Господин-пособник Всадника

Несколькими часами ранее: Лиза стояла, прижавшись к шершавой стене хутора. Доски были мокрыми от дождя и крови — чужой крови, той, что забрызгала даже небо. Она едва держалась на ногах. Губы дрожали, руки липли от засохшего ужаса. Голова гудела от недавнего превращения. Со стороны леса послышался гулкий топот. Кто-то приближался. Сначала — копыта. Потом послышались и голоса. — Александр Христофорович, это ж мертвечина кругом… — голос Тесака задрожал, как и воздух вокруг. — Я как чувствовал... — проговорил кто-то глухо, сдавленно. Лиза замерла, стараясь не издавать и звука. Ведь там, буквально в нескольких метрах от неё и её ненадёжного укрытия, словно само правосудие — Александр. — Это конец… столько жизней… Она услышала, как кто-то вскрикнул — вроде бы кузнец — Вакула, его низкий баритон ни с кем не спутаешь: — ДА ЧТО Ж ЗА ИРОД ТО ТАКОЙ СДЕЛАЛ! Лиза тихо зажмурилась, прижав ладони к ушам, но не смогла не слушать. — Мне нужен Гоголь... и он мне нужен живой... — голос Александра прозвучал, как приговор. Лиза вздрогнула как от удара хлыстом. Веки дрожали, еле сдерживая подступающие к глазам слёзы. Она мысленно отвесила себе пощёчину. «Слабачка! Столько лет справлялась, а сейчас, позволишь дать себе слабину? Идиотка... тупая, безмозглая дрянь...» Мир внутри неё снова пошатнулся. Ненависть к себе обуяла её с новой силой. Где-то в груди всё кричало: не возвращайся, исчезни, сдохни в этих кустах. Но ноги сами понесли девушку — в сторону леса. --- Дождь закончился, но всё вокруг оставалось мокрым, будто сама земля плакала. Лиза брела сквозь лес, и каждый шаг отдавался тупой болью в коленях. В глазах — мрак, в горле — металлический привкус. Одежда прилипла к телу, кровь засохла в пятнах — и не было сил, даже чтобы вытереть лицо. Она не чувствовала ни пальцев, ни времени. Только топот в голове. Топот копыт. Крик Вакулы. Голос Бинха: > "Мне нужен Гоголь… и он мне нужен живой…" Эти слова, как лезвия, вонзались в грудь. «Глупый. Глупый, до скрипа в зубах, справедливый Саша. Он думал, всё это устроил Николай?...» Поместье встретило её тишиной. Алексей уже стоял в дверях — будто знал, что она вернётся именно так. Он не сказал ни слова. Только подошёл, бережно коснулся её плеча. Лиза вздрогнула. Хотела убежать, провалиться в пол — но не смогла. Лёша был рядом. Всегда был. Ему не нужно было слов. Он всё понял. В его глазах — не страх, не гнев, а… печаль. Тихая, почти родительская. Он взял её за руку, повёл в ванную. Раздел — словно дитя. Ткани прилипали к коже, срывались со звуком боли. Он молча мыл её руки, шею, спину, пока она дрожала и кусала губу, чтобы не закричать. Алексей напевал — почти шёпотом, на старо-польском, забытым детским голосом: плавную, колыбельную, которую ему когда-то пела мать. Он не глядел ей в глаза. Только тёплой водой обмывал пятна, шрамы и вину. Когда всё было закончено — он завернул её в плед, как в кокон, положил в кровать и, не говоря ни слова, вышел, мягко закрыв за собой дверь. --- В покоях Елизаветы стояла оглушающая тишина. Та, что преследовала её на протяжении всей никчёмной жизни. Та, что не смывалась веками, напоминая о том насколько же она утопла в крови. Только капли дождя стучали по крыше, и её дыхание — прерывистое, плачущее. Лиза свернулась в комочек, прижимая колени к груди. Глаза опухли от непрекращаемых рыданий, ресницы слиплись, а внутри всё трещало, будто её сердце стало фарфоровым. "Если он узнает…" Саша. Его звенящий сталью голос. Его всепоглощающая злость, обычно не дающая врагу и шанса. Его удушающая честность. Что если однажды он увидит в ней врага? Он ненавидит предательство. Он мстит за тех, кого любит. А если он поймёт, кем она была, что творила, кому служила?.. Свернёт ли ей шею? Отомстит ли, за то, что любит такого монстра? «Он убьёт меня. Он раздавит, как змею» Николай — тёмный. Может быть… он поймёт. Может быть, он уже знал. Может быть, он чувствовал. Но Александр?.. «Саша не простит» В его и без того, сломанном, разбитом сердце, просто не сложится одна простая истина, — не выбирала она такой путь. Скольким бы пожертвовала, лишь бы выцарапать из себя это чёртово проклятье. О как же она ненавидела того выродка... треклятого шамана что отнял у неё всё: мирную жизнь, отца, сестру, шанс на жизнь в конце-то концов. Она сжала кулаки. Простыни вжались в пальцы. Губы, сухие от частых покусываний, снова задрожали. В голове как назло всплывали лишь самые бранные словечки. Те, которые она с сестрой тайком повторяла за отцом и его сослуживцами. Ещё давно. В той далёкой прошлой жизни. — Блять... блять... блять... Она хотела бы умереть. Да, сдохнуть в канаве как последняя тварь. По крайней мере сейчас, Лиза искренне верила в то что заслуживает такой участи. Быть разорванной стаей гиен, дабы после её полу-гнилой труп клевали адские стервятники, а пепел, всё что от неё останется, летал бы по всему свету. И пусть бы ей никогда не ощутить покоя... Но смерть была бы слишком лёгкой. Всё, что осталось — жить. Существовать с раной в сердце, утопающими в крови руками. С каждым шагом — всё дальше от самой