Часть 1

ДОКТОР СМЕРТЬ Говорят, творцы прошлого создавали свои произведения, будучи при полном параде. Первой стадией подготовки шла ванна, символически вымывающая грязь посторонних мыслей, чуждые ароматы и неуместные чувства. Трое мужчин поочередно опрокидывали бадьи с водой над обнаженной фигурой, стоящей посреди просторной каюты. Серебряные струйки заскользили вниз. Подобно рою термитов, вгрызающихся в вязкую материю самой тьмы, они обтачивали каждый изгиб худощавого силуэта, являя глазу произведение зловещего ремесла. Инструменты: кисти, ножи, краски, иглы, шпатели, перья, тиски, молотки, собственное тело и его составляющие… В разные эпизоды стремительно пламенеющего развития человеческой цивилизации, ярчайшие ее представители исхитрялись использовать самые обыкновенные вещи для создания бессмертных шедевров. И миртовая ветвь в руках мастера – орудие искусства. Обдирая деревянные половицы, ассистенты подтащили два металлических цилиндра, скрепленные поперек тугими кожаными ремнями. Еще пара ремней уже большего размера шла вдоль верхушки каждого из баков. Они плотно затянули их, обернув вокруг плеч мужчины, тем самым, водружая конструкцию ему на спину. Взяв раздвоенный с одной из сторон пластичный шланг, помощник протянул его вдоль туловища, вверх, к правой руке, оканчивающейся лишь плечевой костью, пока второй фиксировал тот тонкими хлопковыми повязками. Третий ассистент, уходя, возвратился с протезом. Прежде чем надеть его на руку, он вставил внутрь торчащий конец шланга, зафиксировав последний в миниатюрном брандспойте на ладони, и пережал его короткой заслонкой при помощи одного из рычажков на металлической кисти. Раздвоенный конец закрепили на цилиндрах. Далее – лучшие одеяния. Превосходные ткани, изящные аксессуары и наикрасивейшие парики. Подобно маскам комедии или драмы в древнегреческом театре, одежда определяет роль, являет собой бессменный образ. Ведь, голый король не иначе, как шут. Распаковав один из множества дерюжных мешков, неряшливо сваленных в углу, матросы, подобно заведенным куклам из старой музыкальной шкатулки, выверенными и складными движениями собирали и надевали на мужчину различные предметы одежды. Первой шла грубо заштопанная маска из вощеной кожи с длинным подобием клюва и выпирающими глазницами. Над одной из карминово-красных линз блестели переключатели. Мужчина успел сделать глубокий вдох, прежде чем, оказавшись на лице, та вскружила ему голову, заполняя легкие острым запахом розмарина, мускуса, ладана, лавра, мяты, других благовоний и сухоцветов. Следом шли узкие брюки, фартук, тяжелые ботинки, перчатка, трость и длинный асбестовый плащ черного цвета, скрепленный тугим ремнем. На последний крепились помандер и поясная сумка из мешковины, вмещавшая в себя две связки чеснока, брусок мела, горсть монет и скальпель. Венчала эту работу черная широкополая шляпа с невысокой тульей. Закончив, моряки попятились в тень, созерцая проделанную работу и переводя дыхание в мучительном ожидании оценки. Мужчина проверил рычажки над левым глазом, переключая увеличительные линзы с мелодичным тиканьем, тонущим в вязком болоте гнетущей тишины. Дернул плащ на груди, удостоверившись в надежности креплений и отвел назад правую руку. Механизм, сокрытый под тонкими стальными пластинами, заурчал подобно сонному зверю. Сцепленные с ремнями пружины натягивались, вращали систему зубчатых колес выставляя протез перпендикулярно телу и раздвигая безжизненные пальцы. Слегка прокручивая руку вдоль своей оси, он натянул леску, подняв заслонку на шланге и тут же вернул ее обратно, позволив густой маслянистой жидкости, стремительно хлынувшей по сокрытым где-то в недрах плаща узким трубкам, выплеснуться на деревянные половицы. - Хорошо, – констатировал доктор, касаясь выгравированной на стальной кисти надписи, гласящей: «Пасть, цепляясь за пылающие надежду и сожаления, либо восстать из их пепла фениксом с ледяным сердцем». Ссутулившись под весом машины, в мешковатом плаще покрывающем цилиндры точно безобразный горб, доктор выглядел зловеще. Подобно проклятому горбуну из