Лев-Ланнистер

      Путь к Винтерфеллу каждой лигой одаривал Тайленда ощущением, что хуже и быть не могло: холодом, который пробирал до самых костей. Суставы его ныли, как у старика, а каждый вдох обжигал легкие ледяным воздухом. Тайленд чувствовал, как его губы потрескались, как стянуло кожу на скулах, как тяжелел язык, последнее оставшееся ему оружие, от холода. И это местные называли потеплением!.. Последний раз его так колотило, когда он подхватил зимнюю горячку и чуть было не расстался с жизнью два года назад. Север возрождал похожие чувства: ледяной липкий пот, озноб и покалывавший, наверняка красный, словно спелая вишня, нос: сейчас из благородных львиных ноздрей струями вытекали сопли, подмерзая и схватываясь на усах. Север поистине забирался под кожу болезнью и не собирался отпускать. – Северная весна, сир десница, как то и было обещано… – голос Уиллиса Фелла прозвучал без улыбки, но Тайленд уловил в нем оттенок обыкновенной усмешки. – Пекло его дери, милорд. В столице, когда он выезжал, уже зазеленели сады, что слепец вроде него мог чувствовать по запаху: разбавлявшие смрад столицы украсились нежными бледными цветами одни деревья, а лепестки других уже облетали по ветру, оставаясь у Тайленда под капюшоном и в бороде, что он понимал на ощупь, вытряхивая цветочки и тычинки после прогулки по саду или выезда в город… В садах купцов расцветали абрикосы и сливы, воздух был полон сладковатого аромата, а вдоль улиц лоточники выкрикивали о первой клубнике и весеннем вине. Даже в сумрачных залах Красного замка, которым правил тревожный и по-зимнему печальный, суровый король-мальчик, стало меньше чадивших жаровен, меньше огня и больше теперь открывали окон, впускавших свежий ветер с моря. В Королевской Гавани по весне прекрасные девушки, сбрасывая меха, переодевались в легкие летящие одежды, наслаждались солнцем и оголяли ноги, шлепая по лужам талых нечистот с озорным хохотом. Дома весна приходила приятнее, без разливавшейся по улицам грязи, смешанной с помоями и дохлыми гнилыми крысами, их тушками и ошметками, не было там зловонных испарений, поднимавшихся над рыбными рынками после первого весеннего дождя. На холмах Западных земель весна начиналась с теплого и соленого ветра, несшего в Ланниспорт запах моря и первой травы. С верхушек скал сползали клочья тумана, а в глубине земель луга покрывались ковром из солнечно-желтых, лиловых и пурпурных, небесно-голубых полевых цветов, тянувшихся к солнцу. Память Тайленда рисовала, как в Ланниспорт весна приносила веселый звон колоколов и шум базаров. Торговцы расставляли лавки с привезенными издалека товарами, моряки, возвращаясь из зимних плаваний, спускались на берег, обнимая жен и шикая при том на столь же соскучившихся любовниц, пивоварни варили первые весенние эли, легкие и терпкие, что на ура расходились в портовых тавернах. В могучий Утес Кастерли весна приходила с первым солнцем, что заставляло песчаниковые стены мерцать золотом, с плеском волн о скалы в многочисленных гротах, с криками чаек, золотом и сапфирами заката. Львы на багрянце гербов и знамен, полоскавшихся в весеннем ветре, сверкали, будто живые, и настоящая весна существовала только для гордых лордов из дома Ланнистер, величественнейшего рода в Семи Королевствах. – Весна на Юге, – пробормотал Тайленд, ветер леденил сжимавшие поводья руки, – зима на Севере… Где-то далеко на побережье Узкого моря, которое они покинули, весна, возможно, и цвела, утопала в запахе проклевывавшихся почек, вдыхала теплый морской воздух, одурманивала столичных горожан ароматами подтаявшего дерьма, показывала прочие городские прелести: в Королевскую Гавань весна не приходила одна, и вместе с ней пробуждались крысы и блохи, подначивая уставших от зимы горожан зудом в покусанных конечностях. Весна его молодости, которую Тайленд Ланнистер навсегда запомнил, была призрачной юной девушкой в тонком платье, дразнила его сквозь марево закатного света в дымке холмов Ланниспорта, свежим ветром развевая блестящие кудри настоящих юных дев, отражая звезды в колодцах, изумруды глаз его прекрасных кузин и прочих родственниц, алые шелка, золотые украшения, гордый замок-скалу, бывший ему домом. Весна была флиртом и шепотом для наивного молодого оруженосца, еще не успевшего понять, когда на праздничных танцах завершались хихиканье с топтанием на одном месте, когда какую-нибудь дочку Рейнов или Крейкхоллов можно было прижать к себе, когда позволялось запустить руку под ее весеннее тонкое платье… Неуловимая, прекрасная леди ткалась дымкой, улыбалась ему. Однако здесь, на сраном Севере, в бесконечном пути по Королевскому тракту, весна была такой же жестокой сукой, как зима, только еще и обманчивой. Сначала перемены были незаметны: в Королевских землях все еще стояли цветущие деревья, говорившие Тайленду о себе запахами, а по утрам, еще до рассвета, в воздухе чувствовалась влага, напоминавшая о дождях, но, слава Семерым, не о снеге. В Речном крае их встретили зеленые поля, но от земли лугов уже не шло тепла, леса у Трезубца казались темнее южных, не грея солнечными зайчиками его изрезанного лица, тени были глубже, заставляя Тайленда натягивать свой знаменитый капюшон, и туман по утрам не спешил рассеиваться. День за днем, лигу за лигой весна становилась более суровой, а затем пришел холод, набросивший на отряд воспоминания о жестокой зиме и о горячке, что унесла жизни половины населения столицы. На переправе лебезивших, пресмыкаясь, перед ним и его чертовым королем Фреев весна дрожала, цепляясь за пробивавшиеся почки на деревьях, но северный ветер безжалостно срывал их, гнал вниз по реке, а за ядовитыми, подмерзшими и трещавшими под копытами коней, болотами Перешейка весна умерла окончательно, не оставив и дуновения теплого ветерка, что, словно по колдовству, обратился жалившими ледяными порывами. Вокруг них не было ни цветов, ни шептавшейся листвы, и спутниками остались лишь холодный воздух, заиндевевшие ветви, и уходившая в белое, черное для Тайленда, безмолвие дорога. Снег по обочинам еще не растаял, а когда солнце пригревало, превращался в мерзко хлюпавшую под копытами жижу. Северная весна не носила полупрозрачный шелк и не убирала волосы первыми цветами, нет… Она напоминала Тайленду суровую и бесстрастную вдову в тяжелых мехах. За каждую ветку злобная иссохшая стерва цеплялась, словно умирающий за ладонь близкого, обещая тепло, вместо чего подсовывала в обмороженные пальцы колючий холод и подтаявшую грязь. Видеть ее он не мог, но воняла эта весна как вынесенный из-подо льда распухший труп, принявшийся гулять по курганам Первых людей, что сопровождали отряд вдоль Королевского тракта. – …может, остановимся, милорд? – явно не в первый раз уточнил сир Уиллис, с трудом достучавшись до провалившегося в мечты о весне лорда, но Тайленд только отмахнулся, возвратившись с небес на землю: – Винтерфелл уже недалеко. – Да-а, всего-то несколько лиг мороза в лицо, – хмыкнул лорд-командующий. – Привал не помешает ни нам, ни коням. Костер бы развели. Знаете, милорд, не уверен, как оно на Западе заведено, но мы в Штормовых землях едва ли радуемся, когда в долгой дороге яйца к седлу примерзают… – Помолюсь, чтобы ваши остались при вас, – с усмешкой отозвался Тайленд. – Я давно потерял все, что можно отморозить. В ответ ему Фелл тихо фыркнул, словно дурной конь. Слепота лишила Тайленда многих ощущений, но не чувства юмора и не холода: тот он ощущал каждой клеткой изможденного тела. Ветер резал кожу, задувал в рукава и воротник, проникая в самые темные уголки его не закутанных в какие шарфы и платки воспоминаний. Лицо его было скрыто под капюшоном, что стало привычным после увечий, полученных от сторонников Рейниры Таргариен, только теперь этот капюшон был богато обит лисьим мехом, справляясь еще и с тем, чтобы согревать, а не только прятать его уродство от северян. – Никаких привалов, – утвердил он. Северный воздух был пронизан смертью, и мороз пробирался сквозь одежду Тайленда, несмотря на все слои ткани. Он бесконечно сморкался, растирая нос. В ненависти к южанам холод был беспощаден и честен и не делал различий между простолюдином и лордом, как не делал их между рыцарем и его конем. Им остался день пути, как говорили латники, которые то ускорялись, угоняя