Часть 5

Глава 5. Октябрь уже вступил в свои права. Рассвет, словно художник-импрессионист, разливал по комнате синюю акварель, рисуя на паркете призрачные узоры, похожие на застывшие тени воспоминаний. Стоя под струями душа, я думала о наступающем дне. Сегодня был мой день рождения - день, который я перестала отмечать два года назад, и за сестры. Всё вокруг казалось лишённым радости, а жизнь - лишённой красок. Мама погрузилась в свои мысли, брат и папа вечно были поглощены работой. Они обещали поздравить меня, но каждый раз забывали. И вот сегодня я надеялась, что никто не вспомнит обо мне в этот день, и я смогу спокойно провести его наедине с собой. Выйдя из душа, и одевшись. Я шла босиком по мраморному холлу, ещё тёплому от утрешнего солнца. Внезапно запах ирландского виски ударил в нос, вырвав меня из размышлений. Брат сидел в кресле-троне наших предков, задумчиво вращая бокал, словно пытался в золотистой жидкости разглядеть ответы на вопросы, которые ещё не успел задать. - Доброе утро, сестрица, - его голос звучал как скрип несмазанных дверных петель, царапая слух. На столе лежала газета, словно обвинение, брошенное между нами. Фотография кричала своими чёрно-белыми красками: моя рука на плече Джона, его руки притягивают меня, обнимая, и мы улыбаемся, друг другу. Заголовок резал глаза, как лезвие: «Наследник Клайн в объятиях незнакомки». Ком страха встал в горле, колючей проволокой царапая гортань. С трудом выдавив слова, я произнесла: - Свадебный стресс заставляет пить яд с первыми лучами? Или это новый ритуал жениха? Он опрокинул виски одним резким движением, будто пытаясь проглотить собственную ярость. Когда он поднялся, тень от люстры-канделябра разрезала его лицо пополам: светлая половина - мой брат, тёмная - отец. В этом контрасте читалась вся его внутренняя борьба, вся непримиримость к тому, что он видел на фотографии. - Ко мне на днях приходил Джон, - его ноготь с силой ударил по газетной полосе, словно пытаясь вбить в неё свои вопросы. - Интересно, почему сын Клайнов был с тобой в вечер моей помолвки? Почему ты, умолявшая о тайне, позволила ему прикоснуться к себе? Его взгляд проникал в самую глубину души, словно острые стрелы, требуя немедленных ответов. В воздухе повисла тяжёлая тишина, наполненная невысказанными обвинениями и болью. - Я видел, как его рука скользила по твоей спине. В день моего обручения ты притворилась незнакомкой, Николь, как я должен всё это понимать? - его голос звучал твёрдо, почти жёстко. - Отец требует ответов. У вас что-то было? Николь, давай начистоту - не нужно больше игр и лжи! Холодная капля скатилась с моих волос, скользнула за воротник и пробежала по спине ледяным следом, словно прикосновение призрака. Воспоминания нахлынули с оглушительной силой: Джон, прижимающий меня к стене, его дыхание, пропитанное ароматом виски и необузданного гнева. В это время словно остановилось, оставив нас наедине с нашими демонами и тайнами, которые мы так старательно пытались скрыть. Каждый его вопрос был словно удар кинжала, вскрывающий старые раны, а моё сердце билось всё чаще, наполняясь смесью страха и вины. В его глазах читалась такая боль и разочарование, что я едва могла дышать. «Ты дрожишь, Картер. Страх или возбуждение?» - шептал он тогда, а я кусала губу, чтобы не признать правду: в том дрожании было и то, и другое. И сейчас, стоя перед братом, я чувствовала, как те же противоречивые эмоции разрывают меня изнутри. - Мы… столкнулись у фонтана в саду, - солгала я, устремив взгляд на портрет прабабки. Её глаза, вышитые лунными нитями, казалось, следили за каждым моим движением. «Ложь пахнет миндалём», - говорила она при жизни. Горьким, смертельным миндалём. - Он просто… спас меня перед Мией, когда та подошла. Он не знал, кто я, Николас. Что именно тебя интересует? И разве это не ты спишь с врагом? - Зачем ты мне врёшь! - Его кулак с грохотом опустился на стол, заставив вздрогнуть хрустальную вазу, стоявшую