древних легенд, крадущему детей под покровом ночи, свои обходы он совершал лишь с наступлением сумерек. Тяжелая поступь миновала трюм и замерла на широкой палубе. «SaintDawn» прибыл в порт в полдень, когда с Темзы еще открывался прекрасный вид наCити и Лондонский мост, но теперь вся округа покоилась под плотным коконом мрака, тумана и смога. Остались лишь звуки, тяжелое дыхание извечно бодрого города: ритмичный перестук колес; размеренный шелест лодочников; острый звон мастерских; гогот несмолкающих пабов. - Я возвращусь к полудню, – констатировал доктор, спускаясь на пристань. – Подготовьте здесь все. - Да, мистер Кроу! – Отозвались матросы. Нельзя сказать, что улицы опустели. Средь разъезжающих экипажей были здесь и джентльмены в камзолах и завитых париках, и леди в пышных дорогих платьях. Были бесцельно скитающиеся бедняки, пьяницы, расплескивающие на мостовую эль и звенящий смех, и рабочие с перепачканными сажей усталыми лицами. В одном из переулков даже повстречалась свора уличной детворы. С полными корзинами сухоцветов они плясали вокруг костра, разбитого прямо посреди дороги, и напевали незамысловатую песню. Но доктор, очевидно, лицезрел иную картину. Мрак сочился по улицам, точно густеющая кровь сквозь лопнувшие струпья, не принося с собой ничего хорошего. После охоты на кошек, главными обитателями города являлись крысы. В чудаковатом вальсе смерти их стаи метались по округе, растаскивая все, что могли унести, и обгладывая брошенные в переулках гниющие трупы. Многие дома, отмеченные крестами, все еще были заколочены досками. Экипажи – запряженные повозки, доверху загруженные телами на разных стадиях разложения. Были и люди… На открытых участках кожи виднелись темно-красные опухоли, гниющие иссиня-черные пальцы манили изголодавшихся насекомых. Мужчины и женщины, дети и старики, люди всех классов и сословий бесцельно шатались то здесь, то там. Растворившись в чумном забвении, они утыкались в стены, бормотали бессвязный бред, а порой и вовсе, поддавшись неконтролируемой панике, бежали в неизвестном, даже для самих себя, направлении. Ночь, точно провинившийся государственный служащий, отчаянно пыталась скрыть от глаз всю эту вакханалию. Она набрасывала вуаль на зараженных, так что тех было легко спутать с загулявшимся выпивохой; укрывала плотной пелериной безвременно усопших, чтобы «искатели смерти»[1] и вооруженные крюками мортусы[2] подоспели к ним раньше случайных зевак; подчищала тенями улицы, маскируя струящиеся потоки нечистот и празднества крыс на растущих скоплениях мусора. Ночь скрывала многое… но не все. Миазмы впитывались в саму тьму. Неслись на галере тумана и смога сквозь пустынные переулки, оседали на черепице, просачивались сквозь щели, пожирая воздух и подменяя его едким смрадом крови и гнили. Подобное скрыть было невозможно. Бредя по городу, даже сквозь плотно набитую благовониями маску, доктор явственно ощущал повисшую в воздухе вонь. На Сент-Альфейдж Хайоук ему повстречался заколоченный дом, крыльцо которого настолько плотно было усеяно крысиным пометом, стухшими объедками и пропахшими всем букетом человеческих выделений лохмотьями, что на нем едва ли можно было разглядеть груду изъедаемого червями мяса – очевидно, некогда являвшего собой приставленного к дому смотрителя. Судя по состоянию тела, не могли – или же попросту не хотели – его разглядеть и мортусы. Столь едок был витающий в том месте запах, что проходящие мимо люди принимались набивать трубки дневной порцией табака, либо же зарывались носом в пальто, предпочитая болезненному смраду менее скверный запах пота и дрянного угля. Заключив было, что дом заброшен, доктор уже собирался двигаться дальше, когда заметил дрожащий язычок пламени за одним из почерневших от копоти стекол. Иного бы тронула участь бедолаги, заживо схороненного в гробу из родных стен, но не Эйдена Кроу. Он обладал лекарством, способным исцелять не отдельных людей, но целые города. Склоня голову корпеть над единой пропащей душой для него было бы лишь пустой тратой драгоценного времени. Вооружившись бруском мела из поясной