себя. От человечности. И ждать… когда всё вскроется. ––– Александр Христофорович сидел за столом, склонившись над бумагами. На дворе стояло раннее утро. Лёгкий туман полз по подоконнику, на улице ещё не рассвело, только первые лучи едва касались оконных рам. Перо скрипело по бумаге, отдаваясь глухим эхом в кабинете. Он подписывал отчёт. Почти и не думая о произошедшем. Почти. Дверь с протяжным скрипом приоткрылась — вошёл Тесак. Он переминался с ноги на ногу, словно в сапоги попала вода. — Ну что, нашёл место? — ровно, почти бесцветно спросил Бинх, не отрывая взгляда от бумаги. — Нашёл… — ответил Тесак, сжав кулаки. — Вот и хорошо. Завтра на рассвете произведём обряд погребения, — тихо добавил он. Казалось, Саша разговаривал не с живым человеком, а с тенью на стене. Пауза повисла в воздухе как невысказанное обвинение. Тесак не двигался. Только нервно мял шапку, да поглядывал на равнодушного начальника. Бинх отложил перо и медленно, словно нехотя, поднял глаза: — Что-то ещё? Тесак кашлянул, почесал шею: — Александр Христофорович… вы только чуб мой не вырывайте сразу… — он замялся, — я вот никак в толк взять не могу… почему вы взялись, господина дознавателя… тайком хоронить? Он шо, преступник чтоль какой? Чтоб его, на отшибе, как собаку, зарывать… В голосе послышалась предательская дрожь. И кажется страх, вперемешку с обидой. Александр поднялся, слишком спокойно. Его лицо было серым от недосыпа, в глазах не было ни гнева, ни сочувствия — только тоска, старая, как сама дорога к хутору. — Изволь, я тебе объясню, — ровно начал он, как будто отвечал по уставу. Подошёл к окну, взглянул на ещё спящую деревню, медленно вздохнул: — Завтра на кладбище будут хоронить погибших на хуторе. Погибших… по вине господина дознавателя. И если мы Гоголя, в одно время с ними станем хоронить, такие народные волнения начнутся... не приведи господи бунт. А кому я тебя спрашиваю, это надо? — он залпом опрокинул в себя рюмку водки, чуть морщась. Произнесенные слова звучали отстранённо. Будто их произносил кто-то другой, чужой. Тесак, переминаясь, всё же осмелился возразить: — А с чего вы… в толк взяли, что дивчины на хуторе… из-за Николая Васильевича погибли? Повисло тугое молчание. Бинх медленно обернулся. Лицо его было мрачным, почти выжженным: — А кто предложил их туда вести? — Предложил он… — не сразу, но отчётливо ответил Тесак. — А приказ отдали вы... В комнате повисла мёртвая тишина. Казалось, даже воздух перестал шевелиться. Александр рвано выдохнул. Сел. Медленно закрыл ящик стола, складывая, пока что, подальше от глаз этот злосчастный рапорт. — Ладно, — устало бросил он. — Надеюсь, доктор уже вскрыл тело. Мне нужна точная причина смерти для рапорта. И тут — дверь противно скрипнула, впуская внутрь казака. Лицо его было бледным. — Александр Христофорович… доктор… отказывается резать господина дознавателя… Бинх быстро моргнул, словно не понял, что сейчас услышал. Потом поднял взгляд, в котором впервые за утро вспыхнул холодный свет: — То есть как отказывается?.. — его голос был сух, как наждак, и в нём слышался тихий, острый металл. Казак нервно сглотнул, пожимая плечами. Ну ясно всё... ––– Сарай пропах прелой соломой, железом и чем-то безнадёжным. Бинх распахнул дверь, как порыв злого ветра, — и тут же резко спросил: — Это что за саботаж? Почему вы не начинаете вскрытие? Бомгарт сидел на полу, обхватив руками колени. Его очки соскользнули с носа, слёзы блестели в глазах, и он выглядел… жалким. Настолько жалким, что даже Бинху стало не по себе. — Я… совершенно не в кондиции, — проговорил Леопольд, словно издалека, глядя сквозь Александра. — Сейчас такое состояние… я боюсь сделать ошибочное заключение. Он кивнул на стол. Там, под белой простынёй, лежал Гоголь. Его лицо безмятежно разгладилось, как будто впервые за всю свою тревожную жизнь, он наконец уснул. Бинх резко дёрнул щекой: — В прекрасной вы кондиции, — процедил он. — Вам, вон, и сильное опьянение никогда не мешало! А сейчас что? Приступайте, — отрезал, безапелляционным тоном. — Я не буду, — упрямо ответил доктор. Даже не посмотрел на него. Александр шагнул ближе, выходя из себя. — Вы в своём уме? Вы уклоняетесь от прямого приказа! — А мне плевать, — равнодушно, с оттенком отчаяния, бросил Бомгарт. — Он был моим... единственным другом! И я не собираюсь в нём… копаться! — его глаза заблестели и он поспешно опустил голову, не давая себе показать слабину. Александр Христофорович молча внимал эту драму, стараясь сохранить крупицы былого самообладания. Хотел было, как обычно — осадить, уколоть, уязвить. Но в горле будто что-то встало. Друг, значит. Единственный. — А у вас просто нет сердца! — вырвалось у Бомгарта. Его губы задрожали от едва сдерживаемых стенаний. Он резко опустил голову вниз, закрывая лицо руками. Александр на миг закрыл глаза, стараясь подавить внутри нервный смешок. Ну да, конечно. Нет у него сердца. Он здесь один такой — бесчестный, бессердечный безбожник. Ну и пусть. Он тонко усмехнулся. От бессилия хотелось выть, но он благоразумно сдержал этот порыв, пулей вылетев на улицу. На свежий воздух. Туда, где