Глава 11. Все, чего я хочу, — неправильно

Площадь за Марсовым полем кажется пустой днем, но к вечеру там вырастает целый городок. Огни вспыхивают раньше обычного, а виной всему темно-серое небо, готовое в любой момент разразиться ливнем. Но плохая погода не мешает людям постепенно стекаться по улочкам к центру контролируемого хаоса — ярмарке. Алисия бредет между пестрых палаток, надписи переливаются в свете фонарей: Confiserie, Vin chaud, Merveilles de Paris. Версо опаздывает, и ей остается только ждать и надеяться, что он не забыл. Ее компаньонка слегла с простудой, но Papa согласился отпустить ее саму, если с ней будет брат. Воздух густеет от запаха карамели, жареных каштанов и тёплого вина. Женщины в светлых платьях, студенты, группки детей с леденцами на палочках, импозантные мужчины в костюмах и рабочие, в потертой одежде создают непрерывный поток, движущийся между рядами, как бурная река. В соседнем ряду звучит скрипка — нежно, будто кто-то тайно признается в любви. Иногда ее перебивает более приземленный и понятный публике вальс, доносящийся из шарманки. Кажется, будто сама музыка идёт по мостовой, перепрыгивая с булыжника на булыжник. Каждый звук наполнен заразительной парижской легкостью, в которой есть и отчаяние, и мечта. У одной захудалой палатки мужчина показывает фокусы. Алисия провожает взглядом голубя, вылетевшего из цилиндра, и хлопает в ладоши вместе с толпой детишек. — Я хочу, чтобы он вытащил кролика, мама, — лепечет девочка возле Алисии. Совсем кроха, она держится за юбку женщины рядом, а когда Алисия улыбается ей, она прячется за тканью, как за занавесом. Отвлеченная ребенком, Алисия не сразу замечает перед собой фокусника — мужчину в старом темно-фиолетовом фраке и потертом цилиндре. Он пристально смотрит на нее, наклоняется и словно хочет поправить ее волосы слева, но в последний момент передумывает. Он машет головой и проделывает то же самое справа. Его лицо, подернутое морщинами, озаряется победной улыбкой, когда он достает из-за уха Алисии монетку. Она помнит этот фокус с детства. Когда Papa сделал его впервые, она расплакалась, потому что думала, что в ее голове хранятся настоящие деньги, и теперь отец будет их оттуда доставать — снова и снова, пока внутри не останется ничего. Фокусник, не замечая её смятения, кланяется, ловко перебрасывает монетку между пальцами, и та исчезает, будто растворяясь в воздухе. Толпа смеётся, кто-то аплодирует. Алисия улыбается, но натянуто — она не хотела становиться частью представления. — Трюк старый, но рабочий, — слышится знакомый голос за спиной. Алисия резко оборачивается и видит Доминика. Он улыбается с ленцой, словно кот, стащивший с кухни дорогой деликатес. — Вы следите за мной? — спрашивает она, скрещивая руки на груди. — Разве что за фокусником. Но, признаюсь, вас трудно не заметить. — Это оправдание или признание? — Алисия старается говорить непринужденно. — Смотря, что вам нравится больше. — Ни одно. Все, что вы говорите, звучит подозрительно отрепетировано, — она недоверчиво наклоняет голову. — Тогда вы должны знать, что за хорошей импровизацией скрыта репетиция, — отвечает он с привычным спокойствием. Алисия неожиданно для себя смеётся — коротко, будто выдыхает все тревоги, накопившиеся за день. Смех получается слишком лёгким, почти детским, и на миг ей неловко: словно сорвалась невидимая струна, державшая осанку. Доминик ненавязчиво протягивает ей руку. Приглашение выглядит дружеским, но в нем есть что-то неуловимо личное. Всего на секунду Алисия колеблется и всё же касается его локтя. Под тонкой тканью рубашки ощущается упругая, сухая сила. Не та, что бросается в глаза, а та, что чувствуется лишь при прикосновении. От этого касания в ней рождается странное, тихое волнение: словно весь мир сузился до тепла под пальцами. — Это крайне печально — гулять по ярмарке в одиночестве, — говорит он, чуть наклоняясь, чтобы перекричать шум. Они идут медленно, позволяя толпе течь мимо. Фонарики, подвешенные к канатам, колышутся над головами, словно звёзды, сбежавшие с неба, чтобы разделить праздник с людьми. Воздух вокруг дрожит от разговоров, смеха и мелодии шарманки, но между ними возникает свой ритм, более тихий и упругий. — Я не одна, — Алисия отвечает поспешно, будто оправдывается. — Я жду брата. Одно только упоминание Версо проходит по её телу тёплой волной, едва сбивая дыхание. Будто невидимая нить, натянутая между ними, вдруг слегка дрогнула — и сердце откликнулось, не спрашивая разрешения. Она ощущает знакомый трепет в груди — смесь ожидания и смущения, что всегда вспыхивает, когда она думает о нем. — Это кощунство — заставлять девушку ждать, — подмечает Доминик. — Они ведь созданы, чтобы быть нетерпеливыми. Алисия останавливается. Она пытается сохранить маску светского спокойствия, но не выдерживает — ее лицо смягчается, и она заливается смехом. — Почему вы всегда звучите так, словно прожили несколько