сумки, доктор оставил крест на покосившихся ставнях и с холодным сердцем двинулся дальше. Отливающие кармином линзы не миновали той ночью ни одного окна. Острый взгляд вгрызался в плоть затхлых и пыльных помещений подобно кинжалу в пульсирующие дурной кровью артерии, выплескивая наружу потоки грязных секретов. Затушившим свечные огарки и укрывшимся, тем самым, от перещелкивающих увеличительных линз, приходилось довольствоваться стоном дверей под ударами металлической длани и личным созерцанием зловещей горбатой фигуры. Они не видели его лица, а вот он их – да. Гримасы страха, невнятная речь, трусливый скрип половиц на верхних этажах. Все это – что явка с повинной, что луч полуденного света, являющий глазу всех прокаженных. Вот следы крови от изодранных струпьев на рукаве ночной рубахи. Крест. Достопочтенные супруги, отчего-то умолчавшие о детской обуви в холле. Крест. На вид здоровый молодой джентльмен с гостиной пропитавшейся желчью и нечистотами. Крест. Струйки пота в холодный вечер, несвязные фразы, дрожь, запертые комнаты, переполненные ночные горшки, скопления крыс… Крест. Крест. Крест. Крест! Крест!! Крест!!! Доктор не заметил наступления утра, но осознал, что время работы подходит к концу, когда на улицах начал толпиться люд. За столь короткий промежуток времени ему удалось исследовать и отметить все дома в нескольких районах Лондона, крестами были помечены даже пара проезжавших мимо карет. С учетом еще пустующих Ковент-Гардена и Вестминстера, информации из этой местности было более чем достаточно для формирования представления о масштабах надвигающейся угрозы. Уверовавшие в победу над болезнью люди возвращаются в город, открываются лавки, человеческие мурмурации растягиваются по лабиринтам проулков, галдя и радуясь новому дню. Они не осознают, что приход солнца, пусть даже захлебнувшегося в реке ядовитых свинцовых туч, лишь еще на шаг приближает их к очередному падению в бездну. Только пара-тройка заколоченных домов, да мрачная фигура доктора были способны напомнить им о минувших днях, но на них никто не смотрел. Обходят по дуге, нелепо смеются, а коли все же попадается зазевавшийся бедолага, что натыкается взглядом на красные линзы, бросает на пол глаза, точно треклятый грабитель, изучает иступлено свои потертые сапоги, разворачивается и просто уходит откуда пришел. Оттого-то мальчишка, возникший из ниоткуда и несшийся теперь прямо на доктора, вызвал у того неподдельное изумление. - Докт… - возопил было ребенок, но его тут же осек врезавшийся в скулу набалдашник трости. Удар был достаточно мощным для того, чтобы покрытое заплатанными лохмотьями тощее тельце сменило курс и шлепнулось оземь. - На расстоянии трости! – Громко воскликнул доктор, чтобы мальчик наверняка разобрал слова. – Что тебе нужно? Щелкнув рычажки на маске, доктор осмотрел ребенка, около тринадцати лет отроду, вздернувшего свои кустистые брови в гримасе недоумения и испуга. Желтоватая кожа обтягивала торчащие кости, на тыльных сторонах ладоней блестела черная слизь. Разумеется, он был болен. Не исключалось и то, что течение его жизни могло угаснуть уже за несколько зим, но Кроу не интересовал ни один из отмеченных симптомов, ведь его специализацией была лишь чума, а ее следа здесь не было. - Мои… мои родители, сэр, – в конечном счете заговорил мальчишка, собравшись с силами. – Они выставили меня из дома. - Если ты здесь, чтобы тратить мое время, поди прочь! – Прошипел доктор. – Видит Бог, я слишком устал, чтобы терпеть выходки оборванцев. - Им не здоровится, сэр, – поспешил объясниться мальчик. – Они наказали мне идти к бабушке и заперли дверь. Но… она умерла прошлым летом. Мы вместе ее схоронили, как они… Я сплю под окном. Слежу за стуком шагов, слышу кашель. Но… теперь только мамин. - Дом здесь? На Паддинг-лейн? - Да, сэр. - Ликуй, дитя, ты снискал что хотел, – добродушно отозвался доктор. – Этой ночью я отметил для Господа жилища всех страждущих. Если их вера сильна, волею своей он непременно направит мою длань дабы явить им свое милосердие. Одарив паренька кратким кивком, доктор двинулся