не было ни перегара, ни извечных страланий. Словно поджидая его в засаде, к нему тут же подбежал Яким, едва ли не приплясывая от паники: — Александр Христофорович, ну что за бесчинства! Ваши… люди, не дают моего барина отпеть! — Ну правильно. Не вскроем — так отпоём, — ядовито усмехнулся Бинх. Не удостоив того и взглядом. — Что?! — опешил Яким. — Ничего, — отрезал Александр, — Где ты его собрался отпевать? — Да в храме, как положено, с отцом Вахалемеем уж договорились… Бинх устало вздохнул и качнул головой: — Не может быть и речи. Мы не должны привлекать внимание. — Господь с вами… до греха недолго… Ну не может батюшка в покойницкой отпевать! — заголосил Яким. — Александр Христофорович… ну, не по-христиански это, — пробубнил Тесак, явно жалея, что вообще раскрыл рот. Бинх повернулся, бросив на подчинённого ледяной взгляд: — Ты — то куда лезешь? Тесак замолчал. Даже глаза отвёл. — Завтра, — продолжил Александр уже устало, — Батюшка прочитает отходную на кладбище. И всё. Закрыли тему. — Верно… вы на моего барина зло держите, — обиженно выдавил Яким. — Да только не дело, с покойниками воевать… Креста на вас нет, господин Бинх… Он развернулся и ушёл, оставляя за собой шлейф укоров и фразы, сказанной слишком громко. Александр проводил его мрачным взглядом, мельком услыхав как тот, всё ещё бранит его по чём свет стоит. Прекрасно. — Ну прекрасно, — процедил он. — Я виноват в смерти девушек... у меня нет сердца… и на мне нет креста... – Не удивлюсь, если меня громом убьёт. Он фыркнул, плюнул в пыль и пошёл прочь. Тесак нервно перекрестился. Он чувствовал, как воздух вокруг стал тяжелее. И — надлом в спине Бинха, тот, который не виден, но неизменно гнетёт. И не знал, что хуже — быть безбожником… или тем, кто превращается в пепел от каждого слова, но всё равно продолжает идти. ––– Кабинет был тише, чем мог бы быть склеп. Часы на стене отмеряли время с глухим, ленивым тиканием. Никто не стучал, никто не входил. Даже Тесак — обычно бестактный и назойливый — не посмел заглянуть. Александр Христофорович сидел в кресле, опершись локтями о стол. Его пальцы сплелись в замок, а взгляд упирался в пятно на ковре. Не в бумаги, не в дела — в пустоту. Ну что, доволен? Доверился мерзавцу. Позволил быть рядом. Влиять на решения... И что в итоге? Гоголь, — аля-мёртвый-адепт-тьмы. Бомгарт, — обезумевший пьяница. Люди шепчутся то ли от скуки, то ли от тоски. Он сам — крайний. Виноватый. Как и всегда. Тяжело выдохнув, он потянулся к внутреннему карману сюртука. Рука слегка дрогнула. В пальцах — сложенный, слегка потрёпанный листок бумаги. Письмо. Тот самый пригласительный от Лизы. «…Будем рады видеть Вас в нашем поместье…» Письмо было старым. Он уже бывал там. Пил вино. Шутил. Даже — не к месту — усмехался. Теперь это казалось воспоминанием из другой жизни. Чем-то далёким, эфемерным, обманчиво спокойным. Он развернул листок, провёл по словам пальцами, словно они могли ожить под его кожей. — И ты бы, значит, назвала меня бессердечным безбожником? — полушёпотом произнёс он, глядя на почерк Лизы. После — бросил письмо прямо на стол. Голова гудела. Давление внутри было таким, будто его сжимал обруч из железа. Он сидел неподвижно, только подбородок чуть дрожал — от усталости, нежели от слёз. Усталости быть единственным трезвым голосом среди суеверий, истерик, надежд. Не сто‌ит доверять людям. Не стоит считать кого-то своим. Всем от тебя что-то надо. В конце концов, они либо умирают, либо упрекают, либо предают. Он резко встал, да так что, стул скрипнул. Неторопливо подошёл к окну, без особого интереса всматриваясь в даль. На улице начинал моросить дождь. Серый, вязкий. Такой, каким и должно быть утро после гибели человека, которого ты вроде как… уважал. Или даже — берёг. — Берёг… — хмыкнул он, будто это было шуткой. Как иронично, берёг ради Лизоньки, а в итоге, — не уберёг. Он достал табак. Закурил. Рука чуть дрожала. Во рту стало сухо, а горло саднило от дыма. Он не был способен плакать. И не привык к жалости — даже к себе. Но что-то внутри будто разболелось. То, что не болит, пока ты занят, на взводе, пока орёшь и командуешь. А в тишине — ноет. Что бы ты сказала, Лиза? Письмо осталось сиротливо лежать на столе. В неизменном одиночестве. Под стать получателю. ––– Лунный свет брезгливо касался пола, прячась в щелях между досками, словно сам боялся быть свидетелем происходящего. Тени в сарае дрожали — от холода или от горя, неизвестно. На деревянном столе, укрытый чьей-то заботой, лежал Николай. Уже не Гоголь, не человек, не писатель — а просто тело, неподвижное и чужое. В гробу без гроба, во мраке без свечей. Оксана — мавка — стояла на коленях у его груди, словно у подножия алтаря. Она не билась в истерики, под стать излишне чувственным людям. Её рыдания были как капли с тёплого камня — редкие, но тягучие. Каждая — как отсечённый год одиночества. – Где же ты, сокол мой ненаглядный… — прошептала она, а голос её дрогнул. — Встань и приди ко мне… хоть раз… хоть раз ещё назови моё имя… Она закрыла глаза и уткнулась лицом в его грудь, как будто могла услышать биение сердца, которого