жизней? — А разве писатели проживают лишь одну жизнь? — отвечает он снисходительно, но Алисия замечает тень смущения на его красивом лице. Они останавливаются у палатки с безделушками. Старуха, с лицом похожим на сморщенное яблоко, перебирает монеты. На прилавке блестят разложенные вперемешку янтарные ожерелья, серебряные брошки, медные кольца, тяжёлые, грубо кованые обереги и крошечные зеркальца в рамах, потемневших от времени. Всё это кажется осколками чужих историй, потерянных, как голоса в шуме ярмарки. — Вы верите в символы, мадемуазель? — Доминик берёт с прилавка маленькую брошь квадратной формы. Игла пронзает металл по диагонали — от угла к углу, словно делит фигуру пополам. — В символы? — повторяет Алисия, разглядывая странное украшение. — Думаю, каждый видит в них то, чего ему не хватает. — Тогда эта брошь — для людей, которых разрывает пополам от внутренних противоречий, — размышляет он осторожно. — Или для тех, кто боится признаться в своей целостности. Алисия не отвечает. Она чувствует, что за его словами скрыто больше, чем лёгкая философия прогулки — будто он говорит о ней, или, может быть, о себе. Доминик вертит брошь в пальцах, и на миг свет фонаря вспыхивает на её гранях, как отблеск чего-то более глубокого, чем просто блеск металла. А затем, не спрашивая разрешения, он поддевает ткань ее блузки в области сердца и прикалывает брошь. Его движения неторопливые, даже церемониальные, будто он посвящает ее в какую-то тайну. Алисия вздрагивает, когда он аккуратно убирает несколько прядей волос ей за спину. — Так лучше, — произносит он, отступая на полшага и оценивая ее новый образ. — Будто она всегда была вашей. Он кладёт на прилавок несколько монет; старуха ловко подхватывает их, не глядя, и бормочет что-то вроде благословения. Фонарик над их головами качается, и янтарный свет на мгновение оживляет её лицо, делая глаза глубже, а щёки — чуть румянее. Алисия смотрит вниз, на брошь. Острая диагональ делит квадрат на две половины — светлую и тёмную, словно напоминая, что всё в мире держится на этом неустойчивом равновесии. — Довольно странный подарок, — тихо говорит она. — Теперь я должна сделать ответный жест? — Я думал, вы из семьи художников, а не купцов, — улыбается Доминик. — Просто не люблю быть в долгу, — пожимает плечами Алисия. Их прогулка продолжается, пока в самом конце ряда, они не натыкаются на небольшую сцену. Сколоченная впопыхах из грубых досок, она, тем не менее, окружена толпой зевак. В центре сцены под ярким светом фонаря стоят двое актеров в дешевых костюмах: один в цилиндре и огромным накладным животом изображает буржуа; другой же в потрепанной рубашке и пыльных брюках, гнет спину около импровизированного станка. — Это же министр? — шепчет мужчина впереди. — Тот, что обещал построить новое жилье в Бельвиль. Актер-«министр» выходит вперед, поднимает одну руку, а другой поглаживает свое карикатурно-огромное брюхо. — Граждане! Да будет известно: мы заботимся о вас! — говорит он торжественно. — А потому мы вводим новый налог на уныние — ибо уныние мешает экономическому подъёму и творчеству! По толпе проходится смешок понимания. Актер-«рабочий» распрямляется, вытирает пот со лба и кланяется с преувеличенной почтительностью: — Благодарим, господин министр, — произносит он устало. — А налог на голод тоже будет? А то, знаете, у нас в Бельвиле он, как уныние, — не переводится. Толпа гогочет. Кто-то свистит, кто-то одобрительно хлопает в ладоши. «Министр» театрально вздрагивает, изображая оскорбление. — Голод, мой дорогой, — это следствие недостаточного усердия! Работай веселее — и хлеб сам припляшет к тебе в корзину! С этими словами он берет со стола багет и, отламывая кусочки, бросает их в толпу. Крохи роскоши вызывают новую волну свиста среди зрителей. «Рабочий» опускает голову, потом вдруг поднимает её, и голос его звучит уже не комически, а почти настоящим криком: — А если ребёнок болен, а жена в очереди за мукой? Вы тоже скажете — пляши? Он делает шаг к «министру», и тот, не ожидая, пятится, придерживая свой непомерно огромный живот. — Осторожно, месье! — вмешивается третий актёр. Он выходит на цену в черной мантии и парике судьи. — Закон запрещает портить настроение чиновнику при исполнении! Толпа смеётся снова, но теперь уже с горечью. Кто-то бросает: — А у нас настроение давно испорчено! Алисия ежится, чувствуя, как в воздухе сгущается тревога, и машинально прижимает ладонь к груди. Она знает о волнениях, что всё чаще прокатываются по улицам столицы, но ярмарка всегда казалась ей отдельным миром — пестрым, беззаботным, где царят краски и смех. Теперь же слова рабочего разрезали этот уютный мираж, показав под ним правду — уродливую и болезненную. Для неё внезапно открываются детали, которых она раньше не замечала — или не хотела замечать: рукава рубашек людей вокруг короче на ладонь, обрезанные от постоянного труда; глаза, в которых отражается не только