Часть 1

— Ещё чуть-чуть! Твою же ж мать, я её вижу! Потерпи немного! Успокойся! Брендон утирает рукавом пот со лба и нагибается ниже, чтобы видеть лучше. Он не уверен, что хочет это видеть вообще, но выбора у него всё равно нет. — Ты всё неправильно говоришь! Надо говорить «тужься», а ты… Какое… нахрен… успокойся-а-а-а!.. Если бы он только знал, чем всё закончится, остался бы дома. Враньё, конечно, не остался бы, но заманчиво так думать. А ведь он хотел просто поторчать в одиночестве посреди пустыни. Отъехать подальше от цивилизации, залезть на капот, смотреть на разгорающиеся в небе звёзды, на темнеющие вокруг пучки травы, и сравнивать свои ощущения до и после. До — это когда он приезжал сюда поразмыслить одиноким раздолбаем, а после — это вот сейчас, когда он семейный и, можно даже сказать, почти серьёзный человек… В итоге он сидит у обочины между разведенных ног едва знакомой девчонки, чуть ли не по локти изгваздавшись в том, названием чего никогда не интересовался, и держит в руках крошечное, бестолково шевелящее такими же крошечными конечностями существо. — Дай, дай его мне, — шепчет всё ещё задыхающаяся Эдна и требовательно тянет руки. — Кажется, это она, — бормочет пребывающий в перманентном шоке Брендон, но тут же спохватывается. — То есть точно, блядь, она! — Не ругайся при моей дочери, — Эдна смеётся сквозь слёзы, принимая младенца у него из рук и бережно прижимая к груди. — Кто бы говорил, — хмыкает Брендон. Темперамент у роженицы ещё тот, в этом он успел удостовериться. С того момента, как её машина вылетела на обочину ему наперерез и, проскакав по ухабам, замерла метрах в пятнадцати от дороги, прошло меньше часа, но Брендона за это время успели отпинать, обозвать по-всякому и даже в сердцах расцарапать ему предплечье. Но он, конечно, не в обиде: шутка ли, терпеть, когда из тебя лезет целый ребёнок, а рядом в этот момент только левый долбоёб, напуганный не меньше тебя и совершенно не представляющий, что делать. Патрик вот всегда шикает на Брена, когда тот ржёт над киношным баяном, в котором герою, даже близко не знакомому с повитушеством, внезапно приходится принимать роды. И не зря же шикает — в реальности оказалось совершенно не смешно. Да у Брена аж ноги на пару секунд отнялись с перепугу, когда извлечённая из машины стонущая Эдна вдруг вознамерилась произвести потомство, не дожидаясь скорой. — Как думаешь, нормально, что она такая тихая? — новоиспечённая мамаша ласково и осторожно гладит наследницу кончиками пальцев по мини-башке, украшенной завитками слипшихся тонких волос. На изящном запястье вместо погремушек тихо шелестят и позвякивают пёстрые браслеты. — Я думала, мелкие всегда орут, когда сюда вываливаются навстречу приключениям. Пятой точкой чувствуют, что не все они будут в кайф. — Она ушлая оптимистка! — ржёт Брен, в противовес сомнениям Эдны ощущая, как его наконец отпускает напряжение. Поправляет на ней юбку, насколько позволяет пуповина, с которой он вот уж точно хрена с два станет что-то делать. — Вякает тут, пузыри пускает, а сама такая: «Я пока прикинусь кабачком, а вы давайте, парьтесь, разгребайте всё за меня». — Да ну тебя! — Эдна несильно пинает его по колену, тут же болезненно морщится, но всё равно смеётся. А потом вдруг серьёзнеет. Чуть приподнимается с наваленных у неё за спиной, найденных в обеих машинах пледов, одеял и подушек. Свободной рукой отводит с лица светлые почти до белизны, длинные пряди. До мурашек внимательно смотрит в глаза. — Ты вообще в курсе, что только что нас обеих спас, шутник? Понимаешь, что без тебя мы бы ни за что и никак не справились? Брен огорошено замирает, качает головой и недоверчиво усмехается, только в этот момент по-настоящему осознав, что произошло. Осознав, что вот так, на полпути между чужим Фордом и собственным Феррари, он, Брендон Риккардо Нери, который с самого детства имел плотные взаимоотношения со смертью, в первый и, скорее всего, единственный раз собственными руками помог появиться на свет новой жизни. Только вот без старой подружки тоже обойтись не могло. Пожалуйста… Брендон вздрагивает, на пару секунд прикрывает глаза и только потом оборачивается. Они приходят по-разному. Кто-то, как в своё время Миллер, для общения выносит из привычного восприятия в некое «за гранью», кого-то только слышно, некоторых, как и раньше, можно только почувствовать. Этот просто стоит в паре шагов за Брендоновой спиной на самой границе выхваченного светом фар пространства в антураже вполне реальной Мохаве и даже не просвечивает, или что там ещё должны делать канонические призраки. Брен просто почему-то не может сосредоточить на нём взгляд, всё время словно бы немного промахиваясь и успевая выцепить только отдельные чёткие детали: голубые джинсы, клетчатая рубашка, ёжик тёмных волос, бледность, болезненно надломленные брови, взгляд светлых глаз, направленный на Эдну и ребёнка. Глаза видно лучше всего, тоску и нежность в них — тоже, так что Брену даже не нужны уточнения по поводу этого «пожалуйста». Упрашивать его тоже не нужно. Имея в анамнезе горький