уже не было. – Видно, не горючи слёзы мои… — прошептала она горько, и казалось, что даже ночной воздух замер, прислушиваясь к стенаниям утопленницы. В её голосе не было угроз, не было ярости. Только бессилие — разъедающая тишина того, кто бессмертен и всё равно терпит крах. – Не в мочь мне… согреть, разбудить душу твою, — пробормотала Оксана, и её руки сжались, обнимая его крепче, как будто от силы объятий зависела его судьба. Она пыталась его найти. Там. В тонких слоях Тени. В зыбком царстве мёртвых. Но Николая не было ни в одном закоулке того мира. Его не встречали ни блуждающие души, ни старые лесные духи. Не было и следа. Он исчез. – Отчего нет тебя… ни среди живых… ни среди мёртвых?.. — вскрикнула она почти беззвучно, словно испугавшись собственной боли. Мир не дал ответа. Только мышь шуршала где-то под полом, да доска скрипнула. – Где ты… как тебя найти?.. — почти беззвучно прошептала она, как молитву, как заклинание, касаясь пальцами его ладони, такой холодной, но ещё родной. Она приложила свою щеку к его кисти, как будто могла передать тепло сердца сквозь кожу. И вдруг, как вспышка в её голове — безумная, отчаянная, почти детская надежда: – Любящее сердце… всё услышит… да отыщет… — слабо улыбнулась Оксана, сквозь слёзы, не отрываясь от него. — И мы… на веки… будем неразлучны… Тишина вновь наполнила сарай, как вода — пустую чашу. Но в этой тишине что-то всё же было — не дыхание, нет. Будто лёгкий, призрачный отклик — не в теле, а где-то вокруг. Как слабый отблеск… как тень имени. Оксана замерла, вслушиваясь. Надеясь. Улыбаясь сквозь слёзы. Пока ещё живая. Пока всё ещё верящая. ––– Мрак утреннего часа словно окутал всё вокруг тяжёлой, сырой вуалью. Над кладбищем стелился туман, липкий и зловещий, как дыхание мёртвой земли. Воздух был пронизан холодом и запахом ладанного дыма, что плавно струился из кадила в руке отца Вахалемея. Он медленно раскачивал его, читая отпевание над свежевырытым ровом. — Помилуй, Боже, душу твою… — глухо, почти неразличимо шептал священник, стоя у самого края могилы, окружённой редкими, словно случайными людьми. Собравшихся было немного — не более десятка душ, затерянных среди серого покоя старого кладбища. На первый взгляд — ничем не примечательная похоронная процессия. Но что-то в воздухе, что-то в взглядах выдавало — здесь хоронили не просто человека. Здесь хоронили Николая Васильевича Гоголя. У самого гроба, с лицом полным горького, почти предсмертного отчаяния, стоял Яким. Его губы дрожали, глаза налились слезами, но он из последних сил сдерживал себя. Немного поодаль — поразительно трезвый, с постаревшим на десяток лет лицом, стоял Бомгарт. Он молчал, руки его были сцеплены за спиной, а глаза устремлены куда-то в пустоту, как будто мир потерял для него очертания. Возле него стоял Вакула — суровый, мрачный, будто высеченный из камня. Его взгляд был острым и тяжёлым, словно готов был пробить доски гроба насквозь. С другой стороны — чета Данишевских. Алексей стоял прямо, сдержанно, как всегда — безразличный и отрешённый. А вот Елизавета, напротив, была сломлена — её глаза были опухшими от слёз, а в руке — замятый платочек, который она тщетно прижимала к щекам, то и дело бросая на Бинха умоляющие взгляды, как будто искала в нём ответ, за что всё это. Последними в цепочке скорби стояли Тесак и Бинх. Первый нервно мял шапку в руках, что-то беззвучно шепча самому себе. Второй… Второй был, как всегда, камнем. Стоял прямо, не шелохнувшись, только в уголках глаз что-то неровно дрогнуло. Позади раздался лай собак, зловеще и не к месту. Александр Христофорович наклонился к Тесаку, не отрывая взгляда от священника: — Надо бы поторопиться. Скоро остальных хоронить принесут... Тот нервно кивнул. — ...полезное сотвори! — наконец закончил священник, устало перекрестившись. — Аминь. Все, как по команде, перекрестились. Земля будто на мгновение замерла. — Подождите… — внезапно раздался голос Бомгарта. — Я бы хотел сказать… несколько слов… Саша тяжело вздохнул, фыркнул, надел треуголку, но кивнул, давая разрешение. — Николай Васильевич был человеком необычайного ума… он был человеком… — Нечего речи разводить, — резко оборвал его Бинх. — Давайте, опускайте гроб! Вакула с Тесаком переглянулись, затем вместе с казаками шагнули вперёд и подняли тяжёлый, небрежно сколоченный ящик. — Вот бесовы души… из гнилья гроб сделали, — прошипел Вакула, стукнув по влажным доскам. — Много гробов пришлось сколотить, — бормотал казак, будто оправдываясь. — Свежие доски на дивчин и казаков ушли… а этому Ироду и гнилых хватит… Вакула злобно глянул, но промолчал. — Давайте поторапливайтесь! Так и до Рождества не похороним, — ядовито процедил Бинх. — Опускайте! Гроб медленно заскользил в яму, как в пасть голодного чудовища. Мокрая земля жадно ждала. Один за другим присутствующие бросали в яму комья грязи. Каждый звук падения земли отдавался эхом — будто удары в гроб звучали внутри черепов. Александр бросил горсть с равнодушием и отряхнул ладони, как от пыли: — Закапывайте. И в этот момент раздался отчаянный крик, надломленный, будто выпущенный прямо из сердца: — СТОЙТЕ! Куда ж вы живого-то хороните!? Из-за деревьев выскочила Василина — дочь кузнеца. Лицо её было залито слезами, платье — перепачкано в грязи. Она кричала, визжала, указывая на свежую могилу. — Он не помер! Он живой! Вакула, не дожидаясь слов, бросился к ней, поднял на руки, прижимая к себе, шепча что-то успокаивающее. Но уже было поздно — семена страха проросли. Грубые руки вбили в сырую землю простую табличку. Мокрая глина облепила буквы, но чёрные чернила всё ещё проступали сквозь грязь: «Гоголь Николай Васильевич. 