вверх по улице, когда ребенок вновь окрикнул его, вскочив на ноги. - Но… сэр! Помогите им, умоляю. - На расстоянии трости! – Рявкнул Кроу, выбрасывая вперед трость и, тем самым, пресекая очередную попытку мальчишки сблизиться. – Молить нужно не меня, оборванец. Иди к дому и моли Бога, но не думай приближаться ко мне, а не то я окуну тебя в Темзу. Путь до Уатхолла был не близок, в особенности из-за того, что взять наемный экипаж не представлялось возможным ввиду широкого ряда причин. По прибытии, придворные шарахались от доктора так, словно тот незвано заявился на бал, избрав, в довесок, спутницей своей саму смерть, блистающую черным саваном. Их налитые кровью щеки, оттопыренные губы и насупившиеся брови буквально кричали от нестерпимого возмущения, и все же, когда Эйден Кроу пересекал холл за холлом, могильную тишину нарушал лишь перезвон металлических пальцев. - Скажите мне на милость, какого дьявола вы тут забыли! – Не выдержав, возопил лорд-мэр, бросившись на амбразуру своим пышным тельцем. Перегородив проход, он вскинул руки, размахивая ими точно диковинная птица в период спаривания. - Я ведом лишь Господом, милорд, да и только. Мне необходима аудиенция короля. Волна шепота, а затем и звенящего смеха вспенилась и заполонила собой все пространство. Это подарило придворным чувство общности и, даже, некоторую уверенность, однако они по-прежнему предпочитали держаться от незваного гостя на почтительном расстоянии. - Я наслышан о… вас, - лорд-мэр обвел руками доктора, уделив особое внимание металлическому протезу. – И о варварстве, которым вы промышляете, и которое мы, вне всяких сомнений, оплачивать не намерены. - Никакой награды. Я лишь инструмент для претворения в жизнь высшей воли, – возразил Кроу. – С момента, когда я потерял руку во всепоглощающем пламени, охватившем мое аббатство, до ночи, когда в горячечном сне Создатель подсказал мне, как обрести новую, жизнь для меня не имела смысла. Теперь же моя поступь, вопреки жалким стараниям Черной Смерти, сменяет стоны отчаявшихся на беззаботный смех. С развеявшимся пеплом, люди, наконец, могут вспомнить, как пахнет жизнь. Не сырость прелых гробов, да перепачканных кровью тряпок, а свежесть дождя поутру. Не тошнотворный смрад гнили и крысиного помета, а аромат чистого свежеиспеченного хлеба. И это то, что вы называете варварством? - Не будь на вас этой маски паяца, вы, быть может, заметили бы, что город живет и дышит себе полной грудью, – хохотнул лорд. – Болезнь ушла и… - Болезнь всегда там, где кипит жизнь! – Перебил доктор. – Она питается ею, точно незримый паразит, и те глупцы, что нарочито не замечают нарывов и отожравшихся трупным мясом крыс, укрывают сиплое дыхание за праздным смехом и жуют табак, силясь забыть о зловонной пасти смерти, не иначе как ждут звонящего по себе колокола. Но, ах да. Я совсем запамятовал. Он ведь больше не звонит. Ведь, в противном случае, это был бы круглосуточный зов к революции, не так ли, лорд-мэр? - Убирайтесь! – Ощетинился придворный. – С осознанием полной ответственности, силой вверенных мне полномочий, заявляю, сэр! Если же я хоть краем уха услышу о вашем присутствии в этом городе, вас, с участием королевской армии если придется, всенепременно вздернут на виселице. Вам все понятно?! - Хорошо бы это не стало последним, о чем вы услышите, – с улыбкой в голосе произнес доктор. – Храни вас Бог. С этими словами Кроу развернулся и зашагал к выходу. Он наслаждался вновь загустевшей в воздухе тишиной, и укореняющимся чувством страха в умах мужчин, еще недавно упивавшихся смехом, хотя и признавал, что это неправильно. У каждого своя роль, пусть даже сохранение эфемерного покоя вопреки здравому смыслу и нельзя было счесть достойным занятием. Как и было сказано, доктор возвратился к полудню. У ступенчатой сходни его уже поджидали металлический чан и два матроса, вооруженные крюками на длинных палках, подобных тем, что использовались мортусами. Филигранно орудуя ими, они подцепили шляпу, сняли с мистера Кроу маску и, оборвав все крепления, в конечном итоге, стянули и плащ. Дальше очередь