опыт с братцем Мика и бабушкой Патрика, он быстро наловчился стопорить оккупантов на подлёте, а вот отказывать тем, кто просит по-хорошему, так и не научился. — Брендон, приятель, ты чего? Что ты туда уставился? — встревоженный голос Эдны отрывает от сомнительной радости нового знакомства. — Я… — Брен хмурится, потом поднимает брови, надувает щёки и с шумом выдыхает воздух. Ощущения, как всегда при контакте с потусторонним, не сахар, но главное не в этом. — Как бы так объяснить, чтобы ты не решила, что я сбрендил?.. — Он здесь, да? — перебивает Эдна. Забывая о боли, садится совсем, с отчаянной надеждой вглядывается в пространство за спиной Брена, рукой вцепляясь в его плечо. — Я всё время, всё время его чувствую! Всегда так было, с детства, сначала бабушка, потом папа и вот Оскар — я всех их чувствовала, всегда, но никак, никак не получается увидеть! А ты, ты ведь видишь, да?! Брен объяснил бы. Рассказал бы, что ни чувствовать, ни видеть таких, как этот вот Оскар на самом-то деле ни разу не хотел бы. Что ей, видимо, крупно повезло контактировать только с призраками родственников, а вот попробовала бы она как он, магнитом тянуть всех подряд. Что он был бы до соплей рад встретить Эдну в детстве, когда думал, что один такой двинутый в целом мире… Обо всём этом и ещё о куче вытекающих Брен обязательно ей бы рассказал, но не успевает. Призраки, получившие добро на свои поползновения, слишком нетерпеливы. Резкий толчок в спину, между лопаток. Стремительно расползающееся от этого места по всему телу, вызывающее панику ледяное онемение. — Снежинка… — шепчут губы, Брену уже не принадлежащие. — Детка… Эдна судорожно, со стоном всхлипывает и подаётся навстречу… «Каких только дурацких прозвищ люди друг другу ни понадают, правда, Мишка? — отрешённо думает Брен. — А детка у нас вообще-то Пат…» И следом за этой мыслью его захлёстывает волнами болезненной, щемящей нежности и пронзительной тоски. Закручивает в водоворот, подбрасывает, плавно, бережно укачивает, уносит в мягкую темноту, где нет ни мыслей, ни ощущений, ни чувств… ** — Эй, мистер, с вами всё в порядке? — кто-то осторожно трясёт за плечо. Отходняк после внедрений сейчас проходит уже намного легче, чем поначалу, но какое-то время Брен всё равно тормозит, сидя с позорно отвисшей челюстью, пока контроль над сознанием не возвращается полностью. — Да… — с трудом произносит он, поднимая голову и фокусируя взгляд на склонившемся над ним темнокожем парне в полицейской форме. — Да, чувак, сейчас. Просто подохренел немного, сорри. Не каждый день приходится доставать детей прямо из… ну, сам понимаешь, откуда. Он вдруг очень чётко представляет, как выглядит сейчас со стороны. Как звучит со стороны нервный смешок, он тоже отлично представляет. Но на лице полицейского, вместо насмешки или осуждения, уважительное сочувствие. — Да ты, бро, молодец, — говорит он и берёт Брендона под локоть, помогая встать. — Отлично справился. Я только уж испугался, что медики рано уехали, надо было и тебя захватить. Но ты сначала-то поадекватнее себя вёл, отвечал, рассказывал, а машина уехала — и у тебя вроде как завод кончился. — Не-не, нормально всё, серьёзно, — уверяет Брен, чувствуя, как начинает знобить, мечтая поскорее добраться до термоса с горячим чаем, который в последнее время привык за собой везде таскать. — А она, девчонка эта, ничего мне не оставляла? Или хоть повезли её куда, в какую больницу, знаешь? Или фамилию, может… — Остынь, — усмехается парень. — Она тебе номер телефона в карман засунуть успела, шустрая. Не помнишь, что ли? Очень просила, чтобы ты хоть позвонил, а ещё лучше — приехал проведать, ты кивал вроде… Короче, ты мне по факту ДТП показания дай, а потом позвонишь. Брендон нащупывает в кармане мобильный, сжимает его в ладони и кивает. Очень чётко в этот момент ощущая разницу между теми самыми до и после. Старый он, тот, который одинокий раздолбай, тот, который боялся настоящих привязанностей, как огня, тот кивал бы чисто для отмазки, а на самом деле стопудово забил бы. Своё дело он сделал, дальше справятся и без него. Нынешний Брен уверен, что и позвонит, и поедет. Нынешний хочет узнать всё, например, куда и какого хрена Эдна попёрлась одна в таком состоянии, что случилось с этим её Оскаром, который счастливо успел заделать ей ребёнка, а всё самое сложное бросил на левого долбоёба. Ещё ему очень интересно, как она отнесётся к предложению назвать дочь Лидией, и как к тому, что у неё появится не один, а сразу целых три крутых приятеля, которые друг с другом состоят отнюдь не в приятельских отношениях. А ещё новому Брену не жмёт признать, что он по-прежнему до соплей рад встретить кого-то, с кем можно на равных обсуждать ту мистическую хрень, что с ними творится. Но это всё немного позже, а сейчас он запрокидывает голову, смотрит в усыпанную мириадами звёзд бесконечность, вдыхает полной грудью свежий ночной воздух. И одними губами говорит «спасибо», не особенно задумываясь, кому — высшим силам, мирозданию или, может, просто случаю. Главное, он очень точно знает, за что.