вперед процессии, то медлили, изучая городки вроде вшивого Барроутона и деревни-остроги, что шумели и вываливались на обледеневшую колею дороги, плюясь или маша платками вслед, когда отряд со знаменами дракона Эйгона Третьего и собственным львом Тайленда проплывал мимо. Однако в следующем изгибе дороги на вершине кургана, за поворотом тракта, их уже ждали. Услышал дробный перестук копыт по мерзлой земле, звяканье сбруи со скрипом кожаных ремней Тайленд раньше, чем Фелл или кто-то еще успел сказать. Он наклонил голову, вслушиваясь в потрескивание сухоцветов и снежного наста под копытами их лошадей, и обветренные длинные рожи со светло-льдистыми глазами, привыкшими щуриться от снега и ветра, торчавшими из-за лохматых бород, представлялись ему вполне живо. Они стояли и ждали, как волки у своего логова, изучая чужаков, прежде чем впустить их в стаю, и каждый из них наверняка уже оценил каждого человека в отряде Тайленда с головы до ледяной корки на сапогах, решая, заслужил ли хоть один из них право дышать их воздухом. – Нас встречают, милорд, – чуть ли не торжественно оповестил его сир Робин Масси, всегда старавшийся угодить слепому лорду, будто тот потерял разум и способность думать вместе со зрением. Тайленд утвердительно и благодарно кивнул, потрясая капюшоном. По привычке, он чуть повернул голову, пусть увечья больше не позволяли ему встретиться с ним взглядом. – Вежливо с их стороны. О гостеприимстве северян ходит добрый слух по всем Семи Королевствам. – Лорд-десница, – без южного подобострастия наконец заговорил один из всадников. – Винтерфелл рад встретить вас. Лорд Старк послал нас с приветствием. – Не будем же заставлять его ждать, – ровно ответил волку-латнику Тайленд. Как бы ни был он жалок, у него оставались честь, имя Великого дома его отца и брата, гордость и придворная привычка держать слова за лезвие вместо рукояти, и улыбался он под капюшоном столь же очаровательно, как мог улыбаться годами ранее. Спину он выпрямил, даже если никто того не увидел. Северяне молча развернулись, и отряд с черными и багряными стягами двинулся вслед за ними, углубляясь в подвластные Винтерфеллу земли. Тайленд пришпорил коня: его мерин все равно шел в узде за конем Фелла, привязанный, но привычки былого наездника очень давили на чувство полноценности, и свою калечную гордость и остатки мужественности он подкармливал хотя бы так. Северяне не стали болтать по дороге, действуя на настроение королевского отряда. Даже сир Уиллис, обычно не лишенный склонности к добродушному ворчанию и болтовне помягче, больше не отпускал шуточек о примерзавших к седлу яйцах. Гвардейцы Ланнистеров и Таргариенов явно чувствовали себя малость неуютно, проглотив подмерзшие языки. Ни взглядов, ни молчаливых оценок, которые на него наверняка швыряли любопытные до калеки северные солдаты, Тайленд не видел, зато чувствовал на спине и плечах. Даже движение низкорослых северных коньков звучало иначе, чем у южан, более низким было ржание, фыркали те меньше. Он слышал дыхание и хрип коней, чувствовал, как подрагивал его собственный… Тьма при том сопровождала, как верный слуга, окутывая и морозя не хуже порывов ветра. К вечеру они достигли ворот твердыни Хранителей Севера. Загремели цепи, и створки медленно распахнулись. Когда они въехали во двор, Тайленд ощутил странный запах, какого не было ни в одном южном замке, что он успел посетить. Странный был воздух: свежий и дымно-затхлый разом, вонь. – Сир Тайленд, – сказал голос впереди, – добро пожаловать в Винтерфелл. – Знакомый, знакомый голос. Достаточно молодой, но с тем и суровый, глубокий. – Лорд Криган, – спокойно ответил он, подавая руку подоспевшему гвардейцу, чтобы тот помог ему спешиться, отстегнув ремни седла. Они уже встречались в Королевской Гавани. Наверняка за почти пять лет лорд Старк возмужал, а весна стерла юношескую удаль северянина до конца, оставляя на длинном лице лишь суровую мужественность, которой молодой Хранитель Севера исходил даже в двадцать с лишком лет. Тайленд никогда не видел Старка в лицо, но голос его узнал даже не по тембру, а по интонациям. Его встречал человек, не выигравший, но рассудивший и приведший к итогу войну. Когда пламя драконов угасло, пришел Час Волка, время Кригана Старка. Лорд Севера снизошел на Королевскую Гавань, как снежная буря, приведя с собой тысячи северян, промерзлых до ледяных костей, грубых, громких вонявших лошадьми почти так же, как пахли теперь те, кто дружелюбно сопровождали Тайленда и королевскую делегацию по северным холмам, мужиков. После смерти короля Эйгона они вошли в столицу Вестероса как судьи, и на шесть дней лорд Криган взял власть в свои руки, стал десницей, осудил виновных, назначил правителей и регентов при малолетнем сыне королевы-шлюхи, отдав приказ казнить изменников и преступников, среди которых были и убийцы законного короля, которому верно служил и за которого хотел умереть сам Тайленд, в ту пору томившийся в темнице, умирая от боли, оплеванный и избитый проклятыми Черными. Старк принес столице и государству правосудие, каким его понимал Север: скорое, не терпевшее уговоров, и Тайленда Ланнистера тоже одарил по справедливости. В какой-то степени Тайленду повезло: он не стоял в очереди к плахе. Вопреки ожиданиям многих, Старк не казнил его, не выслал обратно в Утес Кастерли доживать калечный век среди золота в обществе семьи брата-близнеца, лорда и Хранителя Запада. Возможно, потому что молодой лорд видел, в каком состоянии он был, или же знал, что мастер над монетой, так преданно служивший Эйгону Узурпатору, мог быть полезен и печальному и скучному пареньку Эйгону Третьему, чью мать, злобную стерву, Королеву-на-полгода, на его собственных глазах скормили дракону дяди… Тайленд помнил день, когда его вывели из сырой, вонючей темницы Красного замка. Он уже был слеп, гной ран залеплял глазницы, пряча уродливое зрелище, нос был разбит, ребра – переломаны, все тело раскрасилось синяками и порезами. Спотыкавшегося и стонавшего его вели, словно немощного старика, выволакивая на суд. Тайленд, униженный слепотой, все равно знал: северяне с лордом Криганом во главе смотрели на него с той же гримасой презрения, как и на всех Зеленых, кто попал под их суд, достойнейших людей. – Ты служил королю Эйгону Второму, – ровно произнес Криган Старк без презрения или злорадства. – И ты не убивал его. Тайленд не ответил: что он мог сказать, вырвав из себя хоть что-то кроме стонов и болезненных воплей? Он служил. Он верил в Эйгона, Второго его имени, в его братьев, в их военные силы, в их драконов: сиявшего золотым пламенем, самого прекрасного из ящеров, что видел свет, Солнечного Огня, ужасавшую Вхагар, старую и огромную, прекрасную Тессарион, которую молодой принц Дейрон когда-то позволил ему погладить по лазурной чешуе… Верил, что они победят лживых предателей, лизавших зад Рейнире, подкармливая ее тщеславие и амбиции, на которые шлюха не имела никакого права, что мир, каким он его знал, будет сохранен. Он даже любил Эйгона, преданно и нежно, как государя, которому поклялся в верности, и недурного человека, которому доверял свою судьбу и судьбу страны и на которого возлагал надежды. Но все, все теперь было кончено. Ко-нец. Тайленд хотел бы плюнуть под ноги своим судьям, но язык прилип к небу, хотел бы вцепиться в юнца Старка, бросившись к помосту, и кричать: «Я спасал королевство!», но его голос сломался вместе с ребрами, оставшись в каменных мешках, и рык сменился хрипом. Он не плакал даже тогда, когда узнал, что король был мертв, отравлен собственными сторонниками, теми, с кем и Тайленд сидел за одним столом и чьих имен он так и не узнал. Он только стиснул зубы, подумал: «Вот и все» и стал готовиться к казни, когда город взял Старк. – Ты не убивал его, милорд Ланнистер, – повторил лорд Криган, – и ты можешь еще послужить… Что же, он служил, раз было приказано исполнять то в обмен на жизнь. Тень жизни, что Тайленд успел распробовать прежде, до Танца Драконов. Сир Тайленд, мастер над монетой, новый лорд-десница, сделался узником собственных принципов – боги, он теперь знал цену не только каждого куска хлеба, каждого копья или шлема, но и каждой капли чужой крови, пролитой в войне за трон, а цена его жизни, жалкой и безрадостной