шла за фартуком и брюками. Предварительно пронзив ткань, их с легкостью разорвали в пару добрых рывков. Вся верхняя одежда полетела в чан. Туда же отправились трость, перчатка и сапоги, которые доктор сбросил самостоятельно. Поднявшись на палубу, обнаженный, с двумя металлическими цилиндрами за спиной, доктор расставил руки в стороны, позволяя ассистентам снять с него остальное снаряжение, включая протез. Оставшиеся внизу матросы, тем временем, залили в чан горючую смесь и подожгли. - Благодарю, - сказал доктор, обращаясь к парням у сходни. – Ваша служба окончена! На Фиш-стрит есть ночлежка, остановитесь там, завтра я пришлю за вами. Четыре фунта каждому, как оговаривалось. Ветер по-хозяйски шуршал парусами, взъерошивал патлы моряков в своей собственной интерпретации корабельного устава и дергал канаты, будто проверяя надежность креплений. Казалось, можно было вечность стоять, наслаждаясь освежающей прохладой и шелестом его суетливых порывов, если бы не ядовитое зловоние, что, точно грязь на подоле плаща, тянулось за ним от самого берега. И все же мистер Кроу позволил себе ненадолго задержаться на палубе, прежде чем сырая пасть трюма проглотила его ссутуленный силуэт. - С возвращением, сэр. – Старпом поднялся, едва завидев капитана. – Нус, как все прошло? Доктор молча проковылял до стоящего в углу каюты тяжелого дубового сундука, вынул оттуда длинную – практически до самых колен –хлопковую рубаху, довольно паршивого кроя, облачился и направился к окну. Подобная реакция для старпома была не в новинку, он давно стал замечать, что нескончаемые ночные вылазки пожирают отнюдь не только любовь капитана к светским беседам, но и его вкус к жизни, силы и даже рост. Если некогда тот шумно сбегал по лестнице, забывая нагибаться и, потому, собирал ушибы со всех балок на своем пути, то теперь, потерявший порядка нескольких футов, сгорбленный призрак его истощавшей фигуры, не замечаемый даже скрипучими половицами, бесшумно рассекает пространство, и один лишь врачебный костюм в силах вернуть его поступи прежнего веса и уверенности. - Вы посетили Уайтхолл, сэр? – Не сдавался мужчина. – Что они сказали? - То же, что и всегда, мистер Смит, – едва слышно отозвался доктор, не открываясь от окна. – Глупцам покой всегда милей прозренья. Старпом помялся, не зная, что делать дальше. С самого первого дня их знакомства с мистером Кроу, он так и не научился чувствовать себя раскованно в его присутствии, и, видит бог, по прошествии стольких лет напряжение лишь нарастало. - … А как ваш запасной план, сэр? - О, мистер Смит, - доктор мрачно улыбнулся. – Мой запасной план вот уже второй час полыхает на той стороне реки, и они до сих пор не смогли его погасить. К ночи, набравшись сил, ветер уже не был столь благосклонен. Он так и норовил столкнуть за борт снующих по палубе матросов, разбивал о корму тяжелые волны и отчаянно выл точно старый подыхающий пес. К этому часу, порядочно выспавшись, доктор пребывал, насколько то было возможно, в приподнятом расположении духа. Он даже сам спустился к стоящему у сходни тазу и забрал свой асбестовый плащ, осторожно вынув тот из пепла, словно новорожденного феникса. - Едва я вернусь, все должно быть готово к отплытию! – Сказал доктор, возвратившись в каюту в сопровождении трех ассистентов. Стянув на ходу рубаху, он бросил ее к сундуку, передал плащ старпому и встал посреди комнаты. Процедура сборов началась сначала. - И подготовьте секстант. Ежели я не вернусь в обозначенный срок или меня опередят иные, плывите, не оглядываясь, – после пролитой на него воды, голос доктора слегка дрожал. - Да, сэр. Стоило только шляпе коснуться головы, Эйден Кроу вздернул протез, проверяя сохранность всех механизмов, и поспешил немедленно покинуть корабль. Никогда раньше он не совершал столь долгих ночных обходов, однако нынешние масштабы делали ситуацию исключительной. Ноги заплетались от усталости, кожа на спине, ободранная металлическими цилиндрами, нестерпимо саднила, и все же доктор старался сохранять концентрацию, растягивая на темном полотне своей памяти карту со всеми