грязь

Это почти не по пьяни. Скорее, способ сказать его чистейшему малахиту радужек "люблю". Вопиющей нежностью прощупывать изгибы и смазанными поцелуями-поцелуями-поцелуями пересчитывать родинки – невзначай сбиваться и начинать счёт заново. Прелюдии. Да, совершенно точно, прелюдии. Неловкое переплетение "можно?" и "да". Здесь бы только и стесняться. Катя задерживает дыхание – обжигает лёгкие, втягивает живот – губит мотыльков и бабочек; Даня искусанным контуром губ вырисовывает созвездия клубничных зёрен и пропитывает кожу запахом сигарет. Высматривает тайком – дразнюче, а ему в ответ кивают, содрогаясь. Уже после кусает плечи, оставляет следы-ожоги, впивается в рёбра. Раздирает Катину красоту только так, в клочья. Ангелы ладошками глазёнки лишь успевают прикрывать и лихорадочно шептать заповедь. Им всё неправильно. А неправильное – красивое и желанное. А вы, ангелы, знаете, как хочется, когда его руки тянутся к бёдрам, прощупывают ягодицы, стягивают шорты? Когда он такой пряничный и когда он – лирика, искусство, скопление звёзд, в котором шатенка путается. А она — вся в мякоти, в подрагивающей плотской беззащитности, как нечищеный фрукт, как первый глоток из чаши, которую нельзя вернуть на место. Он изучает её голодом, ненасытной нежностью, как будто впервые видит что-то действительно живое. Кашин крадёт всё, что свято, – но так красиво, что и Бог, наверно, бы простил. Ладонями очерчивает уязвимость, из пальцев – огонь, из взгляда – молитва. Он не просто касается. Кашин разворовывает искусство. Шлифует позолоченные рамки приличия. Его пальцы скользят туда, где всё сведено в тугой узел ожидания, и, бережно распутывая, входит сначала лёгким прикосновением, а затем глубже, медленно, будто растворяясь в ней, дожидаясь её "да". А Катя задыхается в своей дурацкой абрикосовой долине, стонет,вьётся,принимает, и Кате всё "пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста". Она цепляет простыни, выворачивается наизнанку. Кусает иссохшие губы, когда её берут с хриплым, опаляющим предупреждением. У Кати голос срывается – певчий соловей захлёбывается порочностью своих собственных желаний и двигается навстречу. Запомни, хорошо? Запомни, что у рыжего глаза – замшелая долина, то и дело дёргается бровь. У рыжего пряди волос хаотичным ворохом вьются-вьются-вьются. И то, что Даня каждую кривую улыбку и стон ловит, давится ими, прежде чем наконец оторваться. А Катя будто вся из стеклянных нитей, прозрачная, дрожащая – на грани звона. Он касается – и у неё под кожей распускаются тугие маки боли и сладости. Всё терпко, пронзительно, как первый снег в марте, когда не знаешь – радуешься или плачешь.