более, была не выше, чем у любого другого, кто клялся верности Эйгону. Да только он был жив, а они нет. Едва ли не полутрупом поначалу, оправляясь после пыток, учась видеть мир без глаз, спотыкаясь на каждом шагу и падая кубарем с каждой лестницы даже при наличии трости в руках, Тайленд принял новую должность. Вновь в Красном замке, в Совете регентов, сидя среди чужих людей, бывших врагов и мизерного количества друзей, что не были казнены… Ему не хватало старых голосов Малого совета, а новых лиц его – сук и псов Рейниры он и не видел, к собственному горькому удовлетворению. Места в палатах Совета заняли новые задницы, Железный трон – новый король, повторявший за старым даже имя: Эйгон Унылый, Эйгон Малолетний, Эйгон Тронувшийся, Третий этого имени, король Мокрой от слез Подушки, лорд Драконьих Черепов и Защитник нервной блевотины в ночном горшке, не в пример громкому и исходившему жизнью королю Зеленой партии, которому Тайленд клялся в зарождении войны… Что уж теперь. Теперь слепой и оскопленный лев прибыл в сердце Севера поклониться его Хранителю и отпраздновать наступление весны, которая для уроженца Западных земель была настоящей насмешкой, больше похожей на смерть, чем на возрождение… – …радость для нас, – как мечом по шее продолжал Старк, – встречать гостей. Особенно таких, что едут с миром, – ощутимая колючим морозом на изрезанных щеках тень иронии сквозила в словах. – Мир и королевская воля – вот то немногое, что могу я привезти в эти земли, – отозвался Тайленд, слегка наклонив голову. Он постарался, чтобы улыбка, тронувшая его губы, была хоть немного похожа на его прежний уверенный оскал. – Иного приказа Его величество не передавал. Впереди звучали шаги его двоих рыцарей Королевской гвардии: мерное постукивание металлических набоек, скрежет колец кольчуги, запах пота, сырой шерсти и кожи, впитавших долгую вонючую дорогу. Шуршание же грубых и тяжелых плащей домашних солдат Старка молчало само за себя, а в их хриплом дыхании слышалось только мерзлое равнодушие к чужаку. – Надеюсь, милорд, дорога не была слишком тяжелой для вас. – Тайленду не нужно было зрение, чтобы представить, каким жалостливым взглядом Старк сейчас смотрел на него, не способного и с коня без посторонней помощи слезть. – Север суров к путникам, хоть сейчас и чудная погода, – слова эти заставили Тайленда укусить щеки, чтобы не фыркнуть, – знаю, как он может давить с непривычки. – Путь оказался долгим, да, однако необходимым, – ответил Тайленд учтиво. – Мы слегка утомлены, не более, и я рад быть здесь во имя нашего короля. – Уж и Винтерфелл рад принять вас с людьми Его величества Эйгона, – смягчившись, повторил Хранитель Севера. – Сегодня праздник, и вы наши почетные гости. Держась со всем возможным достоинством, Тайленд сжал в пальцах рукоять трости. Теперь любое движение давалось ему с трудом против грации прошлого, но он был Ланнистером, а Ланнистеры не позволяли себе выглядеть слабыми перед лохматыми северянами в ссанных волчьих шкурах. – Честь для меня, лорд Старк, – отозвался он, шаг за шагом перемещая замерзшие ноги. Крепкие руки латников поддерживали его за локти. Несмотря на молодость, лорд Криган держался с достоинством и твердостью, не сломленными самой жестокой за много десятилетий зимой, говорил приветливо, хоть и по-северному грубовато. Тайленд отдавал ему должное, мог бы и зауважать… да только не хотел. Не был бы он с ним, навязавшим государству малолетнего короля, щенка Рейниры, вежлив, если бы того не требовала дипломатия. – Ваши люди тоже найдут отдых и угощение, уверен, они истосковались по теплу… – Северяне, вероятно, считали теплом то, что для него было лишь меньшим из двух зол, но разве не то и было истинной суровостью Севера? – Уж весенний пир Винтерфелла, – продолжал Старк, – точно заставит их позабыть о дороге. Вы прибыли к самому празднику. – Уверен, стол ваш столь же щедр, сколь учтив и ваш прием, лорд Старк, – ответил Тайленд, держа спину прямо, ковыляя. – От имени Эйгона из дома Таргариен мы будем благодарны разделить с вами этот день. Говорят, на Севере не жалеют меда для гостей, не так? – Так, так. У нас его много. И мяса тоже, – ответил Старк, усмехнувшись. Гвардейцы громыхнули подзадоривающим стройным гулом. – Зима окончена, пора праздновать. К смешанному своему чувству опасения и предвкушения, Тайленд шел к вину, к мясу, к песням и, возможно, к новой беде, но львы не бежали от испытаний, даже если им приходилось идти по снегу и тьме, ведомым лишь звуками шагов своих Белых Мечей. Рыцари Королевской гвардии помогли Тайленду пройти внутрь и не врезаться лбом в какой-нибудь угол. Влажный холод двора сменился теплом залов, наполненным ароматами запеченного мяса и меда, и запахи заставляли живот предательски заурчать. Он чувствовал давление величественных стен древнего замка на свою львиную голову: немногие Ланнистеры бывали на Севере. Жар, словно от драконьего дыхания, исходивший от камня внутри, был удивителен, но Тайленд когда-то давно читал о системе отопления в Винтерфелла: оказавшись теперь в гостях, он был благодарен легендарному Брандону Строителю, проложившему в замковых стенах трубы. В Винтерфелле все пахло как-то по-особенному, и Тайленд намеревался позже решить, по нраву ему были те особенности или нет, нюхая прелую вонь волчьих шкур. Красные плащи, его собственные гвардейцы, переговаривались, обсуждая скудные интерьеры замка, и Тайленд старался выцеплять из их слов хоть что-то интересное. Каменный пол под сапогами был неровным, время и тысячи шагов сделали его гладким и скользким, а иногда под ногами попадались шершавые трещины или шерстяные половики, смягчавшие шаг… – Осторожно, милорд, – вполголоса предупредил его Масси, хватая споткнувшегося Тайленда под локоть у лестницы. Редко теперь ступеньки, калитки, люки и заборы были дружелюбны к лорду-деснице: они в равной степени покушались на его жизнь и в Королевской Гавани, и в Винтерфелле. Пороги лгали, притворяясь ниже, чем были, а двери, словно насмешливо скрипя петлями, распахивались и били его плечом, как рыцарь щитом в схватке, и казалось, что даже камни и доски упражнялись в умении пинать того, кто уже и так едва держался на ногах: будто весь мир испытывал сладострастие от мысли, что сир Тайленд Ланнистер, десница их короля, мог споткнуться и разбить золотую голову. Когда они пересекли порог Большого чертога, в лицо ему ударило тепло множества огней: огромный очаг в центре зала пылал жарким пламенем, пуская густой дым, что уносился в вытяжное отверстие под потолком. Воздух был насыщен ароматами дичи, запеченной в травах, речной и морской рыбы, выпечки, тушеных корнеплодов, крепкого эля, пряных паршивых, верно, вин и черного-черного пива. Тайленд остановился, вдыхая глубоко и стараясь не оглохнуть совсем от гула сотен голосов. Здесь гуляли, по-настоящему гуляли, не жалея звуков для общего громогласного гомона. Живой пир, грубый и искренний… шум накатывал на него, как морской прибой, неумолимыми и грохотавшими волнами, и громкие мужские голоса срывались на хриплый смех, затмевая девичий писк и хихиканье, звенели кубки, кости стучали об деревянные столы, по каменному полу грохотали тяжелые сапоги. Где-то звучала лютня, но ее перебивали выкрики пьяных, слова сливались. – Ба!.. Никак драконий король прибыл! – прокатился по залу явно недобро оценивший таргариенские гербы на плащах прибывших голос. – …по наши души! – крикнул кто-то с дальнего конца зала. – Лорды короля жалуют Винтерфелл, ишь оно как! Не иначе, как и впрямь зима кончилась! – Сир Тайленд из дома Ланнистер, – перекрикивая северян, зычно гаркнул сир Уиллис, – лорд-регент и десница Эйгона Таргариена, Третьего этого имени, короля андалов, ройнаров и Первых людей, лорда Семи Королевств и Защитника Государства. Шум не утих полностью: Север жил по своим законам, и даже заявившийся с обмерзлыми усами десница короля не мог заставить сотни пьяных мужчин прервать веселье, но Тайленд услышал, как в ближайших рядах ослабли разговоры, кто-то зашептался, задвигал кубки, а в дальних углах даже протрезвевший на миг смех превратился в любопытное молчание. Он знал, что на него смотрели, как всегда, как везде. Разглядывали, оценивали, и голоса поднялись над гулом пира, один перебивал другой, выкрики