метками, что были оставлены минувшей ночью. Старт важен как ничто другое. Все окружающее Уайтхолл пространство, после опрометчивого визита Эйдена Кроу, теперь наверняка очень тщательно патрулировалось солдатами. Плохо. Аристократический Вестминстер и теснящиеся бедняками пригородные трущобы – хорошо, но их местоположение, городские стены и направление ветра сведут на нет все усилия. Слишком большое расстояние между метками – плохо. Большое скопление пабов с их полуночными завсегдатаями – плохо… плохо… плохо… И вот, после какой-то дюжины минут ходьбы, доктор добрался до места, которое, как ему казалось, подходит безупречно. Стоя у небольшой пекарни на Паддинг-лейн, он отвел назад правую руку, пробуждая механизм под стальными пластинами. Под скрип шестерней, его протез провернулся вдоль своей оси, поднимая заслонку и высвобождая мощную струю горючего, в то время как левая рука опустила рычаг. Жар адского котла яростной птицей взвился ввысь, озаряя улицу светом тысяч огненных светил и набрасывая неугасаемый пламенный купол на здание. Доктор уже представлял написанный им шедевр. Лессировка горючим, штрихи обжигающим жаром, мазки языками пламени, лакировка самой смертью. Кто бы что ни говорил, картина эта о жизни, теплящейся в груди даже в самый темный предрассветный час. И пусть огонь, аннигилирующий все на своем пути, в умах большинства и не может ассоциироваться с божественным даром, феникс – ярчайшее тому возражение. Подобно его асбестовому плащу, посредством пламени освободившемуся от едких миазмов, этот город, восстав из пепла, сбросит терзавшие его оковы страха и отчаяния, очистится от болезни, которая, после подобного удара, более никогда не обретет прежней силы. Черная Смерть – что пожар охвативший весь мир и, коли так, не сыскать вовек средства лучше, чем тушить его огнем. Доктор двинулся дальше, первостепенно, обрушивая испепеляющий вихрь на помеченные крестами ставни и двери. Вспышки начали привлекать внимание, и в окнах замелькали силуэты, подсвечиваемые, в сравнении с заревом полыхающих зданий, жалким блеском свечей. Когда на улицу потянулся народ, необходимо было действовать особенно быстро. Доктор опустил увеличительную линзу и положил ладонь на рычаг. Следы крови и гноя на ночной рубашке… Щелк. Супруги, выводящие укрытого простыней ребенка с воспаленными наростами. Щелк. Изъеденная струпьями ткань… бегство бесполезно: прокаженные были как на ладони. В узком пространстве улицы против огненной струи, бьющей на добрые двадцать футов, у них не было никаких шансов. Искрящаяся длань обращала живыми факелами даже тех, кому было дозволено уйти. - Ликуйте своему счастью, глупцы! – Кричал доктор обезумевшей от страха толпе. – Если боль не унять, так доколе страдать? Бросьте потуги, закройте глаза, вслед за жизнью отступит и хворь навсегда! Оставленные позади здания, построенные из легко воспламеняемых материалов, в довесок, хранящие в своих недрах уголь, веревки, бочки с маслом или спиртным, вспыхивали, таяли в огне и рассыпались с невообразимым грохотом за считанные мгновения. Не давая пламени закончить обгладывать древесину и схороненные под ней тела, буйствующий западный ветер тут же бросал его на соседствующую постройку. Доктор шел вперед, сквозь застилающий глаза едкий дым и нестерпимую вонь обугленных трупов. Он даже попробовал сжать маску, подталкивая сухоцветы поближе к ноздрям, но бесполезно. Смрад жженых волос комом перекрыл горло, пока гарь неумолимо продиралась в легкие. За этой пеленой Кроу не сразу заметил, что его сапоги давят нечто еще, помимо россыпи безжизненных тел. Крысы. Легионы крыс, покинув свои обиталища, теперь лавиной неслись вниз по улице, то здесь, то там поблескивая тлеющей шерстью. Раскаленная стальная рука выдала очередной мощный залп. Округу заполонил пронзительный писк. И вонь. Вонь, коей доктор не то, чтобы никогда не ощущал ранее, но даже не мог себе вообразить. - Эй! – Задыхаясь, кричал выскочивший из проулка мужчина. – Немедленно… прекрати! Вооруженный дубинкой констебль, кинулся вперед, но доктор, не мешкая, успел вцепиться ему