на нём. - Лэсси не враг. Как и её брат… - Он резко оборвал фразу, его рука судорожно сжимала газету. - Но об этом знает лишь узкий круг, Николь. Кровь обязывает и тебя! Но ты решила наплевать на все правила рода. - Почему же ты решил, что я вру? А что насчёт моей крови, Ник? - Я протянула руку, указывая на родинку у запястья - фамильный знак в виде трёх звёзд. - Эта метка - тюрьма. Я храню свой секрет и решила держать свою жизнь втайне от любопытных людей ради безопасности. Ты разве не помнишь, что случилось три года назад? Но разве я не могу хотя бы один вечер провести так, как хочу я? Джон ничего не сделал, он лишь отвадил Мию, которую ты должен держать от меня подальше. Но ты был занят другим, - я посмотрела на брата со злостью. - Ты всё равно женишься на дочери «врага», нарушив все договоры! Где же твоя священная кровь, Николас? Хоть ты и говоришь, что она не враг, и вы, видимо, давно заключили мирный договор, но мы знаем ту правду, от которой твоя Лэсси будет не в восторге, - прошептала я с горечью, и в воздухе повисла тяжёлая пауза, наполненная обвинениями и болью. Каждый мой аргумент, каждое слово, казалось, только углубляло пропасть между нами, делая непосильным поиск истины в этом лабиринте лжи и правды. Он резко схватил мою руку и провёл пальцами по фамильной метке, словно пытаясь прочесть в ней мои тайны. - Ты не представляешь, во что ввязываешься, находясь рядом с Джоном. И если отец узнает о вашей близости, о том, что вы вышли за рамки договорённостей… - я перебила его резко, не дав договорить. - Продаст меня, как землю под новую фабрику? - я вырвала руку, чувствуя, как жжёт клеймо на запястье. - Между мной и Джоном ничего нет, он просто помог мне. А ты, братец, говоришь, что борешься за любовь? - мой смех прозвучал хрипло и резко, словно скрип несмазанного механизма. Приблизившись к нему почти вплотную, я заглянула в его глаза: - Тогда почему в родовой книге после дяди Эдгара… страницы пусты? - каждое слово было пропитано горечью и обвинениями, повисая в воздухе тяжёлым грузом невысказанных истин. Он резким движением сдёрнул с шеи тяжёлую цепь с гербом - изображением чёрного дракона, пожирающего собственный хвост. Красная полоса от металла осталась на его коже, словно свежая незаживающая рана, обнажая тайны, которые он так тщательно пытался скрыть все эти годы. - Я бы убил их сам, - прошипел он сквозь стиснутые зубы, - если бы не мать. Ты думаешь, они не знают, что она сделала? Что Клайны хранят тот конверт от неё? Что Джон… - имя застряло у него в горле, будто острая кость, царапая гортань. - …Практически догадался о нашем предательстве. В его глазах пылала такая ярость и боль, что я невольно отступила назад. Воздух между нами наэлектризовался от невысказанных угроз и затаённой ненависти, а тайна, которую он только что приоткрыл, повисла в воздухе тяжёлым свинцовым облаком. Он сделал долгую паузу, и его голос предательски дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу: - Как ты и сказала, Лэсси ничего не знает.… Но и скоро она всё узнает, и тогда всё пойдёт крахом. Я пытаюсь это предотвратить. Мы с отцом боимся, что Джон просто играет с тобой, чтобы выведать то, что ему нужно! Тень от люстры дрожала на его лице, искажая знакомые черты, и вдруг я увидела перед собой того самого мальчика, который разбил фарфоровую лошадку в библиотеке. Того, кто прятал мои окровавленные колени от матери, непрестанно твердившей, что я должна вести себя как настоящая леди. - Мы все - пустые страницы, Николас,- прошептала я, осторожно касаясь багровой полосы на его шее. - Ты заполняешь их ложью. Я - молчанием. Между нами повисла тяжёлая тишина, наполненная давними воспоминаниями, которые вдруг ожили в наших взглядах, напоминая о том, кем мы были когда-то - просто братом и сестрой, а не участниками опасной игры. Мы оба понимали, что наши жизни давно превратились в страницы нерассказанной истории, где каждый из нас писал собственную версию