перемешивались со смехом и лязгом кубков. Тайленд провел тростью по камню, отмечая границы своего мира: с одной стороны – гул пировавших, с другой застыли рыцари Королевской гвардии, настороженность их прямо-таки звенела. – Север приветствует вас, лорд-десница! – раздался особенно хмельной голос. – Пей с нами, Ланнист’р! Весна пришла!.. – …посмотрите, как ковыляет! А ну, оставьте Его светлость, ему просто жареной оленины не хватает!.. Где-то хлопнули в ладони, затем еще. Потом грянул стук кубков, звон чаш, крики, и зал, похоже, не восторженно, но и не враждебно, но принял его, что уже стало маленьким триумфом. – Север великодушен! – Тайленд напряг голосовые связки, чтобы звучать мощнее и быть услышанным. – Я принимаю ваше гостеприимство от имени Его величества и правящего Совета регентов Семи Королевств. За этим последовал одобрительный гвалт, кто-то громко ударил кубком о стол, соглашаясь, кто-то выдохнул через нос, словно был недоволен, но не стал перечить. Северяне были честны, и если их радушие и было сдержанным, то хотя бы не слышалось фальшивым. Тайленд с трудом сдержал желание коснуться капюшона, проверить, закрывал ли он его лицо. Вместо того он слегка склонил голову, стараясь не выдать, что в огромном, полном озверевших от хмеля людей зале, он был словно в тумане. Север слабаков вроде него теперешнего не любил, но он, как ни крути, был десницей короля, и слушать чавканье, похабный солдатский лай и суровый зимний юмор оставалось его долгом. Север обступил его, как ветер в бойницах, и впервые за долгое время Тайленду показалось, что он наконец добрался до места, где слова и сталь имели одинаковый вес, потому как лгать и лебезить перед ним никто не спешил, и ни один меч все еще не был обнажен: ни его людьми, ни латниками Старка. Лучше уж пировать с волками, чем дрожать от мороза на лошадиной спине, успокоил себя Тайленд. Выдержит, и не такое ведь выдерживал. Слуги помогли ему усесться во главе стола, рядом с лордом Криганом, потеснив высокородных северян. Сиры Уиллис и Робин, сопровождавшие Тайленда, сидели на лавке ниже, порой выворачивая шеи, чтобы сказать что-то негромко, но даже Белые Мечи быстро втянулись в беседы и гогот с северными воинами и лордами, забыв про десницу. Полторы сотни стражников, сопровождавших Тайленда, – треть из них носила золотых львов Ланнистеров, две трети – трехглавого красного дракона Таргариенов, – заняли места ниже соли, смешиваясь и пихаясь с северянами на лавках по углам чертога. Он ощущал движение вокруг, слышал, как наполнялись кубки, как нерасторопно и дергано стюарды, и сами, верно, пьяные, ставили блюда на столы и уносили опустевшие тарелки. Тайленд чувствовал густой запах запеченного дикого мяса, возможно, то был олень, а может, кабан, которого зажарили целиком на вертеле. Пряности, чеснок, тимьян и розмарин, вместе с незнакомыми по запаху, пробивались сквозь дымчатый запах жареного жира. Медовуха тягуче разливалась по кубкам, а по соседству плескалось крепкое пиво с северных пивоварен, дающее в голову, стоило над ним лишь подышать. Тайленд слышал, как ломали хлеб, вероятно, ржаной, грубый и хрустящий. После недель пути что-то утешительное находилось в простых, но насыщенных запахах. – Отведайте, милорд Ланнистер, – раздался низкий голос Старка рядом, и Тайленд ощутил, что кто-то, вероятно, сам Хранитель Севера, подвинул к его руке кубок. Слепой десница осторожно провел пальцами по краю. Северяне не отравили бы его, не так, во всяком случае, не в родном замке, где пролитая над столом кровь гостя была бы проклятием в глазах старых богов… но привычка проверять еду и напитки, что подавали даже собственные слуги, осталась с ним после того, как Эйгон Второй погиб именно таким образом. Хотя, что ему, человеку, отморозившему последние мозги по пути на Север, уже было терять? Коли травиться, так хотя бы вкусным… Янтарного цвета медовухи он не видел, но почувствовал ее густой аромат. Сделал глоток. Сладость и крепость смешались на языке, густая, пряная медовуха согрела изнутри, разливаясь тяжелым теплом. – Щедрый стол, лорд Старк, – морща то, что осталось от глаз, произнес Тайленд, медленно ставя кубок обратно, чтобы случайно не разлить. – И прекрасный мед, – он хлебнул еще, – крепкий, однако, напиток… Признаюсь, я едва ли помню пир, где пили бы столько. Каждые несколько минут звучал хлопок вскрываемой бочки, Тайленд уже и со счета сбился. Шипение пива превращалось в настойчивый фоновый звук, к которому оставалось только привыкнуть. – Не беда, м’лорд, – пролаяли откуда-то ниже помоста. – Мы запомним за вас, покуда через часок под лавку свалитесь. Криган фыркнул, не став осаживать обнаглевшего латника. – Это только первый бочонок, а вот попробуете третий, тогда сможете судить. Пейте, ешьте, милорд десница, не робейте… Криган Старк не вел себя так, как многие в Королевской Гавани, не выказывал жалости. В отличие от большинства, Старк понимал, что слепой не значило слабый. Ощутить к себе простое человеческое отношение внезапно оказалось приятно. – …праздник впереди долгий. – Пять дней и пять ночей, как я слышал? – уточнил Тайленд, памятуя традицию праздника, снова поднося кубок с ароматной медовухой к губам. – Северяне не знают меры, когда радуются. Ну, ну, не делайте такое лицо, лорд Тайленд. Вам-то лишь четыре дня и четыре ночи осталось. – И это должно было его подбодрить? Упоминание четырех грядущих дней беспробудного пьянства?.. Вокруг снова засмеялись, и кто-то хлопнул по столу, подтверждая слова Хранителя Севера, кубок его подпрыгнул, и грубо выстроганная ложка стукнула о край миски. Еще где-то наливали, кружки громыхали одна о другую, чей-то голос надрывался в пьяной песне. Северяне ржали, как дикие жеребцы, и где-то за спиной Тайленда кто-то хрипло крикнул: – Ставлю серебряного оленя, что десница сляжет раньше третьего бочонка! – Беру спор на себя, – невозмутимо, прямо над его ухом, бросил Криган Старк. Развернувшись, он добавил уже прохладным тоном: – Не обижайтесь, милорд. – И не подумаю, – подбросил на собственную золотую голову пепла сам Тайленд. – Я бы сказал, лорд Старк, – он храбрился, как мог, – что ваши шансы на победу невелики. В подтверждение бравады Тайленд осушил кубок до дна. На Севере, верно, чужак становился своим не за столом переговоров, а за таким столом, усыпанный с головы до ног мужицкими подначками и облитый каплями мясного сока, что струились под рукава. Пир затягивал стремительно, как болото: шум, запахи вязли в горле вместе с медовухой и оседали под кожей приятнее мороза, мучившего в пути. Он согревался, он и улыбки давил. Однако слепота отрешала его от происходящего, как и других будто бы отворачивала от него. Он ощущал себя чужим среди этих людей, несмотря на их гостеприимство: чувствовал тепло чужих локтей, слышал звон кубков и смех пирующих соседей, но не мог видеть ни лиц, ни выражений, на них написанных. Тайленд в окружении толпы незнакомцев чувствовал себя совершенно посторонним, как бы ни было натянуто местное радушие. Слепота, ставшая его постоянным спутником после пыток, лишила его возможности читать чувства на лицах окружающих, а различать намеки и полутени в интонациях на слух он еще не поднаторел. Когда-то Тайленд гордился своим навыком, очень удобным и полезным при дворе, замечать малейшие перемены в выражениях лиц собеседников, ловить тончайшие оттенки проявляемых чувств по одному только морганию или поджиманию уголка губ, жеванию собственной щеки – чего угодно, любой выдававшейся в мимике мелочи… Теперь мир превратился в бесконечный мрак, и он был вынужден полагаться на слух, обоняние, на редкие прикосновения к вещам, которые позволяли ему хоть как-то ориентироваться. В шумном пиршественном зале он был глух и слеп, окруженный звуками, но лишенный возможности их связать. Тайленд осторожно водил пальцами по краю своей тарелки, разбираясь в том, что ему наваливали и наваливали ревностные слуги без устали. Еда была богата и сытна, хоть и грубовата, он ел медленно, осторожно, боясь еще ненароком опозориться, подавившись костью или веткой барбариса. Пальцы его скользили по зажаренной корочке, хрустящей и жирной, а затем натыкались на сухожилия, прожилки и кости. Перед почетным гостем ставили яства, одно за другим. Он ощущал