в шею. Под раскаленной хваткой стальной руки, плоть незнакомца тут же вспенилась, медленно оканчивая его жизнь. Припекшиеся лоскуты кожи оборвались, освобождая обмякшее тело. Звук падения растворился в бушующем треске пламени. Вся улица охвачена огнем. Ветер так охотно перетянул на себя инициативу, что продолжать не было никакого смысла. Продолжай он в том же духе и пожар продлится не одни сутки. Дело сделано. Доктор уже вознамерился возвращаться в доки, когда, на крыльце одного из только что возгоревшихся домов, ему на глаза попался ребенок. Помедлив мгновение, он двинулся было дальше, но вновь замер, услышав, как обваливается полыхающая крыша. Мальчишку осыпало градом обугленных щепок. Горящие стропила могли сойти следующими. Прищурившись, доктор глядел на паренька, силясь заметить хоть что-то, но, будь тому причиной покрывавшая тело сажа или же вялое течение болезни, признаков заражения не было. - Если тебе дорога жизнь, убирайся прочь, оборванец! – Тяжело вздохнув, воскликнул доктор. – Господь не намерен забирать тебя этой ночью. Балки раскалывались, осыпаясь вниз, но мальчишка так и сидел, уткнувшись лицом в колени и содрогаясь от рыданий. Эйден Кроу застыл в замешательстве. Он не мог позволить себе испепелить его, освободив от грядущих страданий, ибо господь направлял стальную длань лишь для очищения зараженных, но и бросить его значило бы пойти против воли создателя, ведь, по какой-то неведомой причине, он предпочел сохранить эту жизнь. - Вставай! – Рыкнул Кроу, подходя к парню с намерением увести его силой. Но, стоило только доктору приблизиться, мальчишка подхватил с крыльца горящую доску, вскочил и, что было мочи, ударил того по лицу. Шляпа отскочила, крепления оборвались, и воронья маска полетела прямиком в брызжущее острыми языками пламени здание. - На расстоянии трости! - убегая прочь, выкрикнул мальчик под истошный вопль доктора. Эйден Кроу оцепенел. Левой рукой он зажимал рот и нос, пытаясь восстановить защиту, но делал себе лишь хуже. Воздуха не хватало, сердце отбивало неистовый ритм, легкие, горло и нос обжигало гарью и тошнотворной вонью. Доктор еще никогда не чувствовал себя таким обнаженным и беззащитным. Стропила с оглушающим треском падали в считанных дюймах от него, облизывая пламенем защитный плащ, но он продолжал стоять. Когда паника, наконец, сменилась неким подобием самообладания, доктор побежал. Не убирая руки от лица, он несся, спотыкаясь о бездыханные тела, раздирая в кровь спину о хлопающие по ней цилиндры и врезаясь в здания. Бежал, все дальше и дальше, прочь, прочь из этого прокаженного города, до самого корабля, где был встречен изумленными и перепуганными лицами моряков. - Боже, сэр, - сказал старпом, двинувшись на встречу капитану. – Что с вами… Стоило только Смиту попытаться взять Кроу под руку, как тот, выпав из тумана отчаяния, паники и смятения, отшатнулся в сторону, одарив помощника ударом наотмашь. Пластины стального протеза, которые в следствии обратного пути теперь торчали в разные стороны, с легкостью изорвали старпому щеку. - Почему… не отплываем!? Живо! Живо!! – Кричал Эйден срывающимся голосом, едва держась на подкашивающихся ногах. Сбросив снаряжение, он доковылял до каюты, где и свалился без сил. Бредовые образы насмешливо плясали в его сознании бессчетное множество часов, пока сон, наконец, не прервался. В вязкой тишине, окутавшей его точно безжалостная топь, слышалось лишь тяжелое дыхание. Содрогающиеся от холода конечности точно зажали в тиски, продолжая затягивать все сильнее. Эйден как раз вытирал с лица и шеи пот, когда последнюю скрутило болью от прикосновения к какому-то странному уплотнению… [1] Искателями смерти, так же искателями мертвых или просто искателями, были люди, преимущественно женщины, нанятые для осмотра трупов и определения причины смерти. [2] Мортусы - служитель при больных карантинными заболеваниями, особенно чумой. В обязанности мортуса входила и уборка трупов. Во время чумных эпидемий по улицам разъезжали целые отряды мортусов. Они поднимали трупы крюками и укладывали их на особые повозки.