веселье, но и тревога о завтрашнем дне; детские ноги в потёртых туфельках, и руки матерей, судорожно прижимающих их к себе, будто боятся потерять. Ей вдруг становится неловко — не за себя, а за то, что мир вокруг неё может быть таким неравным. Но в то же время она знает своё положение и то, что оно защищает её, как плотная завеса из шелка и благопристойности. Этот шелк почти невесом, но непроходим — чужие беды скользят по нему, не задевая кожу. — Эта ярмарка — жалкая дань традиции, — спокойно говорит Доминик. — Такое чувство, что господин мэр слеп и не замечает очевидного. — Теперь вы ворчите как старик, — Алисия поворачивается к нему, пытаясь скрыть за несмелой улыбкой собственную тревогу. — Иногда лишь старикам под силу увидеть, как за развлечением рождается протест. Алисии хочется отвернуться от толпы, спрятаться за знакомым весельем, в том удобном коконе, где фонарики мерцают как драгоценности, и где нет понимания о глазеющей пустоте домов и о ночах, проведённых у холодного очага. — И всё же… — начинает она, но слова застревают в горле. — Я никогда не думала, что всё так плохо. Доминик слегка наклоняет голову, не перебивая. Его рука едва касается её локтя в знак понимания и осторожной поддержки. — Алисия, как бы я ни наслаждался вашим обществом, мне нужно вас покинуть, — он наклоняется чуть ближе к ней. — Я знаю, вы не послушаете, но… — он отвлекается на сцену, где «министр» поднимает бокал за «Высокое искусство». — Но вам лучше как можно скорее вернуться домой. Алисия вздрагивает, но он не дает ей возразить, чуть приобнимает за плечи и отводит в сторону. Сцена и недовольные зрители остаются позади. Где-то там остается и липкий страх, который не успел пробраться под кожу Алисии. Она выдыхает свободнее, не ощущая на себе пронзающие взгляды рабочих. Доминик оглядывается назад и резко останавливается, будто увидел кого-то знакомого. — Мне действительно пора, — говорит он с нотками разочарования. — Надеюсь, ваш брат скоро составит вам компанию, — в его руке появляется желтая роза на длинной ножке, и он вручает ее Алисии. — Или вы все-таки послушаете совет старика и уйдете.

***** ***** *****

Версо замечает ее у небольшой палатки карикатуристки недалеко от входа на ярмарку. Алисия с любопытством рассматривает наспех сделанные наброски и улыбается, когда натыкается на особенно удачные экземпляры. Ей невероятно идет молочно-белая блузка и светло-голубая юбка. Версо решает подойти незаметно, чтобы устроить ей сюрприз и засмущать комплиментом, но Алисия поворачивается и ее блуждающий взгляд натыкается на него. — Версо! — радостно восклицает она и бросается к нему, словно забыв обо всём на свете. Он едва успевает поднять руки, прежде чем она обнимает его — быстро, тепло, с такой искренней радостью, что на мгновение он теряет дар речи. Её волосы мягко касаются его щеки, пахнут лавандой и пылью улицы. Но почти сразу она отстраняется, будто опомнившись, что у всякого проявления чувств есть грань приличия, и на ее щеках расцветает румянец. — Прости, я… — Алисия запинается, пальцы машинально касаются пряди у виска. — Я уже думала, ты не придешь. Версо улыбается краем губ, пытаясь скрыть нахлынувшее чувство — что-то между нежностью и тихой обидой. Его взгляд невольно падает на розу, которую Алисия сжимает в руке. Тонкая ножка, нежный золотисто-желтый бутон — след чьего-то недавнего присутствия. — Роза? — говорит он чуть насмешливо, но голос его звучит мягче, чем хотелось бы. — Ты, похоже, не теряла время зря. Алисия смущённо опускает глаза, будто не знает, куда деть руки. — Это просто подарок… от друга, — тихо отвечает она. Он хочет спросить, что это за «друг», но язык не поворачивается. В ее голосе нет ничего, кроме простоты, и всё же каждое слово, будто легкий укол под кожу. Версо замечает, как она слегка прикусывает губу, как ее блузка едва заметно просвечивает на плечах, и ревность постепенно уступает место другому чувству — тихому восхищению, от которого внутри становится неловко. — Подарок, значит… — повторяет он удрученно. — Ну что ж, повезло твоему другу. Алисия поднимает глаза, и в её взгляде мелькает что-то виноватое. — Не говори так, Версо. Ты ведь знаешь, я ждала только тебя. Эти слова застывают между ними, будто хрупкий мостик — шаг сделай, и он сломается. Версо чувствует, как тлеющее раздражение утихает, оставляя после себя странное и опасное тепло. Он отводит взгляд, лишь бы скрыть, как на самом деле сильно тронут. — Так ты расскажешь, почему опоздал, — спрашивает Алисия, стараясь разбавить ту неловкость, что повисла над ними. — Прости, что заставил ждать. Задержался на репетиции, — он почти не врет. Репетиция была, но закончилась еще днем. А затем Версо проводил Жюли на вокзал. Ее мать прислала письмо, в котором просила навестить ее. И хоть Жюли была уверена, что это лишь очередная попытка создать драму на ровном месте, она не смогла отказать. Он наблюдал, как ее фигура