Часть 1

      Воздух пах непролитым дождем. Вечерние звуки из глубины дворцового сада доносились приглушенно, затихая во влажном воздухе, теряясь на пути к ступеням веранды. Тонкие занавеси висели неподвижно. Наследный принц империи Ро'од вглядывался в простиравшуюся за ними сизую дымку, которая вилась над садом, дворцом, столицей и ее скалистыми пределами, — что близко, что далеко, где-то полупрозрачная, где-то, у кромок водопадов, более густая, стелющаяся маревом. Бесконечный день сделал её тяжелее.       На столе громоздились нераспечатанные свитки, стопки листов и книг с заложенными страницами, но сил не было даже на то, чтобы повернуть в их сторону голову. Впрочем, совсем недавно сил не было просто ее поднять.       Тай потянулся за стоящим рядом кубком, допил остатки отвара. Пожалуй, за столько времени к солоноватому, сдобренному маслом и чем-то горьким вареву уже выработалась привычка. Хотя возможно дело состояло в том, что в такие моменты мужчине было не до мерзкого послевкусия во рту — на фоне общего послевкусия оно теряло остроту. Однако стоило отдать должное Агмару: зелье хоть и было гадким, но быстро ставило на ноги — уже на следующее утро можно будет выходить из покоев самому, не ища опоры в стенах.       Вообще-то вкус можно было бы и улучшить. Или по крайней мере сделать чуть менее неприятным. Тай полагал, что главный маг не делал этого намеренно. Не сам, конечно же, — по приказу. Догадка появилась давно, но если раньше спросить прямо мешал страх, то теперь — понимание того, что задавать вопросы, подразумевающие очевидные ответы, откровенно глупо. А глупый вид наследнику престола не к лицу.       То ли влажность оседала, сдаваясь прохладе ночи, то ли сильнее действовал отвар, но дышать становилось легче. Глубоко выдохнув, Тай закрыл глаза, приложил пальцы к виску. Мысли разминались, возвращаясь в привычную колею, выстраиваясь в четкие ряды, — думалось тоже заметно легче. Тай поморщился.       Все произошло не вовремя. Крайне не вовремя. Уже завтра днем ему нужно было быть в пути, направляясь к западной границе, во владения Дома эя Лант. Семья, промышлявшая снабжением армии провиантом, обладала хорошим поместьем. Короткие дипломатические приемы, которые то чаще, то реже, но так или иначе устраивались сторонами на протяжении всей войны, традиционно проводились с участием этого Дома, и его владения были знакомы эсшайцам. Однако этот дипломатический визит был особым.       Особый визит. Особые ставки.       Тай сам участвовал в составлении условий перемирия, разрабатывал план, предлагал решения Его Величеству. Ведь когда он наденет корону, именно ему предстоит налаживать связи, торговлю, под его началом заново расцветут ранее заброшенные эсшайские прииски — он внедрит технологии дварфов, он свяжет восток и запад людскими пустынными караванами и эльфийскими кораблями. От него родится наследник, который объединит престолы двух государств.       Даже Лаимир не прельщалась надеждами на брак по великой любви: не из-за того, что отец не позволил бы ей, нет, — она знала, что такое расчёт. Для высоких Домов брак был партией, в которой старались выгадать как можно больше для себя и для Дома. Сейчас же эя Эйни выгадывали для всей Ро'од. Для Тая мысль о браке по расчёту не была нова. Как и в прошлые, но по разным причинам несостоявшиеся, помолвки, он рассчитывал выгоду. Тай был твёрдо уверен в своем отношении к будущей жене и детям — отношении, диктующимся обычаем и законами предков и достойным представителя Дома эя Эйни. В конце концов, о наследниках Тай думал не впервые.       Но впервые одёрнулся от слова ‭«наследник». От одной маленькой заминки что-то сжалось за грудиной. Тай впервые подумал о сыне.       Он был удивлен, когда мысль споткнулась об это слово в первый раз. За ней же потянулись иные мысли: стыдливые, щемящие, от которых хотелось мерить шагами покои и не хотелось смотреть в зеркала, от которых тяжелело в груди. Эти мысли тянулись из темноты. Тай надеялся, что то была темнота обычно сокрытой части сознания, а не та — другая — темнота.       Возможно, в этот раз на кону стояло слишком многое и всё внутри отозвалось соразмерно этой величине. Возможно, осознание судьбоносного решения, принятого правителями, перевалило грань политических амбиций и добралось до сокрытого, личного. А когда дело касалось эя Эйни, тревожить границы сокровенного не следовало ничему сверхвыразительному. Если дело касалось Тая — в особенности.       То была слабина, уступка утомившемуся за последние месяцы разуму. Тай редко позволял себе блуждание в прошлом: оно уже было исхожено вдоль и поперек, уроки вынесены, призраки мёртвых расставлены по местам. Былое выцветало, но в подобные минуты ворох чувств из смятения и щемящей жалости превращался в надрывную, нездоровую тягу, уносившую в глубину лет. И вот уже перед мысленным взором не будущий наследник, а тот ребёнок, каким Тай себя помнил.       