1809–1829» Никто не произнёс ни слова. На несколько мгновений повисла почти благоговейная тишина — гулкая, липкая, словно сама смерть задержала дыхание, чтобы дослушать. Яким снял шапку и, встав у самой могилы, тяжело вздохнул. — Прости меня, барин… — едва слышно прошептал он. — Не уберёг… Лучше бы уж я, старый дурень, лёг в эту сырую землю, а не ты... Он перекрестился, едва не упав на колени. Шептал молитву, будто ребёнок, просивший прощения у отца. Позади, помолчав, Тесак натянул шапку. Повернулся было к Александру: — Я… в контору пойду, погляжу шо к чему… — пробормотал он, не поднимая глаз Бомгарт шёл прочь, как пьяный, хотя сегодня был трезв. Его шаги были неровными, он словно тащил за собой ворованную тень — к трактиру или в темноту, туда, где мог бы забыться. Вакула молча увёл свою Василину, которая всё ещё всхлипывала. Девочка шмыгала носом, иногда оглядываясь, будто хотела убедиться, что табличка — это ошибка, а Николай сейчас встанет и улыбнётся ей, как раньше. С другой стороны тропы, Алексей Данишевский глянул на Бинха: — Ну что… конец бала? Саша стоял, засунув руки в карманы сюртука, глядя на крошечную табличку. Улыбнулся криво, будто его лицо застыло в гримасе, которую не смогла расправить даже смерть друга. — Конец бала… и начало комедии, — отозвался он. — Или трагедии. Ещё не решил. — Думаешь, этот ваш… душегуб, вернётся? — с ухмылкой спросил Алексей, намекая на недавние слухи и панику. — Думаю, он никуда и не уходил, — мрачно бросил Бинх, нахлобучив треуголку. В ту же минуту с деревни потянулся гул — сначала неясный, затем всё отчётливее. Разрывающие сердце рыдания. Женские, материнские, такие, от которых ещё с неделю душа будет болеть. Казаки брели по дороге, сгибаясь под весом новых гробов. Впереди несли тела девушек, следом ещё. Мертвецов прибавилось, а живых становилось всё меньше. Воздух стал гуще, чем обычно по утрам. Земля под ногами будто чавкала, не насытившись первым телом. Яким всё ещё стоял. Он будто прирос к месту. Остальные же шли прочь — шаг за шагом, в туман и утреннюю сырость. Позади осталась могила. Сырая, неутомлённая. Безмолвная. На ней, как метка, стояла одинокая табличка. «Гоголь Николай Васильевич. 1809–1829» И только Яким ещё долго стоял на месте, всматриваясь в влажную землю. Что-то внутри него ёкало, тревожило. Но он не знал ещё… чего ждать. И не знал, что самое страшное — только начинается. Ветер поднимал рыхлую землю с свежей насыпи, и она сыпалась обратно — точно могила сама зарывала себя. Табличка покачивалась, как будто земля отказывалась принимать своё содержимое. Кто-то чихнул, кто-то перекрестился. Где-то всхлипнула баба — звонко, отчаянно. А потом снова затихло. И вдруг. Глухое… почти неразличимое: — Помогите… Словно кто-то пробормотал сквозь тряпку. Или из-под подушки. Или… из-под земли. Яким вздрогнул. Обернулся. Никто, казалось, не заметил. Рыдания, стук сапог, хлопанье плащей — всё сливалось в шум. Но ему это не послышалось. Он сделал шаг к могиле. Ноги словно налились свинцом. — Помогите… — снова. Чуть громче. Но не крик, а мольба. Сухая, хриплая, откуда-то изнутри. Яким замер. Его лицо побледнело. Губы задрожали. — Господи… — едва прошептал он и перекрестился дрожащей рукой. — Да что ж это… — Помогите!!! В этот раз — внятно. Глухо, как будто из закрытого гроба, но громко достаточно, чтобы услышали и другие. Сзади кто-то вскрикнул. Кто-то выронил венок. И вдруг… Сквозь рыхлую, не успевшую осесть землю, дрожа, как в лихорадке, просунулась рука. Бледная, в земле, судорожно шарящая в пустоте. Яким с криком отшатнулся и рухнул прямо в грязь, начав лихорадочно креститься, бормоча молитвы. Казаки, неся гробы, едва не выронили их, бросая взгляды, полные суеверного ужаса. Бабы закричали. Кто-то начал креститься, кто-то — убегать прочь. Из земли медленно, мучительно, вылезал Николай Васильевич Гоголь. Живой. Белее смертного савана, дрожащий, как лист на ветру. Его глаза были полны ужаса, губы тряслись, будто он пытался произнести слово, но не мог. Он воскрес. Бинх, впервые за долгое время, почувствовал, как его сердце делает кульбит. Не каждый день покойники восстают из могил. — Господи… — прошептал кто-то. Лиза, не слыша ни мужа, ни священника, сорвалась с места и побежала к Николаю, глаза её блестели от слёз и исступления. Саша, тяжело фыркнув, пошёл за ней, становясь позади, как каменная стена, прикрывая её от чужих взглядов. Николай смотрел прямо на него. Как напуганный зверь. Как человек, вернувшийся из ада и не узнавший мира. Александр тяжело закатил глаза, жестом подозвал