растворяется среди пассажиров, и ощущал странную смесь облегчения и вины, словно судьба сама подарила ему немного времени без нее. — Как мне загладить свою вину? Алисия мягко улыбается, чуть наклоняя голову, словно не может решить, сердиться ли или простить сразу. — Хм… даже не знаю, — отвечает она, притворно задумываясь. — Я готова принять сладкую вату и билет на аттракцион. Версо улыбается в ответ, чувствуя, как напряжение рассеивается и между ними снова возникает то родственное взаимопонимание, которое они так старательно имитируют в последнее время, боясь увязнуть в собственных страшных чувствах. — Любой аттракцион? — уточняет он с деланной серьёзностью. — Любой, — кивает она, и ее глаза светятся детским озорством. — Даже если там будет очередь. Он смеётся, но внутри этот смех отдает чем-то хрупким. — Тогда поведу тебя на колесо обозрения, — решает он. — Только не это… — Алисия сразу морщится, взгляд её тревожно скользит к огромной металлической конструкции, возвышающейся над ярмаркой. — Я не люблю высоту. — Боишься? — он наклоняется чуть ближе, будто нарочно поддразнивает. — Просто не вижу смысла подниматься, если потом всё равно нужно спускаться, — отвечает она с натянутым достоинством. Версо усмехается. — Юный философ. Но сама обещала — любой аттракцион. — Я думала, ты выберешь что-то… менее угрожающее. — Придётся разочаровать, — дразнит он, но сразу же добавляет почти ласково. — И потом… тебе нечего бояться, когда я рядом. Алисия на мгновение замирает, глядя ему в глаза, и вдруг коротко кивает, словно сдаваясь, хотя ее губы всё ещё сжаты в тонкую линию от беспокойства. — Только ты будешь держать меня за руку, — просит она. — Все, что пожелает моя прекрасная сестра, — соглашается он. Колесо обозрения — машина прогресса, укрощенная для развлечения публики — возвышается над ярмарочной площадью. Стальные спицы поблёскивают, словно натянутые струны, и от каждого вращения слышится негромкий скрип, похожий на тяжёлый вздох. Фонарики, подвешенные вдоль ограждения, мерцают золотом, а возле входа мальчишка-зазывала выкрикивает: «Поездка над Парижем! Всего два су!» — Вы не передумали, мадемуазель? — шутливо спрашивает Версо, помогая ей забраться в деревянную кабинку из темного дерева, похожую на крошечную беседку со стеклянными окнами. Алисия приподнимает юбку, чтобы не запутаться и бросает на него раздраженный взгляд, порицая его чрезмерную веселость. Когда дверца закрывается, мир вокруг будто смолкает, остается только скрип, легкий толчок — и они медленно начинают подниматься. Алисия судорожно выдыхает и на мгновение закрывает глаза. — Всё в порядке, — сидя напротив, Версо видит, как она цепляется за край сиденья. В его голосе есть то спокойствие, которое он хотел бы разделить с ней. — Мы едва оторвались от земли. — Я знаю, — отвечает Алисия, но ее голос дрожит от волнения. — Не смотри вниз, — мягко советует он. — Лучше смотри вдаль на город. Она решается открыть глаза. Париж раскидывается под ними, как живая картина — крыши домов, тонкие шпили церквей, полосы света вдоль набережных. На миг она забывает о страхе, захваченная видом. — Это… — Алисия выдыхает. — Это красиво, — её губы растягиваются в несмелой улыбке, и она вдруг кажется до невозможности нежной. Версо ловит себя на том, что не может отвести от нее взгляд. В его груди сжимается что-то похожее на голод. Он уверен, что ради этой улыбки стоило бы подниматься хоть тысячу раз — выше, чем любое колесо. Но внезапно механизм под ними глухо скрипит. С коротким рывком кабину кренит в сторону. Алисия вскрикивает и теряет равновесие — лёгкое движение, и она падает вперёд, прямо к нему на колени. Версо успевает подхватить её. Она оказывается в его объятиях, ее сбитое, горячее дыхание касается его щеки. Все ощущения сужаются до дрожи ее тела, гулкого сердцебиения в груди и слабого покачивания кабины. — Всё хорошо, — шепчет он, прижимая ее к себе. — Должно быть трос немного ослаб. — Я… я не хотела… — Алисия пытается отстраниться, но он всё ещё держит её, и между ними остаётся едва ли несколько сантиметров. — Знаю, — успокаивает он. — Все в порядке. Она поднимает взгляд, и в её глазах отражается и страх, и то бесконечное доверие, которое она, кажется, дарит только ему. И на краткий миг Версо почти верит, что можно остаться здесь — между небом и землёй, в этом зыбком равновесии, где страх переходит в нежность. Ее губы так близко, ему всего-то нужно наклониться, чтобы снова ощутить их мягкость и податливость. Но Версо не двигается, боясь злоупотребить ее уязвимостью. Кабина снова приходит в движение, медленно опускаясь вниз. Алисия, наконец, отстраняется и садится рядышком, касаясь его плеча. Версо выходит из кабинки первым, подавая ей руку. Алисия, всё ещё бледная, ступает на дощатый настил с облегчением, словно не верит, что под ногами снова твёрдая почва. — Видишь, — говорит он с лёгкой улыбкой, — мы выжили. — С большим трудом, — хмыкает