правды, пряча истину за маской долга и обязательств. Внезапно в коридоре с оглушительным грохотом распахнулась дверь, и звук эхом разлетелся по стенам, нарушая напряжённую тишину между нами. Его руки, теперь нежные и осторожные, обхватили мои запястья. Он провёл пальцами по моей фамильной метке, и его луна на запястье соприкоснулась с моим знаком, словно два древних символа, хранящих тайны рода. - Эта метка передаётся по женской линии, а моя - по мужской, из поколения в поколение. - Прошептал он, и в его голосе звучала укоризна. - А ты решила сбежать и скрыть всё. Я знаю, что случилось с тобой три года назад, знаю, почему мы стёрли все данные о тебе.… Но, сестричка, нельзя прятаться. Пока ты - Кристалл, твои слова ничего не значат и не имеют смысла… В его словах звучала не только упрёк, но и боль за потерянную связь между братом и сестрой, за тайны, которые разделяли нас сильнее, чем любые расстояния. - О чём ты говоришь, Николас? - спросила я, чувствуя, как тревога сжимает сердце. - Отец просил передать, - его голос стал холодным и острым, как лезвие гильотины. Он отпустил мои руки, и я ощутила внезапную пустоту. - Завтра он попросит Пола Сенделла объявить о вашей помолвке. И если Джон Клайн появится в радиусе мили… - Вы убьёте его, как убили дядю Эдгара? - закончила я за него, заметив, как предательски дрогнуло его веко. - Сейчас что, каменный век, Николас? Какая, к чёрту, помолвка? У меня есть четыре года до моего выбора! - возмущённо воскликнула я, чувствуя, как гнев закипает внутри. Я смотрела на брата, пытаясь прочесть в его глазах ответ, но видела лишь холодную решимость и твёрдость, которой раньше не замечала. - У тебя есть кто-то другой на примете? - продолжал он. - Это страховка, чтобы пока никто тебя не тронул. Никто не узнает, что ты Картер. О помолвке расскажет Пол - что женится на своей возлюбленной Николь Кристалл, - настаивал он, словно пытаясь убедить не только меня, но и себя. Я лишь молча посмотрела на него и кивнула. Спорить было бесполезно - словно биться головой о каменную стену. Его слова звучали как приговор, от которого невозможно было укрыться. - Не беспокойся, - произнесла я холодно, стараясь скрыть боль за маской безразличия. - Я научусь любить клетку. Эти слова повисли в воздухе тяжёлым эхом, и я поняла, что в этот момент окончательно закрыла дверь в свою прежнюю жизнь, шагнув в мир, где свобода была лишь иллюзией, а любовь - роскошью, недоступной для таких, как я. Повернувшись, я уже собиралась уйти, в этот момент в дверном проёме, обрамлённая позолотой арки, словно призрак из моих кошмаров, появилась Мия. Её алое платье рассекало пространство, как лезвие, а каблуки отбивали по мрамору ритм похоронного марша. За ней, словно тень, следовал Оливер, прижимая к груди подушку-сердце - ту самую, где шёлковыми нитями было вышито: «Вечность измеряется нашими вздохами». В этот момент время, казалось, остановилось, а воздух наполнился предзнаменованием грядущих событий. Мир рухнул, сжавшись до размеров раскалённой иглы, вонзившейся под рёбра. Я бросилась вверх по лестнице, не чувствуя, как ступени больно ударяют по коленям, как воздух рвёт лёгкие на части. В спальне я рухнула на покрывало, и слёзы хлынули потоком, обжигая сильнее кислоты. Они стекали по щекам чёрными ручьями, растворяя тушь, словно я оплакивала собственную смерть. В голове пульсировало единственное слово - «завтра». Оно висело в воздухе тяжёлым колоколом, от которого не было спасения. Завтра весь мир узнает, что я надену белое платье - то, что заменит траурный креп. Что надену обручальное кольцо, которое станет моими наручниками. Что мой смех превратится в восковой муляж для светских раутов. И он… Джон с его глазами цвета орехового дуба, с пальцами, помнящими, каждую частичку моего тела… Он узнает, обо всём из сплетен, как узнал о смерти матери - через чёрную рамку в газетной колонке. Узнает, не от меня, а от чужих людей, превращая мою жизнь в ещё одну главу чужой истории, в которой мне отведена роль без права голоса. И в этой агонии отчаяния я понимала: завтра моя жизнь закончится, чтобы начаться заново - но уже не моей. Из окна дул ветер, нежно перелистывая страницы старого дневника на столе. Я встала с кровати и подошла к подоконнику, и на раскрытой странице всё ещё можно было разобрать детский почерк: «Когда я вырасту, выйду замуж за принца с крыльями феникса». Горький смешок вырвался из груди, словно пузырь яда. Принц оказался тюремщиком, а крылья.