Тесака: — Отнесите его в номер. А то, прости Господи, опять помрёт… — Вразумел… — коротко бросил Тесак, перекрестился, и вместе с Бомгартом осторожно подхватил Николая под руки. Гоголь не сопротивлялся. Он только дрожал. Живой. Пока ещё. ––– Николай лежал под тяжёлым одеялом, бледный, с чуть дрожащими пальцами, словно только что вынырнувший из мира мёртвых. Возле кровати с деловитым видом хлопотал Бомгарт, осматривая пациента. А Лиза, будто забыв обо всём на свете, всё крутилась рядом, суетливо поднося то воду, то влажные салфетки, то расправляя подушки. – Лиза, не надо, — со сдержанной усталостью остановил её доктор. – Вы мне мешаете. В углу комнаты раздалось едва слышное, но полное желчи фырканье. Александр Христофорович стоял, заложив руки за спину, и с видом того, кто вот-вот начнёт плеваться ядом, наблюдал за этой сценой. «Носится с ним как куриная наседка. А потом скажет, что случайно — мол, сердце подсказало», — мысленно буркнул он, перекатывая челюсть. – Нет-нет, компресса больше не надо, — отозвался Бомгарт, не оборачиваясь, когда в комнату вошла Христина с очередным тазом. – Ему теперь нельзя твёрдого, – дрожащим голосом приказала Лиза. – Поди, свари ему каши. Мягкой, чтобы не подавился... – Конечно, барыня, сварю. Хоть пшённой, хоть из слёз ваших, – услужливо отозвалась Христина и поспешно вышла. – Как вы себя чувствуете? – прозвучало ласково из уст Елизаветы, и голос её был будто бы соткан из тумана и шелка. Александр сжал пальцы в кулак за спиной и чуть приподнял бровь. «Ну давай, Николай Васильевич, блесни. Прямо как в романах – бледный поэт на смертном одре…» – Спасибо… Уже лучше, – слабо выдавил Николай, стараясь улыбнуться. Получилось жалко, но трогательно. Бинх чуть скосил глаза. «Ещё бы не лучше – тебя тут оживляют, поят, кормят, пеленают... А ты как князь на подушках. Прям романтическая повесть для впечатлительных барышень». – То, что вы живы – это же настоящее чудо! – выдохнула Лиза, едва не берясь за руки Николая. – Господа, боюсь вас разочаровать, – вмешался Бомгарт с учёным спокойствием, – но воскрешение господина Гоголя вовсе не чудо. Александр смерил его взглядом, полным безмолвного «ну-ну». – Просто Николай Васильевич впал в летаргический сон. Глубокий, но временный. Подобные случаи зафиксированы в медицине неоднократно. – Летаргия? – переспросил Яким, теребя шапку. – Да, да. В 1785 году был схожий случай в Тулузе, – оживился Бомгарт, расправляя рукава. – Один маркиз очнулся в собственном гробу. Так родственники в панике полдеревни прокляли, думая, что он вурдалак. – Чудны дела твои, Господи, – крякнул Тесак и перекрестился. – Мне пора... – улыбнулась Лиза, слегка порозовев, и направилась к двери. В её движениях всё ещё сквозило волнение. – Яким, – строго бросила она, – не давайте господам утомлять его. – Как прикажете, барыня, – поклонился Яким. – Лиза! – вдруг окликнул её Николай, привстав на локтях. В комнате повисла зловещая тишина, даже Тесак будто замер в полудвижении. Александр смерил Гоголя взглядом, будто только что задался вопросом: «Не прибить ли тебя снова, да уж наверняка?» Лиза обернулась, взгляды у них с Николаем встретились. Что-то невыносимо тёплое промелькнуло между ними, невидимым лезвием пройдясь по каждому присутствующему. И всё же — она молча кивнула и вышла, быстро, почти бегом. Саша, всё ещё нахмуренный, чуть склонил голову, будто прощаясь с тенью. Затем, ничем не выдав внутреннего жара, молча кивнул Тесаку и вышел за ней следом. Тесак уловил сигнал. Он ободряюще хлопнул по плечу Гоголя. – Ну, с возвращением, Николай Васильевич. Второй раз родиться не каждый может. Даж котейка. И начал без умолку говорить, поднимая настроение то себе, то больному, а параллельно, в восторге, засыпая Бомгарта вопросами: – А как эть понять, шо в летаргии? А как из неё выйти? А как это — не дышать, а не умереть? А если случайно укусить покойника, он проснётся? Доктор сдержанно улыбался, а Гоголь, всё ещё бледный, лежал под одеялом, будто не зная — жив он всё-таки или только снится самому себе. --- В коридоре было тихо, холодно, стены отливали побелкой, пахло чем-то меловым и затхлым, как будто сама смерть ещё не успела полностью выветриться отсюда. Лиза шла быстро, почти спотыкаясь, кутаясь в шаль, которую и не заметила, как накинула. Дверь за ней едва успела захлопнуться, как тут же отворилась снова. Александр Христофорович вышел следом, не торопясь. Его шаги звучали гулко, неторопливо, как удары по полу — ровные, отмеренные, как будто он не просто шёл, а давал коридору время испугаться. – Так трогательно… – проговорил он сухо, без приветствия, глядя ей в спину. – Прямо сцена из гроба с продолжением. Жаль, чернильницы не под рукой – я бы записал. Лиза остановилась, не оборачиваясь. – Александр, не начинайте, — тихо. – Ах, то есть это я начинаю? – в его голосе скользнуло что-то острое. – Простите, Лиза, мне показалось, что это он только что вас окликнул, а вы — кинулись как... Он запнулся, не договорив, но недосказанное повисло в воздухе, как петля. – Как кто? – обернулась она. В глазах — усталость, слёзы и злость, будто