аромат жирных гусей, зажаренных до хруста кожи, слоеное тесто и скользкая начинка под пальцами подсказали, что пирог, дымившийся жаром по правую его руку, был начинен почками. Где-то рядом резали красную морскую рыбу, что мог привезти к пиру лорд Мандерли, копченую на можжевельнике. – Жаркое из вепря с ягодами, – раздавался справа развязный и ни разу не почтительный голос стюарда. – Хлеб с тмином. Коврижки с репой и мясом… Гвардейцы и мелкие рыцари королевской свиты ели относительно молча, сдержанно и недоверчиво, не налегая даже на лившийся реками эль, а вот северяне, даже благородного происхождения, – шумно, с явным диким удовольствием, сминая хлебные лепешки руками и запуская перепачканные мясным жиром пальцы в общие бадьи с тушеной капустой. Кто-то за высоким столом по соседству с Тайлендом, леди Сервин или лорд Толхарт, глотал напиток так жадно, что пиво хлестало мимо рта, он ощущал тяжелые удары кружек о стол, чувствовал, как капли жидкости разлетались в стороны. Грубую застольную песню уже подхватили, и теперь зал гудел голосами, более менее сливавшимися в один. Кто-то из мужчин, вероятно, не сдержавшись, затеял драку: загремели лавки, полетели крики, а через мгновение спор утих с ударом кулака лорда Кригана по столешнице. От неожиданности Тайленд воткнул вилку в свой же рукав, пригвоздив себя к столу. – Проклятущие Амберы! – прорычал Криган, и гул застолья на мгновение ослаб. – Продолжите девичий мордобой, так живо на мороз с голыми задницами выставлю! Ответом ему стал новый взрыв хохота. Тайленд слышал, как кто-то, вероятно, один из провинившихся, шумно упал обратно на лавку, тяжело дыша от выпитого. – Да ладно тебе, лорд Старк! – раздался чудовищный бас, полный веселья. – Весна пришла, грех не померяться кулаками! – У вас грех не померяться, даже если зима на дворе, – парировал Старк, подтрунивая над знаменосцем. – Так-то оно так… – Заткнитесь и пейте! – льдом рявкнул еще один голос с конца высокого помоста, и кто-то с размаху грохнул кружкой по дереву. За столом затеялся новый спор, в котором лорда Болтона, осадившего веселившихся, обзывали унылым упырем. Тайленд, все еще сконфуженный собственной неуклюжестью, аккуратно освободил вилку из рукава, чувствуя, как ткань рвалась под его пальцами. Чертова медовуха, подумал он с горькой ухмылкой, ощущая, как тепло выпитого все же грело душу лучше любых мехов. Он снова осторожно поднес кубок, только что наполненный в суете, к губам, чувствуя его тяжесть и сладкий, почти пьянящий аромат, что перебивал запахи горелого жира и пряностей. На столе лордов появилось что-то новое, и слуга, поднесший громадное блюдо, судя по звуку, навернулся, споткнувшись о козлы или скамью, а через миг рассыпался в ругани. Рядом с Тайлендом поставили очередную тарелку, он уловил запах медовой глазури, терпкого перца. Мясо явно было дичью. Протянув руку, Тайленд нащупал борта тарелки и взял кусок, мясо оказалось нежным, сочным, даже без глаз он ощущал, что жир грязно и вязко стекал по пальцам. – Что это? – негромко спросил он у Старка. Вернее, кто. – Лось, – последовал короткий ответ, перемежаясь с жеванием. – Забрел прямо к стенам Винтерфелла неделю назад, как нарочно. Теперь и он с нами отпразднует весну как следует. На ироничную реплику лорда грубым смехом отозвался с десяток винтерфелльских домочадцев. В пиршестве было что-то дикое, искреннее, лишенное жеманности столичного двора и освященное старыми богами, что запертыми застыли в чардревах за стенами Большого чертога. Здесь пили, ели, смеялись, дрались и снова обнимались, позабыв краткие обиды и украсив их шутками. Слепой лев ощущал жизнь вокруг каждой клеткой своего измученного тела: жар огня, гул голосов, запахи еды, звон кубков, тяжелый аромат эля и медовухи восстали из сугробов вместе с пришедшей весной. Тайленд слышал то, как кто-то спорил с оруженосцем, как редкий на Севере рыцарь, не забывавший о том напомнить посреди рассказа, перевалившийся через стол, пытался рассказать историю про охоту на медведя, но его все время перебивали и приходилось начинать заново, вновь упомянув о принесенных в Снежной септе Белой Гавани клятвах, и как девичий голос, возможно, принадлежавший дочери одного из северных лордов, робко спросил у кого-то из вывших латников о песнях с Юга, и как эту невинную девочку тут же громко и с уважением к благородному происхождению и имени лорда-отца послали куда подальше. Где-то, за всем этим, таилась, смеялась над ними весна, которая на Севере пахла кровью, мясом и дымом… – Северное пойло вам по вкусу, сир десница? – насмешливо осведомилась дама из дома Сервин по соседству, когда очередной кубок оказался в руке Тайленда, поднесенный то ли слугой, то ли кем-то из пьяных северян, желавших угостить высокого гостя. – Удивительно, право. Он тактично промолчал, изобразив учтивую улыбку на изрезанном лице, нисколько не пугая, судя по всему, суровую северянку. Леди Сервин подтолкнула его под бок закатанным в меховую накидку локтем. – Вот так, милорд, – засмеялась она. – Погостите подольше. Пейте с нами, пойте с нами, а то и кулаками поиграйте, коли нужно. Уж кулаками играть точно было не в его манерах и не в планах его короля-нытика. Не теперь. Тайленд провел языком по губам, стирая сладкий вкус меда, и опять усмехнулся. – Петь я, боюсь, уже не умею, миледи, наглотался снега по пути, – сказал он, слегка приподняв бровь, насколько позволяли сросшиеся ткани на лице. – А вот пить, так уж и быть, попробую. – Приятный вы человек, однако, хоть и королевский десница. – Помолчав, леди осторожно добавила, внезапно предлагая ему цену за отвешенный комплимент, равную в иронии, и на родном Западе, и на Севере: – Представить вам моих дочерей? – Нет-нет, моя леди, – бодро отмахнулся Тайленд, снова хватаясь за кубок. – Не трудитесь. Он не знал, сколько уже выхлебал: кубки менялись один за другим, слуги исправно наполняли их, а под конец он уже не был уверен, держал ли в руке тот же самый, или то был уже третий, пятый, десятый. В Королевской Гавани он пил куда реже, но в Винтерфелле, чудилось, иначе было и нельзя. Северяне не терпели сухих глоток и пустых рук за столом – у Тайленда их было ровно две, и обе с легкостью заполнялись то кубком, то миской с жареным мясом. Он пытался было отказаться, но где там: кто-то сунул ему ломоть горячего хлеба в ладонь, и пришлось есть, чтобы его же не обвинили в дурном тоне. Шум застолья то нарастал, то спадал, Тайленд улавливал звучание лютни, надрывный голос певца, что-то про старого волчьего короля, про холодные ночи и жаркие сердца. Внезапно чей-то тяжелый локоть ткнулся в его бок: кто-то решил подбодрить почетного гостя, слишком сильно наклонившись в дружеском движении. – Десница!.. – провозгласил подошедший грубым громовым голосом. Раннее к нему уже обращались как к лорду Амберу, и Тайленд помнил все россказни о буйном нраве этих мужей с великаном в гербе. Лорд обращался точно к нему, дыша в лицо чудовищным перегаром: – …ну, скажи нам, дикарям, чем Королевская Гавань может похвастать, чего у нас нет?! – Горами дерьма, – без секунды раздумий ответил Тайленд, но язык у него уже слегка заплетался, – милорд Амбер. Громовой хохот пронесся по залу, рассмеявшийся вместе со своими людьми молодой Хранитель Севера расплескал пиво из кружки на багряный плащ Тайленда. Как именно пролилась жидкость, он не видел, наверняка живописно, но чувствовал, что она струйками растекалась по богатому полотну, ткань тяжелела, и сквозь нее липкое и теплое варево просачивалось на бриджи. Вокруг гудел зал, голоса, топот, пьяные шутки, раздавался лязг кружек. Тайленд почти не различал отдельных слов, слыша только теплый, живой гул, от которого шумело в голове. Все еще держа в руке кубок, он ощущал себя будто внутри волчьей стаи, которая решила его затравить толпой, да съесть, не оставив ни косточки, но по закону чести и гостеприимства, что чтили потомки Первых людей, сначала напоила. Когда в следующий раз его кубок оказался пуст, он просто опустил его на стол, но кто-то тут же плеснул еще, на этот раз не медовуху, а что-то более крепкое, что обожгло горло, заставив непривыкшего Тайленда коротко кашлянуть. – О! – засмеялся кто-то, хриплый и уже совершенно пьяный. – Южане-то не готовы к нашему доброму