она. Гул прохожих, звон медных колокольчиков, уже порядком наскучившая шарманка — все обрушивается на них и кажется невыносимо громким после тишины и высоты. — Голодная? — спрашивает Версо, останавливаясь у прилавка, где старик жарит миндаль в сахарной глазури. — После таких испытаний тебе полагается награда. — Немного, — признаётся Алисия. Вдруг она резко оборачивается, глядя на колесо. — Merde, я забыла розу. — Должно быть, осталась в кабинке, — небрежно произносит Версо, замечая, как она хмурится, словно тот нелепый цветок был для нее чем-то большим, чем просто случайный подарок. В нем поднимается нечто горькое и щемящее — тихая зависть к тому, кто осмелился подарить ей радость раньше него. Он старается не выдать этого ни в голосе, ни во взгляде, но каждый его жест становится чуть резче, а улыбка — чуть напряжённее, словно пытаясь удержать под контролем ту маленькую бурю, которая дрожит под кожей. — Жаль, — растерянно отвечает Алисия. — Не переживай, — он протягивает ей бумажный пакет с лакомством. — Вот, лучше держи. Алисия принимает его, едва заметно улыбаясь, и подносит к лицу, вдыхая сладкий, тёплый аромат. — Горячие, — бормочет она, вытягивая один орешек на пробу. Она дует на него, прежде чем отправить в рот. Карамельная корочка хрустит, тает на языке, оставляя после себя тягуче-сладкий привкус. — Вкусно, — удивленно заключает она, будто не верит, что такие простые вещи могут приносить столько удовольствия. Потом, подняв взгляд на Версо, добавляет: — Попробуй. Она достаёт еще один орешек и протягивает ему. Движение простое и небрежное, но оно невольно рушит самообладание Версо. Он замечает, как едва поблескивает карамель на кончиках ее тонких пальцев. Ее желание угодить сталкивается с его недремлющей ревностью, и он понимает, что нуждается в ее безраздельном внимании, что не готов просто наблюдать, как она дарит кому-то — даже случайно — частичку себя. Версо наклоняется, и его губы касаются ее пальцев будто бы случайно, но дольше чем нужно. Его язык на миг ощущает сладость кожи, словно он пробует не орешек, а ее. Алисия замирает. Воздух между ними густеет, будто пропитан не только карамелью, но еще и чем-то невысказанным. Её губы чуть приоткрываются, она выдыхает неровно, не зная, что сказать, и отводит взгляд, но пальцы всё ещё дрожат, будто память о его прикосновении осталась в теле. Версо отстраняется, будто ничего не произошло. Он улыбается — слишком спокойно, чтобы поверить в это спокойствие. — Слишком сладко, — говорит он, будто комментируя вкус, а не то, что только что сделал. Странный, тревожный гул вдруг проносится над ярмаркой, как предвестник надвигающиеся бури. Сначала Версо надеется, что ему показалось, но шум множится, распадается на яростные крики и звуки бегущих ног. Вдалеке ритмично и настойчиво гремит барабан, как сердце улицы, что бьется в гневной агонии. Проходы между палатками наводняют рабочие в серой, безликой одежде. Некоторые закрывают лица платками и старыми театральными масками, и поначалу вся процессия кажется еще одним неудавшимся перформансом. Они двигаются плотным потоком, придерживая над головами плакаты с бойкими лозунгами: Justice pour les ouvriers! Pain pour tous! — Что происходит? — Алисия оборачивается, в её глазах еще стоит отблеск недавнего смущения, смешанный с растущим страхом. — Рабочие, — коротко бросает Версо, вслушиваясь. — Не думал, что они осмелятся прийти сюда… Торговцы торопливо сгребают свои товары в корзины и мешки, желая поскорее покинуть зарождающийся беспорядок. — Жандармы! — раздается недовольный крик, и в ту же секунду на краю площади показываются мужчины в темно-синих мундирах. Внезапно людской поток подхватывает Алисию и тянет за собой к выходу. Кто-то толкает ее в плечо, и она совсем теряется из виду. — Алисия! — кричит Версо, но его голос тонет в гомоне, словно в прибое. Он чувствует, как страх мгновенно вытесняет ревность, горечь, даже здравый смысл. Возле палатки с бижутерией кто-то грубо хватает Алисию за руку, вырывая из людского потока. Она не успевает даже вскрикнуть, когда каблук ее туфельки скользит по мостовой, и она неловко пятится, пока не налетает на мужчину. Он худощав, затертая роба пахнет потом и вином. Его ладони тяжело ложатся ей на плечи, а возле ее уха раздается смех — грубый, с хрипотцой, как у пса, что почуял добычу. Алисия пытается вырваться, но перед ней возникает второй. Она цепенеет, не в силах вымолвить и слова, лишь смотрит на его кривую улыбку. — Эй, мадам, не заблудились ли вы? — гундосит он. И вдруг — короткий, сухой звук. Хруст. Грубые руки отпускают её. Мужчина оседает, хватаясь за лицо, но кровь мгновенно проступает между пальцами. Версо. Он стоит чуть ссутулившись, тяжело дышит и сжимает кулаки. Его глаза полны чего-то дикого, неузнаваемого — не страха или злости, а ярости, прорвавшейся сквозь тонкую оболочку сдержанности. На скулах проступают резкие тени, челюсть ходит, будто