории. Северин снял с её плеч плащ, прикрыв ладонью затылок, словно защищая от сквозняка. Пальцы уже не холодили, а согревали — терпко, уверенно. Где-то в темноте зевнул хорёк, свернувшись клубком, засыпая. Багря́ница едва отсвечивала, зато маленький Светли над мачтой переливался жемчужным колыбельным огоньком. — Я рад, что ты спасла мой голос, — прошептал он. — А я, что ты вернул меня к жизни, — ответила она. Слова осыпались, как бисер, а тела отзывались быстрее, чем губы успевали складывать их в смысл. Его ладони легли на шрам-узор, тёплый, гладкий, живой. Её пальцы нашли обломок рога. Тихонько они проскользнули в пустую каюту Эмили. Запах смолы, пожелтевшая карта на стене, и узкая койка, на которой дрожали лунные зайчики. Северин погасил лампу, оставив приоткрытым иллюминатор. Жемчужный луч, как мягкая нота, выводил на обнажённой коже одно общее слово. ЛЮБОВЬ. Поцелуй вышел безмолвным. Он пил её тепло, она его лёд, и больше не было страха перед этим обменом. Пуговицы цокнули о пол, шнуровка затрепетала, а шёпот имён тонул в жаре кожи: каждое «Аг…» и «Сев…» гасло воском под пламенем страсти. Когда дыхание стало единым, обереги на шеях вспыхнули мягким серебряно-багряным светом, и каюта утонула в молочном сумраке. Последний звук, который услышали стены каюты, был лёгкий вдох. Не чей-то. Общий. Как вздох новой Луны над морем.