напитку! – Десница! – вдруг вновь взревел Амбер, оставшийся за столом с лордами. – Умеешь ли ты пить по-северному?.. Тайленд и по-южному пить особенно не умел, проигрывая во все хмельные игры брату-близнецу Джейсону еще с поры, когда оба они ходили в оруженосцах. Вопрос был, скорее, риторический и без права выбора или возможности отказаться от проверки собственного желудка на прочность. В тот же миг Тайленд ощутил, как кто-то – с ужасом он уверился, что сам лорд Криган, ехидный и даже злорадный, – подвинул к нему что-то тяжелое. Слепец медленно провел руками по предмету – то был огромный кубок, наверняка такой, каким мог бы утолить жажду чертов великан, что по преданиям северных стариков еще водились за Стеной. – Что же, – пробормотал Тайленд, вставая с места, чтобы ухватить посудину двумя руками. Теперь или никогда… – За нашего доброго короля Эйгона, – за которого из Эйгонов, он не уточнял, – и мир в Семи Королевствах! – За короля! – взревел зал в ответ, и сотни кружек, кубков и деревянных чарок взметнулись в воздух, чествуя погибшего правителя, которого звали Узурпатором. Тайленд вздохнул, поднося огромный кубок к губам. От густого, крепкого напитка с явным привкусом меда и чего-то жгучего, пахло так, будто его варили в самом пекле. Зажмурившись, он сделал первый осторожный глоток и чуть не поперхнулся. Дернул плечами, кашлянул, мучая глотку, но, к своему удивлению, не выронил кубок. – Пей!.. – переливающимися колокольчиками подзадорил звонкий женский голосок. Тайленд едва удержался на ногах, но подчинился. Пил он сначала медленно, затем быстрее, огонь разливался по груди, прожигая остатки здравого смысла. Щеки вспыхнули жаром, а на лбу выступил пот, казалось, даже шрамы на лице занялись огнем. В какой-то момент он понял, что выпил уже половину, но останавливаться было поздно: стол гудел от восторженного рева, а лорд Амбер уже стучал кулаком по дереву, распаляя всех еще больше. – Ай да Ланнистер, лев! – «Лев» глотал и глотал, молясь про себя не выблевать все обратно в кубок. – Ну же, лорд-десница! Не срами свою гриву… – Сладкий мед вам к лицу, Ваша светлость! – повторил вроде бы тот же задорный женский голос. Жидкость без конца лилась в горло, словно он пообещал выпить целый океан. Голоса стали гуще, а тепло, что ранее согревало, теперь жгло изнутри, тормоша внутренности. Он поймал себя на том, что качнулся, но на ногах устоял… Стиснув зубы, Тайленд опрокинул остатки в рот, в последний миг с трудом сглотнув, прежде чем жидкость успела бы вылиться наружу. – О-о-о! – Большой чертог Винтерфелла взревел в едином восторженном вопле. Как же пил бы сейчас Джейсон, будь он тут? Вероятно, брат, осушив кубок за секунду, уже запрыгнул бы на стол, размахивая руками, заставляя половину зала смеяться и аплодировать, но Джейсон был в Ланниспорте, правил Западом от имени короны, а Тайленд застрял здесь, слепой, искалеченный, но, что удивительно, уже не чувствовавший себя таким уж чужим. Давившийся, но все же послушно глотавший хмель, растворенный в сладко-жгущей жидкости. Нашел повод для радости! Кубок был поставлен на стол с триумфальным стуком, да только он, слепец, промахнулся с центром тяжести, и посудина рухнула на пол, укатившись куда-то за лавки. Тайленд выдохнул, чуть покачиваясь, и вытер губы рукавом. Мир перед ним плыл, хотя… он ведь и так его не видел – плыл рассудок. Он все еще стоял, обхватив столешницу костлявыми пальцами, чувствуя дрожь в коленях, но стоял. – Еще медовухи, лорд Тайленд? – озорная девица, подбадривавшая его, все не унималась. – Да пошел он, налей ему настойки, нечего как баба пить!.. – Живы, милорд? – раздался над ухом голос Старка, явно забавлявшегося сценой, когда Тайленд рухнул на место. Слепой, пьяный, словно последняя собака, а не гордый лев с Утеса Кастерли, Тайленд отрицательно помотал головой, запуская пальцы в спадавшие из-под капюшона длинные волосы. Старк над ухом фыркнул. Смех, хлопки, кто-то с силой сжал его плечо в одобрении. Где-то дальше вновь загремели кружки, кто-то заорал новую застольную песню, с грохотом сдвигая лавки. Скрипнула лютня, тщетно пытаясь пробиться сквозь плотный гам. – Коли живой, так и следующий кубок пойдет за твое здоровье, Ланнистер! – зарычал лорд Амбер. Где-то загудели волынки, подхваченные звонкими струнами, и мощный ритм ударных колотил по перепонкам, оглушая и перебивая все звуки в Большом чертоге. Народ в помещении взорвался смехом, гулкими выкриками, топотом, сбили лавку, кто-то, басом ругаясь, свалился на пол, но уже через миг его подхватили, и все завертелось в неистовом вихре. Тайленд вздохнул, утирая лоб рукавом. – В пекло, – смеясь, выдохнул он. Смех за столами поблизости стал громче, вокруг стучали кружками по столам в едином ритме боевого барабана, свистели, подначивая. – Наливайте! Он даже не пытался больше держать лицо: улыбка, хоть и кривая, расползалась сама, а кубок звякнул, поданный чьей-то широкой рукой, крепкой и здоровенной, словно медвежья лапа. Подкованные сапоги и тяжелые меховые унты винтерфелльцев выбивали весенний ритм по каменному полу, Тайленд слышал лай собак, которым отдавливали хвосты, чувствовал, как рядом проносились людские тела, ни капли не сдерживая себя: громогласные северяне плясали, как в последний раз, пьяные и разгоряченные. Рядом кто-то из рыцарей личной гвардии десницы, пьяный вусмерть, тоже пытался петь: голос его срывался, петлял, словно лошадь на заснеженной дороге, но его не перебивали, лишь смеялись, подпевая да подбадривая. – Милорд Ланнистер! – раздался уже знакомый девичий голос, а затем чьи-то крепкие, но очень уж худенькие руки потянули Тайленда за запястья, сминая ткань манжет. – В пляс! В пляс, ну же! Подарите Северу один танец? От девушки приятно пахло пряностями и морозом, словно она не сидела вместе со всеми в душном пропотевшем и задымленном зале, а только что вернулась из ледника. – Я… – Тайленд попытался возразить, но слова запутались в тумане. Его явно стошнило бы, стоило только подняться на ноги. «Я слишком пьян, слишком слеп и слишком искалечен, чтобы танцевать с хорошенькими северными девушками». Тайленд хрипло усмехнулся, шрамы, бугрясь, натянулись на лице, и только цепкие холодные пальцы девицы, что держала его за руки, не дали ему снова рухнуть лбом в стол. Когда-то он танцевал не хуже любого другого, и не одна девушка мечтала коснуться его руки на балах в Ланниспорте, а затем и на тех, что устраивали в Красном замке. Он помнил их смех, взгляды и кокетливо закушенные губы, шелковые платья с длинными рукавами и трясшиеся в ритм танцев украшения на шеях и в ушах, запахи розовой воды и вина, но то давно осталось в прошлом, позади: лев, что потерял глаза и долю былой изящности в движениях, нынче танцевал только в снах о весне. – Ну же, милорд десница! – Девушка явно не собиралась отступать, ее смех звенел, как колокольчики. – Сгинь с глаз моих, Сара, – со спокойной твердостью произнес лорд Старк, благодушно защищая Тайленда. – Не мучай нашего гостя. Девица даже не подумала воспротивиться, рассмеялась и, к счастью, отпустила руку Тайленда, перед этим, тем не менее успев приложиться горячими губами к тыльной стороне его ладони. Дикарка… Тайленд только выдохнул, не будучи уверен, облегчением то было или разочарованием. Когда-то подобные девчонки теряли головы от одного его взгляда, но теперь у него осталась лишь память о балах, где он водил их в танце, легкой поступью, с улыбкой, за которую многие дамы были готовы поставить все… Чертова северная кровь, горячая, несмотря на снег и холод. Он потер рукой ладонь, все еще чувствуя на коже ее мягкие губы, и невольно усмехнулся, краем уха слыша, как та же девчонка пристала к рыцарю Стокворту из его сопровождения, заставляя краснеть, наверняка, уже его. Он горько хмыкнул и поднес кубок к губам, чтобы скрыть выражение изувеченного лица. – Не серчайте, сир Тайленд, – голос Старка, спокойный, поясняющий, сегодня уже казался родным и привычным, – и уж не смущайтесь так. – Тайленд уже понял, что Криган говорил будто бы в пустоту, просто наблюдая за праздником, но на деле сопровождал его, гостеприимно и беззлобно, разжевывая словно неучу. – Таков Север. Ветер бьет в лицо, пиво и мед льются рекой, а весна раззадоривает, и женщины не стесняются брать то, чего