он из последних сил удерживает себя от следующего удара. — Не трогай ее, — произносит он глухо. Второй мужчина пятится, ругается, но встречает взгляд Версо и, опуская глаза, растворяется в толпе. Версо трясёт рукой, чуть морщится от боли — костяшки ноют, на коже проступает алый след. Он не привык к такому — к вспышкам, к ударам, к этой грубой, примитивной правде силы. Обычно он говорит, убеждает, отшучивается, уходит, но не бьёт. Сейчас же всё произошло прежде, чем он успел подумать, на чистом инстинкте. — Ты цела? — спрашивает он, не глядя на нее, словно боится испугать еще сильнее. Алисия кивает, не сразу понимая, что снова может дышать. Воздух врывается в лёгкие рывком, грудь ноет от напряжения, сердце колотится где-то в горле. Её ладони дрожат, и только теперь она замечает, как сильно вцепилась в ткань юбки. На площади раздаётся какофония звуков — крики, свист, грохот опрокинутых прилавков. Над всей этой суетой беспомощно подрагивает колесо обозрения, будто равнодушный свидетель, застывший между небом и землёй. Его кабинки раскачиваются на ветру, отражая в тусклых стёклах вспышки фонарей и мельтешение толпы внизу. Оно кажется живым, но в то же время отрешённым, как глаз, наблюдающий за происходящим без участия. Версо резко выдыхает, будто приходит в себя, и твердо берёт Алисию за руку, но в этом жесте больше заботы, чем силы. — Нужно уходить, — говорит он коротко. — Сейчас же. Но едва они делают несколько шагов, как над ярмаркой раздаётся выстрел. Потом — второй. Толпа вокруг них словно взрывается изнутри. Кто-то кричит, кто-то ругается, а кто-то, остолбенев, стоит посреди площади, не понимая куда бежать. Где-то пронзительно и жалобно надрывается ребёнок, потерявшийся в этой суматохе. Воздух пропитан паникой, сладкий запах жареных орешков и ваты теперь кажется тошнотворным. Люди бегут, сбивая друг друга, хватая детей, корзины, шляпы, всё, что попадается под руку. Алисия оборачивается на звук и видит: мужчина, ещё мгновение назад державший плакат с лозунгом, вдруг выгибается, будто подкошенный, и выпускает древко из пальцев. Его лицо бледнеет, глаза расширяются, и он медленно прижимает ладонь к груди — туда, где под рубашкой уже проступает тёмное, расползающееся пятно. — Господи… — шепчет она, не осознавая, что говорит вслух. Двое рабочих бросаются к нему, подхватывают под руки, но он оседает, как мешок, тяжело, безвольно. Кто-то зовёт врача, кто-то — жандармов, но крики тонут в раскате грома. Версо резко тянет Алисию к себе, закрывая ей обзор. — Не смотри, — глухо говорит он, прижимая её ближе. Небо словно не выдерживает и рвётся с глухим стоном. Версо поднимает голову и ощущает, как первые холодные капли ложатся на кожу, оставляя тонкие дорожки на щеках. Запах гари, металла и страха смешивается с озоном. С каждой секундой капли становятся всё крупнее, больнее, будто небо швыряет их с отчаянием. Через мгновение начинается настоящий ливень.

***** ***** *****

Алисия стоит в узком коридоре, не сразу понимая, где находится. Всё выглядит расплывчатым, словно очертания мира смыло вместе с ярмарочной пылью. Она не помнит, как они шли, где свернули, как открылась дверь — только это внезапное, плотное тепло вокруг, запах дерева, мокрой ткани и дождя, принесённый с улицы. Версо стоит перед ней, что-то говорит, но она не может разобрать и слова. В ушах все еще звенит от криков и выстрелов. — Алисия? Она чувствует осторожное прикосновение к щеке. Версо берет ее лицо в ладони, чуть приподнимает, заставляя посмотреть ему в глаза. Его влажные волосы торчат в разные стороны, несколько прядей прилипло ко лбу. Он слегка хмурит брови, но смотрит с теплотой и заботой, от которой у Алисии щемит в груди. Его большой палец нежно проводит по ее щеке, словно пытается успокоить. — Все в порядке, — говорит он, наклоняясь к ней. — Мы дома. От его слов по спине Алисии пробегает дрожь, или, возможно, причина кроется в мокрой одежде и близости, от которой она забывает, как дышать. — Нужно переодеться, — произносит он хрипло, неловко. — Ты замёрзла. Он касается её плеча, неуверенно, как к хрупкому предмету, что может рассыпаться от лишнего движения. Пальцы находят верхние пуговицы её блузки и медленно расстёгивают одну, вторую. Алисия чувствует его горячее дыхание на лице и, будто во сне, тянется к его рукам, желая помочь. Но как только их пальцы соприкасаются, Версо вздрагивает. Он резко отстраняется, будто спохватившись, что переступил невидимую грань. — Прости, — тихо говорит он, и в его голосе слышится усталость и вина. — Я… сейчас принесу тебе что-нибудь сухое. Он уходит, и её словно накрывает волной запоздавшего осознания, как остро она нуждается в нем. Алисия прижимает ладони к лицу — кожа горит, будто там всё ещё отпечатаны его пальцы. Сначала юбка падает на пол, тяжёлая от дождя. Ткань липнет к ногам, оставляя влажные следы на коже. Алисия медленно расстёгивает оставшиеся пуговицы на