… О, эти крылья я отдала Оливеру в ту лунную ночь, когда он клялся, что звёзды - это дыры в небесной тюрьме. Где-то внизу зазвенел хрусталь. Смех Мии рассыпался осколками по позвоночнику, проникая в самое нутро. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать, чтобы не дать вырваться той боли, что разрывала изнутри. В зеркале напротив отражалась девушка в чёрном кружевном корсете и юбке - она хватала воздух, как рыба, выброшенная на берег. Я не узнавала себя. Или, быть может, узнавала слишком хорошо - в этих глазах, полных отчаяния, в этом отражении сломанных мечтаний. Все сказки лгут. Принцы не спасают принцесс - они заключают их в золотые клетки, а крылья, подаренные наивной верой в чудеса, превращаются в пепел на ветру реальности. ***** Спустя три часа. Я сидела на подоконнике, рассеянно водя пальцем по стеклу. Завитки, которые я выводила, напоминали морозные узоры на замерзшем окне - такие же хрупкие и холодные, как узоры на моём сердце. Обида горьким комом подступала к горлу: брат не вспомнил о моём дне рождения, словно этот день действительно не заслуживал внимания. Но вдруг тишину разорвал стук, превратив мои узоры в смятые тайны прошлого. Николас вошёл, держа в руках частичку того, что мы потеряли: поднос с кексом, от которого поднимался нежный дымок воспоминаний. Эти ароматы воскрешали воскресные утра, наполненные смехом на кухне, его руки, перепачканные в тесте, когда он делал свои первые попытки что-то испечь. Время словно остановилось, вернув нас в те дни, когда всё было проще, чище, искреннее. Когда братская любовь не была отравлена тайнами и предательством, а семейные праздники не превращались в фарс. - С днём рождения, Ник, - его голос, тёплый, как любимый плед из детства, предательски дрогнул. - Хочешь, я зажгу свечи? Он поставил чашку передо мной на подоконник, и мельком взглянув туда, где в бархатных гнёздах спали фамильные драгоценности, на комоде. Бриллианты мерцали, словно замёрзшие слёзы наших предков, хранящие тайны многих поколений. - Лэсси… - начал он, и на мгновение в его глазах промелькнул тот самый мальчик, который прятал мои синяки от матери, защищая от её непонимания. - Она пахнет ванилью и очень нежна и добра. Тебе она понравиться, поверь. - Я понимаю, Ник, - прошептала я, чувствуя, как предательские слёзы обжигают щёки. - Но мне кажется, что она забирает что-то важное и особенное из моей жизни. Ведь большую часть времени ты будешь с ней… Я вытерла слёзы, стараясь не показывать свою боль, но сердце сжималось от тоски и страха потери. - Николь, она - моя любовь, - его голос стал мягче, в нём звучала нежность и твёрдость одновременно. - Но ты - моя сестра, и любить меньше тебя я не могу. И поверь, я никогда не откажусь от тебя. Это просто невозможно. Он наклонился и нежно поцеловал меня в лоб, словно пытаясь передать всю свою любовь и защиту. Я поняла, несмотря на все преграды и тайны, разделяющие нас, наша связь оставалась нерушимой, как и прежде. Улыбнувшись, я взяла, кекс, который крошился в моих пальцах, но его вкус казался таким родным. Мой взгляд упал на шкатулку рядом, которую принесла домработница. В ней поблескивал сапфир в кольце - холодный, как озёрный лёд январской ночью. Джон оставил его на пороге с запиской: «Для той, что видит истину сквозь зеркала». В этот момент прошлое и настоящее переплелись в тугой узел, где детские воспоминания о брате соседствовали с тайнами взрослой жизни, а простые