желают… – Ваш Север, – его женщины, в основном, как решил Тайленд, – очарователен. Танцы начались, но он мог лишь слушать, не участвуя в круговерти. Воображать себе картины бешеных северных плясок он мог вполне ясно: они сопровождались топотом сапог и звоном бубнов, руганью за отдавленные ноги и женскими визгами. Впрочем, Тайленд все же хлопал в ладони, в такт, как и все вокруг, чтобы хоть как-то быть частью этого веселья, потряхивал в ритм головой, периодически макая длинные золотые с сединой волосы в собственную тарелку. Присоединиться к ним он не мог – не хотел позориться, хоть и в пору молодости отплясывал как и любой западный житель: с достоинством и превосходным ритмом. Невидимый мир вокруг Тайленда смыкался и раскрывался заново странным темным витражом. Не зрение, так сознание давало ему яркое и буйное представление о происходящем. Северяне будто пытались отпраздновать сразу за все прошедшие зимы, сметая заботы вместе со снегом, который еще не успел растаять окончательно. Он различал женский писк, когда чья-то нога наступила на чужую, слышал, как кто-то выругался, хлопнув себя по лбу – звуки были не в пример южному приличному щебетанию, – никто не выжидал удобного момента, чтобы унизить соседа, смеялись прямо в лицо, но не за спиной, как было принято на балах, что когда-то устраивали при дворе короля Визериса. Обходиться без глаз Тайленд привык, но в такие моменты, окруженный звуками и запахами, он почти забывал о слепоте: можно ведь было просто поверить, что сам он всего лишь прикрыл глаза в хмельной неге. Среди северян, в душном тепле Винтерфелла, прошлое, полное ранений и прочих неприятностей, казалось далеким, а будущее – довольно необременительным. Сегодня не было политики и регентства над королем-мальчиком, которого Тайленд никогда не смог бы полюбить и признать. Сегодня был праздник, и весна пришла в Винтерфелл… В пекло, он готов был назвать ледяное смертельное недоразумение весной, раз то так радовало местный неискушенный народ. Ноги его не держали. Пир, которому в таком же темпе суждено было продлиться еще четыре дня, все ярился, но Тайленд уже и сам себя не помнил, потому, собрав последние ошметки трезвого разума, попросил прощения у Старка и удалился, сметая блюдо с пирожками прямо на пол, на слепую врезавшись в стол. Шум и смех за спиной только усилились, засвистели, засмеялись, кубки загрохотали в знак прощания. Боги, еще четыре дня… Гордость его не переживет, печень – тоже вряд ли. Тайленда проводили в отведенные ему покои в отдельно выстроенном Гостевом доме, куда селили благородных гостей Старков. Он, может, и был не прочь завалиться храпеть вместе со многими: северяне и его собственные сопровождавшие латники дрыхли прямо за столами, свалив головы в тарелки, да посрамил бы он тем не столько себя самого, сколько Железный трон и короля, который его занимал. Сир Уиллис в многочисленных эпитетах похвалил красоту богорощи, что раскинулась прямо за каменной оградой, и захмелевший Тайленд громко расчувствовался, сокрушаясь, что не мог оценить пейзажа страж-деревьев и гвардейских сосен… Он шагал так осторожно, как то позволял хмель в крови, полагаясь на руку не менее пьяного Фелла и свою трость, добрую подругу. – Ах, сир Уиллис, – Тайленд вздохнул, заплетаясь в словах, – как же… как же жаль, что я не вижу всей этой красоты… Фелл ничего не отвечал, лишь крепче сжимая его руку, помогая преодолеть последние ступени. Когда Тайленд покачнулся, чуть не уронив костыль, гвардеец вовремя подхватил его, хмыкнув, сдерживая смех над пьяным до чертиков лордом-десницей. Дом был теплым, внутри потрескивал огонь, пахло смолой и слегка затхлым деревом. Очаг горел, поддерживая жар, но постель оставалась холодной. Он нащупал массивную кровать, осторожно опустился, потянул на себя тяжелые меха: шкуры зверей были грубые, но согревали. Раздевшись с трудом, Тайленд лег, раскинувшись, слушая, как за дверью удалялись шаги сира Уиллиса, откинулся на спину, покуда мир вокруг него качался, будто он оказался в трюме корабля с дурным капитаном, вздумавшим не пропустить ни единой волны. Тайленд пытался вернуть себе относительно ясный рассудок, сосредоточиться на треске огня и на тяжести выпитого и съеденного, что тянуло живот к земле. Он провел ладонью по мехам, ощущая ворсистую шероховатость. Под пальцами различались шкуры разных зверей, павших под стрелами северных охотников или под когтями жестокой зимы. Львиных шкур на Севере было не найти, что странным образом веселило. Тишина была непривычной: после грохота кубков на пиру и смеха пьяных голосов Винтерфелл для Тайленда Ланнистера внезапно стал слишком тихим. Только треск огня в открытом камине нарушал безмолвие, да за стенами едва слышался вой ветра. Скрипнула дверь, и Тайленд отреагировал не сразу – очень уж пьян был, очень устал, очень туго соображала мудрая голова, тянувшая на себе управление страной. Шаги вошедшего были легкими, бесшумными, точно у кравшегося к пойманной врасплох добыче зверя. Запах трав и пряностей и морозный воздух донеслись до него, мешаясь с чем-то сладким. Женщина, юная северная волчица, чтоб ее. – Вы уже спите, милорд? – Голос ее звенел, как серебряные колокольчики. Тайленд приподнялся, инстинктивно хмуря брови, выдерганные и изрезанные. – Думаю, что так, – пробормотал он, но девушка только захихикала. Она приблизилась, и перина слегка прогнулась, когда она уселась рядом. Маленькая ладонь коснулась его груди, сквозь тонкую ткань рубашки ее прикосновение ощущалось горячим, было неприличным, кошмарно неприличным. Тайленд вздрогнул. Пьяная голова словно плыла, но даже в подобном состоянии от былого львиного нрава в нем взыграла настороженность, пусть и вперемешку с мрачной иронией. – Семеро. Миледи, – прохрипел он, выдавливая голос тверже, чем позволяла хмельная нега, – вы, кажется, ошиблись дверью. – Вы мне понравились, лорд Ланнистер, – шепнула она, наклоняясь ближе. По-девичьи беззаботно она делала вид, что сопротивлений просто не замечала. Запах ее волос заполнил пространство, а длинные кудри рассыпались по его рукам. Тайленд резко втянул воздух. Она согнулась еще ниже, и он почувствовал движение воздуха, тепло ее кожи. Сара, лорд Старк назвал ее Сарой… Боги, пусть бы она не оказалась высокородной сестрицей Хранителя Севера, чтобы волки позже не осудили Тайленда за бессовестное совращение благородной девы!.. Пальцы Сары осторожно, призывно коснулись его руки. Ему стоило бы сразу приказать ей уйти, но он только сжал ее пальцы, кожа была нежной, приятно-прохладной, словно на леди были надеты бархатные перчатки. Слишком молода и хороша для него, слишком дика… Дитя Севера и не знала в наивном своем очаровании, с кем заигрывала, глупая девчонка. Хотел бы Тайленд отпустить ее руку, но не смог почему-то разжать и собственных напряженных ладоней. – То… не лучшая идея, моя леди, – проговорил он, чувствуя пробежавшиеся по его ключице женские пальцы. – Ну же, я видела, как вы меня слушали, даже не видя. – Девица рассмеялась, ее дыхание обожгло ему шею. – Я ведь и правда симпатичная, да? Она провела пальцами по его скуле, проваливаясь пальцами в мягкие сросшиеся ткани на шрамах, а затем чуть грубее прошлась по губам. Цокнула языком, оценивая. – У меня светлые глаза, милорд Тайленд, – прошептала она мягко, – но не такие, как у всех Старков, не серые… Теплого цвета, желтоватые, знаете, как болотистая лужица под солнцем. Как в лесу, как весной. – Тайленд судорожно сглотнул. Девичьи ладони обвивали его запястье. – Темно-каштановые волосы. – Ее пальцы накрыли его, заставляя опуститься в шелковистые пряди. – Почти до поясницы. Тайленд провел рукой вниз, она наклонилась ближе, и волосы рассыпались по его груди, защекотали шею, запах от них был свежий, с оттенком как раз трав и чего-то чуть резкого, как смолистое масло. Он забылся, растерялся совсем, пальцы коснулись ее скулы, ощутили гладкость и мягкость юности, нет бы оказалась уродиной, но она и впрямь, похоже, была хороша собой. Тайленд неосознанно сжал челюсть, когда она наклонила голову, давая ему возможность изучить ее так, как он больше не мог сделать глазами. Девчонка явно получала удовольствие, подползая к нему все ближе, утыкаясь лицом в его покорно поднятые ладони, задевая упругой грудью