Боль, кровь, крик — в детстве они всегда отдавали привкусом узнавания. Будучи ребенком, Тай не понимал, что так быть не должно, а повзрослев, уже не удивлялся. Он не мог упрекнуть отца в недоговорённости. Но объяснения приходили запоздало: Тай стал догадываться довольно рано, но прямых вопросов не задавал, опасаясь — то ли отца, то ли озвученной правды — и Император читал это в глазах своего сына. Мальчик достаточно умело держал лицо в обществе, но не перед отцом.       Боги одарили Тая острым умом и цепкой памятью. Мудрые уроки отца он помнил в совершенстве. За замысловатым ходом или витиеватой фразой всегда следовало объяснение, прямое и хлесткое, — в отличие от привычных жестов и улыбок, в уроках для сына Император не оставлял места иносказательности. Слова или действия были подернуты рябью уловок, как мираж в восточной пустыне, но скрывавшееся за ними намерение и пояснение к нему были предельно ясными.       Тай помнил уроки отца — все до одного — и был за них признателен.       Единичные осечки его памяти оставались в прошлом, терялись в ‭«первых разах». Провалы темнели остывшей сажей, отдавая горьким привкусом желчи и мерзкого отвара. Оставляли после себя трясущиеся холодные руки. Но самый первый раз... Странно, но его Тай запомнил.       Разбитый лоб саднит, щиплет, и мальчик плачет надрывно, в голос, растерянно глядя на няню снизу вверх. Он не помнит ее имени, не помнит лица — они сменялись так часто, что не успевали запомниться, — но помнит ее глаза. Тай ещё очень маленький, но он знает, что взрослые не смотрят так, когда боятся за детей. Так смотрят, когда боятся за себя.       В настрадавшейся голове мечется смятение: такая острая, такая неприятная, первая в своей нестерпимости боль, но почему кажется, что может быть стократ больнее? Почему так сбивается дыхание, колет онемевшие ладони, а под кожей расползается горячий зуд?       Тай плачет, и взор плывет, но как-то странно: не мутной пеленой слез, а тёмным туманом, будто сумерки сгущаются перед ним средь бела дня. Тай должен бояться, но он успокаивается. Тай не должен хотеть того, но сам тянется к той, другой, боли — знакомится с ней, оставившей под свой конец беспамятство, сиплый хрип последнего вздоха и… его.       Последнее, что Тай видел за плотным почерневшим воздухом, — лицо Императора. Воспоминание обрывалось едва ли не первой и такой редкой непритворной реакцией отца.       Потом Тай неисчислимое множество раз вглядывался в его лицо. Он научился различать недовольство, затаенное в складке рта, раздражение, пульсирующее в вене у виска, плещущуюся в глазах ярость, застывшую между бровей задумчивость. А ещё сомнение, веселье, заинтересованность, пренебрежение… Даже растерянность и усталость. Но похвала, обращенная только к нему, ласковое слово и тёплая улыбка — в детстве Тай бережно хранил воспоминания о них: так золотоискатель перемывает тонну речного песка, жаля руки в ледяной воде, чтобы найти несколько жалких крупинок. Теперь он вспоминал о них с глухой тоской, как обычно думают о том былом, что оказалось тщетным. С годами личное сокровище обесценилось.       Тай рос, и вместе с детством уходила невинность. Его подхватила и понесла дворцовая жизнь, закружили в водовороте государственные дела, поглотила политика — одна сплошная формальность, которая превращала «отца» в «Императора» даже в мыслях. Однако было бы ложью винить во всем протокол. Выросшая между отцом и сыном пропасть ширилась не просто из-за того, что Тай был наследником престола: края её осыпались с грохотом каждый раз, когда он невольно становился ближе к трону. Не по своей воле. Но по своей природе.       Он был не первым, не любимым — последним. Тай понимал, что иногда лишь это останавливало руку Императора. Уже не просто единственный сын, а живая гарантия династии. Тай оценивал жестокую иронию, ведь то, что с первого дня жизни вытачивало его одиночество и стало тяжелейшей ношей, в итоге его оберегало. Но встав на перепутье будущего, он впервые ощутил тяжесть этого груза иначе: впервые в жизни мог появиться кто-то его. И эта мысль — мимолетная и маленькая, как искра, но такая распирающая, сладкая — пугала Тая.        Он раскрыл глаза, вглядевшись в окончательно поглотившую сад ночь. Легкий порыв ветра проредил стоячий влажный воздух, зашелестели раскачивающиеся ветви, первые капли забили о землю и листья. Тай откинул назад волосы и плавно поднялся из кресла — хоть слабость и не покинула тело полностью, но ноги держали, в сторону не вело. Дождь — налившийся, долго запертый в небе и воздухе — перестал аккуратничать и полился стеной, смывая пыль с мраморных ступеней, стирая границу между небом и зёмлей. Воздух полегчал. Тай вздохнул полной грудью, расстегнув ворот туники. Стоило отдохнуть, ведь там, за водяной пеленой, на западе его ждали дорога, большие ставки и завтрашний день — бесплотное пока будущее. Не надежда — Тай не умел полагаться на надежду — но шанс. Хватило бы сил не упустить.