блузке, чувствуя, как шифон тяжело скользит по плечам. На ней остается тонкая комбинация, почти прозрачная от влаги. В гостиной Версо роется в шкафу, торопливо вытаскивая вещи, не разбирая — льняные рубашки, полотенце, старый вязаный свитер. Алисия замечает, что он уже успел переодеться, но не потрудился застегнуть сухую рубашку. Он тяжело вздыхает, облокачивается ладонью о край шкафа и на миг закрывает глаза, словно пытается взять себя в руки. И вдруг он вздрагивает, чувствуя почти невесомое прикосновение. Алисия подходит неслышно. Ее руки, еще прохладные после дождя, обвивают его талию. Она прижимается лбом к его спине, будто ищет опору, и Версо замирает. Алисия чувствует, как он напрягается, как стучит его сердце, и как ее собственное отвечает ему в унисон. — Прости меня, — шепчет она. Её беспечность могла стоить им жизни, и только теперь это осознание прорывается сквозь оцепенение. Он медленно разворачивается к ней, берет ее руку и прижимает к губам, будто желает согреть. — Алисия… — в его голосе нет упрека, лишь просьба и нечто похожее на признание. Свет лампы ложится на её плечи, влажная ткань комбинации мягко обрисовывает изгибы тела, просвечивая в полумраке. Капля воды скользит по её ключице, исчезая под кружевом. Её волосы, потемневшие от влаги, липнут к шее, а взгляд — такой открытый и растерянный, будто она не осознаёт, как выглядит в эту минуту. Он тянется к ней, медленно, будто давая шанс отстраниться, но когда его ладонь касается её щеки, она не отходит. Алисия так слепо лгала себе все это время, что почти поверила. Почти. Когда Версо склоняется ближе, она уже не ждет — сама тянется к нему. Ее губы находят его, сначала робко, даже неловко, словно пробуя, можно ли. Но стоит ему ответить, внутри нее что-то ломается, пальцы сжимаются на его рубашке. Голод Версо чувствуется в том, как он задерживает её нижнюю губу между своими, чуть втягивая и посасывая. Его пальцы скользят в ее волосы, он целует глубже, пока дыхание Алисии не превращается в тихий, сорвавшийся стон. Этот звук проходит сквозь него, как ток — и тут же отрезвляет. Он делает шаг назад, тяжело дышит, прижимая пальцы к губам, будто пытается стереть с них её вкус. — Алисия… — говорит он низко. — Это… разрушит нас. Он отходит к дивану, садится, опираясь локтями на колени, опускает голову. Его взгляд устремляется в пол, словно там он надеется найти оправдание. Алисия стоит неподвижно, пронзенная обидой. В груди пусто и больно. Она ненавидит себя за то, что позволила этому случиться, и его — за то, что остановился. Но шаг за шагом она подходит ближе, пока не оказывается рядом. Она тянет руку, касается его запястья — осторожно, не желая спугнуть. — Пусть, — говорит она тихо, но решительно. — Я думала, что смогу иначе… но ты нужен мне, Версо. Он поднимает голову. Их взгляды встречаются — в нём столько боли и желания, что в Алисии тает последняя осторожность. — Пусть, — повторяет она дрожащим голосом. Версо рывком притягивает ее к себе, и Алисия едва успевает вдохнуть, как оказывается у него на коленях, по обе стороны его бедер. Ее колени скользят по ткани дивана, а ладони упираются ему в плечи. Он смотрит на нее снизу вверх с мольбой, как будто одно её движение способно либо спасти его, либо предать забвению. Её губы находят его вновь, но уже с жадностью, что рождается из запретного желания. Он отвечает, и поцелуй становится влажным, болезненно сладким. Алисия ощущает под собой его твёрдость, от которой у нее перехватывает дыхание. Она знает, что это значит, но никогда раньше не чувствовала так близко — эту живую силу, направленную на неё. Инстинктивно она двигается, будто проверяя, как это, когда мужское тело подчиняется твоим движениям. — Алисия… — хрипит Версо, его руки дрожат на ее талии, опускаются ниже и сжимают ягодицы. Ткань её комбинации почти не гасит его прикосновений — они проходят сквозь неё, как по обнажённой коже. — Ты не представляешь, что делаешь со мной. Она прижимается к нему теснее, трется об него, ощущая, как горячая, липкая влага между её ног сочится, пропитывая тонкое бельё. Алисия дрожит, её тело отзывается на его прикосновения волнами жара, которые растекаются внизу живота. Но когда он скользит ладонью ей между ног, нащупывая влажный хлопок, ее запоздало накрывает смущением. Пальцы Версо умело находят горячую точку сквозь ткань и слегка надавливают. Из груди Алисии вырывается жалобный всхлип, а бедра сами подаются вперед, навстречу ласке. Смущение тает, оставляя за собой лишь острую, нарастающую потребность. — Ты горишь, — выдыхает Версо, проникая под ее белье, и нежно касается разгоряченной кожи ее лобка, где мягкие волоски уже влажные от желания. Кончики его пальцев дразнящее скользят по набухшим складкам, от чего из груди Алисии вырывается новый стон. Ни один мужчина не прикасался к ней так. — Версо… — её голос срывается, и она не знает, то ли умолять остановиться, то ли просить ещё. Он жарко