предплечья. Ее рука медленно соскользнула к его плечу, потом вниз, по груди, прижимая ткань рубашки. Шорох одежды, когда она задрала руки, чтобы стянуть теплое полотняное платье, врезал по ушам нехорошей памятью вожделения. Тайленд не видел, но слышал мягкий звук тяжелой материи, ощутил, как ее жаркая кожа раскрылась навстречу ночному воздуху, затем Сара вновь взяла его ладонь и направила ниже. – Вот моя шея… – Горячий выдох, и Тайленд коснулся ее нежного горла. Почувствовал мелкие мурашки, уловил, как быстро билась кровь в тонкой венке. – Дворовые мальчишки говорят, длинная, как у гусыни… Дальше. Дальше, ниже. Ладонью он скользнул вниз, к плечу, ощутил тепло, никакой ткани. Семеро, да девица под шерстяным нарядом для пира даже не носила нижнего платья!.. Кончиками пальцев он прошелся по ключице, старые, сука, инстинкты, остатки прошлого. – А вот… – Ее пальцы легли поверх его, опуская к ключицам, потом ниже, на изгиб груди. Парализуя, хмель растекся в крови тягучей ленью, удерживая его в моменте и не позволяя отстраниться. Сара чуть сжала его пальцы, ведя дальше, по своей груди. Кожа ее напрягалась под его прикосновением, и тепло от ее тела распространялось в воздухе, мурашки бежали от пальцев, сердце билось быстро, колотило по его ладони. – Видите, Ваша светлость? – прошептала Сара, склонившись ближе. – Вернее, чувствуете? Он сжал губы. Чувствовал, еще как. Боясь то ли спугнуть девчонку, то ли раскричаться, он почти не дышал. Сара была горячей, мягкой, теплой и живой, живее всякой южной леди, поцелованная льдом Севера, замороженная метелями и обласканная сугробами, выращенная волками в волчьем логове, старыми богами и их сказками. Большим пальцем он провел по нежной коже, едва надавив на твердый сосок, по отработанной в молодости привычке-обыкновению, машинально скрутив между пальцами, и услышал, как она втянула воздух сквозь зубы. Она придвинулась еще ближе, и губы скользнули по его шее так легко, что, будь он моложе, не изуродован пленом, не оскоплен… Девичьи ладони легли на его плечи, сжались, ногти чуть вдавились в кожу, обещая что-то, от чего сердце замирало. Тихо, со всем желанием, горечью и хмельной жаждой, Тайленд выдохнул. – Довольно, – попытка прекратить безумие из его уст прозвучала уж слишком жалостливо и, видимо, не достаточно громко. Голос сорвался: – Семеро богов… – Не было их здесь, только старые демоны с кровавыми глазами. Внизу была пустота, не просто отсутствие желания и холод, но дыра. Выжженное уродство. Там когда-то была плоть, что делала его мужчиной, а теперь остался только шрам. Евнухом он был. Калекой, превращенным в жалкую тень самого себя, исковерканным остатком льва с Утеса. Северная девица, юная и прекрасная наверняка, полная жизни, пришла к нему, будто он еще мог что-то, будто еще был кем-то, кто мог заслужить подобного… Игриво, звонко она смеялась сквозь шепот, была исполнена весенней пьяной похоти: Тайленд слышал задорный смех, чувствовал ее дыхание, когда она наклонилась, опять влажно коснувшись губами его шеи. Он хотел бы ответить ей тем же жаром, тем же искренним пылом, но лишь рука на ее талии дрожала, выдавая его бессилие. – Мы на Севере, милорд. Здесь в холода греются друг о друга… – Все смешалось в головокружительный морок. – Милый лорд Ланнистер, – голос ее был мягким, почти кошачьим, а ведь вовсе не волчьим, – я согрею вас, позвольте же. Холодные пальцы Сары уже снова скользили по его коже под рубашкой, по груди, по шрамам, за годы ставшим почти бесчувственными. Она наклонялась ближе, мягко забралась на него, усаживаясь сверху, ее волосы касались его плеч, он чувствовал каждую тонкую прядь, мягкие волны, втянувшие запахи меда и кострового дыма. Волосы коснулись его щеки, мягкие завитки летали между его пальцами, когда он невольно сжал их, наматывая на палец локон, чтобы не начать распускать руки. Он не хотел того, нет. Да и не мог. Когда ее руки потянулись ниже, преодолевая барьеры из шкур и одеял, туда, где раньше что-то было, Тайленд дернулся, как обожженный. Все ласки, ее хихиканье, должны были вызвать что-то в нем – возбуждение, желание, хотя бы тень удовольствия, но он был все равно, что мертв. Гнев вспыхнул мгновенно, заполнил его, как драконье пламя, укоренившееся в памяти образом с лучших и не столь мирных и благополучных времен. Тошнота подкатила к горлу. Тайленд стиснул зубы, ударил кулаком по постели. Оттолкнул ее он грубо, словно девица была в чем-то виновна. Слепая ярость накатила, как шторм, пронзая тьму перед невидящими глазами. – Довольно! – выдохнул он, повторяя слишком резко. – Убирайся. Сара ахнула, но не отстранилась сразу. Ее ладони все еще были на нем горячими, призывными касаниями жадной похотливой девчонки, и Тайленд чувствовал их каждой нервной клеткой, словно на его уродливом теле еще оставалась чувствительная плоть. Пальцы девицы скользнули по его животу, чуть ниже пупка, прошлись по золотым, как он помнил, а теперь наверняка седым волосам, задержались там, на том месте, где… Почему его всего перекрутило, понял он не сразу. Хотелось взвыть волком: вот, что Винтерфелл делал с гостями из львиного дома. Позорище. Тело привыкло откликаться. Память мышц, память ощущений еще пытались ожить. Было ли то желанием, не только призрачной болью, насмешкой?.. Только изуродованный разум, предал его в самый нелепый, унизительный момент, остался вопить, выть. Он ожидал, что будет горячо, туго, что больно сдавит пах, плоть нальется кровью, что… Тайленд, опьяненный и жалкий, чувствовал все, кроме того, чего уже несколько лет не существовало. Рывком он сел, переборов головокружение, сдирая с себя меха, показываясь девице во всем своем истощенном голом достоинстве, как будто мог сбросить с себя весь стыд, словно еще мог рыкнуть, показать зубы, гордо тряхнув гривой. – Милорд десница… я ведь могу… – Слепота обострила все: Тайленд слышал, как ее дыхание сбилось, слышал, как она испуганно шевельнулась, подбирая сброшенные вещи с пола. Чувствовал он и то, как его собственное тело дрожало, но уж не от желания. В ушах стучала кровь, словно барабанной дробью отмеряя степень его позора. Как быстро на Севере разлетались сплетни, так же ли, как в Королевской Гавани или в Ланниспорте?.. Тайленд задыхался беззвучно, как утопленник с полными легкими воды. – Нет! – крикнул он, и голос стал хрипом. – Не можешь, миледи. – «Уж я не могу точно». – Уходи. – Сара, не дыша, застыла, и он поторопил ее, растеряв в обиде всю учтивость: – Вон! Поспешно, испуганно девушка вскочила, отступая. Дверь в спальню дома открылась и закрылась с обиженным и непонимающим громом, а с улицы донеслись звонкие и забористые северные ругательства, каким позавидовал бы любой южный латник. Сквозь толстые стены, отвечая брани Сары, долетел полный смеха и удивления голос, и в новом девичьем дребезге он различил: «Десница короля, видно, не в духе» и что: «С южанами всегда так, полно тебе». Тайленд остался один, печальный и отрезвевший за те несколько минут, что провел с гостьей. Он тяжело дышал, сжимая меха в кулаках. За окнами завыл чудовищный ветер – весенний бриз, как назвали бы его местные, – унося голоса. «Всегда-всегда так, – повторил Тайленд про себя, изгоняя назойливых призраков, – а с кастратами и подавно». Пальцы еще помнили ее кожу, гладкую и теплую, да запах, дурманивший хуже медовухи, что в него вливали пинтами, так ли на Севере весна пахла?.. Юной девушкой, не в прозрачных шелках, так бесстыдно голой под толстой шерстью наряда, с длинными вьющимися локонами и аккуратной грудью, что помещалась в ладонь? Пряностями, травами, морозным воздухом, раскалывавшимся под сапогами льдом, которым подергивались лужи, жареным жиром дикого мяса, молодой прохладной кожей, дымом, смолой в волосах и мокрым снегом? Тайленд провел пальцами по пустым глазницам, не успокаиваясь, а лишь взвинчиваясь и выходя из себя еще пуще. Внутри все кипело, как в котле, подвешенном над костром, как в пути они топили воду. Ему было решительно никак не отдышаться после первой ночи весеннего праздника северян… Что же с ним сотворят за оставшиеся четверо суток?.. Сколько еще громадных кубков пива или настойки ему предстояло выпить, скольким прекрасным девушкам, прыгавшим в постель почетного гостя в темноте, пришлось бы отказать?