всё это варилось в ней с похорон. Он подошёл ближе, остановился рядом. Не касаясь. Словно знал, что если тронет — сгорит, или спалит. – Как барышня, которой не хватает романтики. Даже если она от воскресшего мертвеца. – Не смейте, — холодно бросила она, — он живой. И вы это знаете. – Да, живой, – кивнул он. – Удивительно живучий, я бы сказал. Сначала тонет, потом воскресает. Ещё пара таких фокусов — и он получит свою икону. Она отвела взгляд, стиснув зубы. – Вы ревнуете, – бросила, почти не глядя. Бинх усмехнулся сделав шаг навстречу. Слишком близко, и тишина между ними вдруг стала почти ощутимой — плотной, как занавес перед откровением. Он медленно наклонился, голос сорвался на шёпот, будто сам испугался собственных слов: – Неужто и мне… придётся умереть, чтобы заслужить ваше расположение? Лиза вздрогнула. Казалось, всё внутри неё остановилось. Она смотрела на него — растерянного, сдержанного, с тенью горечи в глазах. И подумала: «Какой же дурак… знал бы он, кем она является на самом деле, и не было бы всех этих пламенных речей... Но он слава-богу не знал. Или пока что не знал» Он всё ещё был рядом. И вдруг — медленно, почти трепетно — Саша склонился к её щеке. Это было не так, как прежде, не как в тот поцелуй, где страсть почти сожгла их обоих. Сейчас его губы коснулись её кожи иначе — бережно, почти благоговейно, как будто он боялся спугнуть то, что едва осмелился признать. Шаги за дверью вырвали их обоих из тишины. Он сразу отстранился, сделал полшага назад, словно возвращаясь в привычную роль. А Лиза… Лиза лишь кивнула и, не оборачиваясь, ушла. Но сердце её билось так громко, что казалось — он должен был услышать. Александр же, остался стоять. Спина его была пряма, руки в карманах. Он смотрел на дверь, за которой лежал Гоголь. Его губы чуть шевельнулись: – Воскресший… И, помедлив, добавил едва слышно: – Не надейся, что второй раз, я самолично тебя не прикопаю. На этот раз — поглубже. --- Лиза спускалась по ступеням гостиницы, будто во сне. Каждый шаг отдавался в теле странной лёгкостью, как если бы ступени под ней исчезали. Она шла, не замечая, как пальцы всё ещё держат за подол перчатки, как сердце неумолимо стучит где-то у самого горла. У входа, возившаяся с корзинами Христина подняла взгляд и с обеспокоенным выражением спросила: – Неужто, что-то с господином Гоголем? Лиза чуть вздрогнула, как будто её выдернули из другого мира. Несколько секунд просто смотрела на женщину, не в силах сразу ответить. – Всё в порядке, – наконец, сказала она, слишком быстро, слишком коротко. И отмахнулась, как от назойливой мухи, не давая Христине ни шанса на продолжение. Она повернулась и пошла прочь — быстрым, уверенным шагом. Только вот спина упрямо прямая, а пальцы сжаты в кулак. «Что со мной творится...» --- Александр выругался себе под нос и, тяжело ступая, вернулся в комнату. Там, словно ничто не предвещало беды, Бомгарт уже бодро завязывал свою сумку и с удовлетворённым видом произнёс: — Ну всё, господа. Думаю, окрепнет в ближайшие дни. Сон, горячее, покой — и будет как новенький! Саша молча одел треуголку, поправляя её неспешным движением. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз вдруг мелькнул странный, стеклянный блеск. — Доктор, — сухо спросил он, — как по-вашему, господин Гоголь сейчас может встать, идти? Бомгарт оживился: — Ну, в целом… — он уже собрался заулыбаться, но тут же нахмурился, — хотя я бы настаивал на полном покое. Не получив реакции, он счёл за лучшее удалиться. Николай тихо откинулся на подушки, поправляя одеяло. — Я совершенно здоров, — сказал он, стараясь вложить в голос уверенность, — можете не сомневаться, Александр Христофорович. Саша смотрел на него, как на незнакомца. Холодно. Словно подглядывал в пустую комнату, сквозь замочную скважину. — Тесак, — резко бросил он через плечо. — Аэ? — не сразу понял тот. — Приведи двух казаков, — спокойно, почти лениво повторил он. Тесак озадаченно заморгал: — Привести?.. Зачем? — Просто приведи. Двух казаков. — повторил Саша, не повышая голоса, но от этой сдержанности в комнате похолодело. — Будет сделано… — Тесак вышел, озираясь и чеша затылок. В комнате повисла звенящая тишина. Александр медленно подошёл ближе. Лицо его оставалось бесцветным, но в глазах была уже не пустота — а бездна. — Вставайте. Одевайтесь, — спокойно скомандовал он. Губы его еле шевелились, голос звучал глухо и тяжело. Николай замер. — Вы арестованы, господин Гоголь, — добавил Саша. Мёртвым голосом. Без какого либо выражения. Только тень едва заметного дрожания прошла по его скуле. Николай сглотнул, побелев. — Или... как прикажете к вам обращаться? — голос Александра стал жёстче, напряжённее. — Господин-пособник Всадника? Словно молния, эти слова прошибали насквозь. Николай замер, словно подумывал не вернуться ли ему обратно, в сырую землю, затем едва заметно кивнул, не лез помощи вставая с кровати. --- Утреннее солнце едва пробивалось сквозь пыльные окна гостиницы, когда массивная дверь распахнулась. Двое казаков, не тратя лишних слов, вывели Гоголя наружу. Тот всё ещё пошатывался, одетый кое-как, с