дышит у ее уха: — Скажи, если не можешь. Но вместо ответа Алисия зажмуривается и продолжает тереться теперь уже о его руку, пытаясь углубить и усилить невероятное, почти болезненное чувство, которое рождается под его пальцами. Она чувствует легкое давление, когда палец Версо осторожно и медленно проникает внутрь. Уткнувшись ему в плечо, она прерывисто дышит. — Тсс… тихо, моя девочка… я не сделаю больно. — Это… странно… — сбивчиво шепчет она. Незнакомое растяжение поначалу вызывает дискомфорт, который сменяется волной жара. Версо медленно, едва заметно начинает двигать пальцем, давая ей время привыкнуть. Затем добавляет второй, скользя по влажному пути. Ощущение наполненности становится почти невыносимым, но Алисия лишь качает бедрами, не в силах остановиться. — Вот так… — шепчет он, целуя её шею. — Позволь мне услышать тебя. Сознание Алисии путается, и когда Версо чуть меняет угол, находя новый, мучительно точный ритм, она низко стонет и дышит прямо ему в рот. Его большой палец надавливает на её клитор, посылая электрические разряды через ее тело, в то время как его пальцы продолжают двигаться внутри. Внезапно она вся напрягается, как натянутая струна, и хрипло вскрикивает. Её бёдра дрожат в сладостной судороге, когда оргазм накрывает её, подобно волне, разбивающейся о берег. Всё внутри пульсирует — не только тело, но и сердце, переполненное чем-то новым, необъятным. Она никогда не знала, что удовольствие может быть таким — живым, трепещущим, почти болезненным в своей силе. На миг ей кажется, что она растворяется в его руках, теряет границы между собой и им. Её охватывает странное, почти благоговейное чувство — будто то, что произошло, не грех, а откровение. Версо удерживает ее, позволяя насладиться медленно угасающими отголосками пика. Его ладонь всё ещё покоится между её бёдер, и, когда он медленно вынимает руку из её белья, Алисия ощущает это почти как утрату. И тут она замечает — его бёдра под ней всё ещё напряжены. Она чувствует, как его член пульсирует через ткань брюк, натянутую до предела. Она тянется рукой вниз, обводит пальцами его длину, ощущая, как он дергается под её ладонью, как ткань становится влажной от его возбуждения, проступающего сквозь брюки. Она сжимает чуть сильнее, желая подразнить, и Версо издаёт низкий, гортанный стон. — Алисия, стой, — он с усилием хватает ее за запястье, и смотрит с лихорадочным блеском в глаза. — Я хочу, чтобы ты тоже… — жарко шепчет она. — Позволь мне помочь. Что-то в её тоне — эта смесь робкой нежности, отчаянной решимости и желания угодить — разрывает последние нити его самообладания. Она сама опускается на него так, что член, скрытый под влажными слоями ткани, прижимается к ее все еще чувствительной промежности. Руки Версо сжимаются на ее бедрах в немой просьбе двигаться, и Алисия ощущает, какой он горячий. Ее на миг обуревает любопытство — каково это, принять в себя нечто большее, чем его пальцы, ощутить его целиком. Но поток ее бессвязных мыслей рвется, и она постанывает, пока Версо направляет ее, задавая ритм. Она впервые видит мужчину таким: разорванным между страстью и стыдом, потерявшим контроль. Он выглядит огромным и сильным, но в этот миг — таким уязвимым, как будто нуждается в ней больше, чем она в нём. Его освобождение наступает довольно быстро — Алисия ощущает, как его напряженный член, начинает судорожно пульсировать, и тут же густая, теплая влага проступает сквозь брюки, пропитывая материю и оставляя липкие следы на её бёдрах. Версо рвано выдыхает, прижимаясь лбом к ее плечу. Его руки на ее талии подрагивают, но уже не от страсти, а от понимания произошедшего. — Чёрт… — шепчет он хрипло, целуя её мокрую шею, словно извиняясь. — Скажи, что ты ненавидишь меня за это. Алисия осторожно скользит рукой по его волосам, прижимает его голову к своей груди. Её пальцы подрагивают, но голос мягкий: — Я не ненавижу тебя… Я хотела этого так же. Он поднимает на нее затуманенный взгляд, и на мгновение Алисии кажется, что всё это — сон, нечто невозможное. К щекам приливает жар, и она ощущает неловкое смущение, будто между ними и не было этой безрассудной близости — только дыхание, сбившееся между словами, и память о том, как легко они переступили черту. — Мне страшно, — признается она тихо, — но я ни о чем не жалею. Версо обнимает её так, будто её признание освобождает его от долгого внутреннего сопротивления. Она неловко ерзает, ощущая их общую влажность на одежде. Щеки вспыхивают еще ярче, но она чуть отстраняется и проводит пальцами по его груди, будто ищет оправдание своей смелости. — Значит, я смогла подарить тебе… это чувство? — со смесью робости и гордости спрашивает она. — Больше, чем кто-либо, — он крепче прижимает ее к себе и целует в висок. Алисия тихо и устало улыбается. Она прижимается лицом к его шее, чувствуя запах кожи, и позволяет себе подумать, что хотя бы в этот момент она принадлежит ему не меньше, чем он — ей.