радости делились с горькими истинами. И в этом хаосе чувств кекс, казалось, хранил единственное, что осталось неизменным - тепло рук того, кто всё ещё помнил, как важно просто сказать «с днём рождения». Брат сидел рядом, и мы молча ели кекс, но мои мысли были далеко отсюда. Они уносились к Джону - интересно, откуда он знает о моём дне рождения? Мы никогда не говорили об этом, мы вообще почти ни о чём не говорили. Лиси, знала о моей нелюбви к этому дню. Она была моей лучшей подругой, но как может быть человеком близким, если в такой день не пытается поднять настроение? Однажды она попыталась, но это стало её самой большой ошибкой - после этого мы не разговаривали два месяца. Потом помирились, и она пообещала никогда больше не напоминать мне об этой дате. В этой тишине я чувствовала себя ещё более одинокой. Брат рядом, но его присутствие не заполняло пустоту внутри. Лиси, которая должна была поддержать, дала обещание молчать. А Джон… Он был где-то там, в своём мире. И вот я сидела, кусая кекс, который казался безвкусным, в окружении воспоминаний, которые ранили сильнее любых слов. Мой день рождения превратился в ещё один день, когда я поняла, насколько одинокой могу быть даже в окружении близких людей. Пол, наверное, даже не помнит обо мне, и это, пожалуй, к лучшему. Возможно, когда-нибудь я научусь относиться к своему дню рождения иначе, но сейчас я не могу переступить через эту боль. - Ник, не совершай ошибок, - прошептал Николас, его голос звучал глухо и тревожно. - Я знаю, возможно, Джон и не плохой парень, но нужно убедиться, что он рядом с тобой не ради мести. Его фигура замерла на пороге, словно тень прошлого, а затем растворилась в темноте коридора, будто призрачный силуэт. Дверь тихо закрылась за ним, оставив меня наедине с его словами, которые тяжёлым грузом легли на сердце, заставляя сомневаться в собственных чувствах и решениях. В воздухе повисла тревога, а его предупреждение эхом отдавалось в моей голове, заставляя задуматься о том, насколько хорошо я действительно знаю человека, которому начинаю доверять. Его слова окутало меня плотным коконом, проникая в каждую клеточку тела. Я уставилась в окно, и перед глазами всплыл тот день, когда Джон прижимал меня к скамейке. Его дыхание смешивалось с запахом дождя, а слова до сих пор звенели в ушах: «Ты ищешь в нём спасение, а он ищет в тебе отражение своей гордыни». Эти слова, словно клеймо, отпечатались в моей памяти. Они были правдой, горькой и жестокой, но правдой. И сейчас, оставшись наедине с собой, я понимала, что все мои попытки найти утешение в других были лишь бегством от самой себя, от своих страхов и боли. В этой тишине я слышала только биение своего сердца - единственного свидетеля всех моих тайн, всех моих ошибок и разочарований. И я осознала: возможно, самое большое одиночество - это не отсутствие людей рядом, а невозможность быть собой даже с ними. Шоколад таял на языке, горький, как невысказанное «прости», как все те слова, что остались нарождёнными в моей душе. Где-то за окном запел соловей, его песня казалась погребальной для моих надежд. Надев кольцо, я крутила его, представляя, как сапфир превращается в чернильную каплю, ставшую последней точкой в письме дяди Эдгара перед его исчезновением. Этот камень хранил в себе тайны, которые я, возможно, никогда не узнаю. «С днём рождения, Николь», - подумала я, стирая слёзы с холодного подоконника. - «Ты только что променяла сказку на правду, и эта правда оказалась слишком горькой, чтобы её принять». Но когда луч заката коснулся камня, в его глубине вспыхнули искры - те самые, что я видела в глазах Джона, когда он говорил, что свобода стоит любого риска. Я поняла: возможно, в этом мире есть вещи важнее сказок - например, право выбирать свой путь, даже если этот путь ведёт через тьму к неизвестности. Искры в камне мерцали, словно обещание, что даже в самой тёмной ночи есть место для надежды, а в самой горькой правде - для мечты.