болезненной бледностью на лице и глухим недоумением в глазах. Сзади семенил Яким, не в силах сдержать ни гнева, ни страха: — Да за что же... Господа! Господин Бинх, он ведь ни в чём не виноват, вы ж видели его — сам не свой, как дитя после жара... Что же вы творите... Один из казаков резко обернулся и процедил сдержанно, но грозно: — Ступайте себе, батенька. Не посмотрю, что вы из столицы — за помеху следствию и вас силком поведу. Яким прикусил губу, растерянно остановившись, опустив глаза. Казалось, он впервые за долгое время почувствовал, что его слова — пустой звон. Позади, с металлическим стуком каблуков, вышел Бинх. Его рука лежала на кобуре, пальцы лениво скользили по застёжке, будто в привычной ласке оружию. Взгляд — прямой, выверенный, ни капли сочувствия. У входа в трактир сидели трое казаков, потягивая недопитую вчерашнюю самогонку. Один приподнялся, щурясь на процесс: — Он? — Он, он... — подтвердил второй, кривясь, будто проглотил плесневелый гриб. — Вурдалак проклятый... — Сдох, а теперь вон, снова шастает, — сплюнул третий, и перекрестился. – Поглядим, надолго ли. Все трое замолкли, когда взгляд Александра скользнул по ним. Он даже не шелохнулся, но в его холодной осанке было достаточно, чтобы заставить их потупить глаза. Гоголя же вели дальше — к изолятору. Медленной процессией, словно в последний путь, или на плаху. А смерть за ним так и шла, крадучись, не отставая ни на шаг. --- Николай шагнул внутрь, и за его спиной с лязгом захлопнулась решётка. Холодок железа отозвался в груди каким-то мерзким предчувствием. Тесак, стоящий сбоку, смотрел на него как политая собака — виновато, почти с мольбой: — Не серчайте, Николай Васильевич… служба ж она… сами понимаете… — Шейма укусила тебя, что ли, окаянный?! — не унимался Яким, хлопая руками по бёдрам. — Да ты соображаешь, кого посадил?! А?! Да ты ж... — Запри его! — резко гаркнул Бинх, оборачиваясь. Его голос будто хлестанул по щекам. Тесак замер, нервно сглотнув. Он выглядел растерянным, будто сам не знал, чьей стороне отдать предпочтение — закону или совести. Яким, впрочем, не дрогнул. — А давайте, заприте и меня! — резко выпрямился он, вскидывая подбородок. — Я барина своего не оставлю. Давайте! Запирайте, коли начали! Тесак ошарашенно посмотрел на Бинха, затем, не дожидаясь разрешения, поморщился и отпер клетку. Яким сам шагнул внутрь, не отводя взгляда. — Александр Христофорович! Да что здесь вообще происходит?! — выкрикнул Гоголь, хватаясь за прутья. — С чего вы взяли, что Всадник — это я?! Его голос дрожал, но не от страха — от дикого, нелепого чувства, что весь этот фарс вот-вот разрешится, что это — ошибка, которую вот-вот признают. — Вы же своими глазами видели, его! — почти с мольбой добавил он. Бинх не моргнул. — Ну, Всадник вы, или его пособник — решит следствие, — отрезал он с горькой усмешкой, в глазах — безжалостный холод. — Вы ждёте объяснение? Ну что ж, извольте, — голос Александра стал резким, как удар по стеклу. — Думаю, не стоит в подробностях пересказывать, как девушки, которых мы по вашему предложению отправили на хутор, погибли. Все до последней. Вместе с охраной? — его голос бил как хлыст, а глаза горели праведным гневом. Николай побледнел. Его губы дрогнули. — Погибли?.. Как... погибли?.. — одними губами прошептал он. — Поразительно, как ловко вы умеете притворяться, — прошипел Бинх, подойдя ближе к решётке. — То, что вы причастны, видно даже слепцу. О хуторе знали только вы, я, Тесак и погибшие. И, разумеется, он. Ваш любезный всадник. Как бы он иначе узнал? Гоголь отшатнулся. — Это Данишевский, — вдруг глухо бросил он. — Послушайте… это граф Данишевский! Послушайте, мы с вами тогда были приглашены на обед… Я же говорю! Он знал — всё знал заранее! Я просил... настаивал увезти на хутор и Лизу… а он отказал! Потому что он и есть Всадник! Арестуйте его, сейчас же! Он... Саша громко фыркнул, отводя взгляд. Ну конечно, он и этого клоуна готов сюда привлечь, лишь бы себя оправдать. — Что ж вы за человек такой... ни капли совести, — презрительно бросил он. — Готовы обвинить Алексея, только лишь потому, что имеете виды на его жену? Гоголь застыл. Его лицо изменилось, словно что-то внутри треснуло. Затем он медленно выпрямился, облокотившись о прутья и холодно бросил: — Как и вы впрочем, господин Бинх. Не вам упрекать меня. На мгновение в помещении повисла тишина. Тесак смущённо отвёл взгляд, стараясь не вспоминать о той ночи и только тяжёлое дыхание Якима, да мерный стук капающей воды где-то в углу прерывали "идиллию". Бинх и Гоголь, — они смотрели друг на друга в упор, будто два грозных волка перед схваткой. — Вы совершаете ошибку, — наконец прошептал Николай, отводя взгляд. — Ошибку я совершил, решив доверять вам, — коротко бросил Александр, разворачиваясь. Он направился к выходу, и только когда дверь за ним скрипнула, в коридоре ещё долго раздавался голос Гоголя — то зовущий, то обвиняющий, всё повторявший одно и то же: "Данишевский... он... он и есть Всадник..." Бинх шёл прочь, стиснув зубы, но где-то в груди что-то кольнуло. Что-то мерзкое. Что-то очень похожее… на сомнение.