Глава 10

Робин сидел в ресторане. Обычном. Слишком обычном для него, врача года. Но сейчас ему хотелось не роскоши — а тишины. Чтобы только шум за окном и ничто больше не мешало думать. Мелоди выглядела хорошо. Просто. Без ярких губ и вызывающего платья. Она рассказывала что-то — он даже не слушал. Его взгляд был где-то далеко, но он кивал, чтобы не показать равнодушие. Впервые за долгое время он не искал глазами дверь и не ждал, когда она откроется. Потому что дверь вдруг действительно открылась. Она вошла. В плаще. В тени. В её взгляде была сдержанная буря. Он узнал её из тысячи, хотя старался этого не допускать. Реджина. Нескольким часиком раньше — Где он? — её голос был острым и холодным, словно лезвие, которое режет даже воздух вокруг. — Ушёл, сказал, что ужин с… коллегой, — ответила медсестра, глаза широко раскрылись от неожиданности. Коллегой. Это слово ударило по ней сильнее, чем она ожидала. Она не планировала приходить сюда. Просто оказалась в этом районе. Просто шла домой, пытаясь успокоить мысли. Но теперь они — словно вспышка — обожгли всё внутри. Открыла дверь ресторана — и увидела их. Они не целовались. Не держались за руки. Но Мелоди смеялась, наклоняясь к нему так близко, как будто хотела забрать всё его внимание. Робин улыбался. Не той сдержанной улыбкой врача, а той, что бывает с человеком, который забыл обо всём, кроме этого момента. Дыхание Реджины перехватило остро, как нож. Она резко отвернулась — чуть не столкнулась с официантом. — Извините, — пробормотала она и поспешила прочь. На улице холодный ветер врезался в лицо, словно пытался стереть её воспоминания. Она шла быстро. Слишком быстро. Хотела убежать — не от них, а от себя. «Почему ты злишься?» — звучал голос внутри, едкий и холодный. «Ты замужем. Ты отказалась от ЭКО. Ты сказала, что больше не веришь. Он для тебя только врач.» Тогда зачем горела в груди эта жгучая ревность? Почему сердце сжималось от одной мысли, что он улыбается кому-то другому? Почему внутри жаждешь разорвать их на части и крикнуть: — Он не твой! Он — мой! В её голове звучал ответ, холодный и жестокий: — Он никогда не был твоим. Робин выбежал вслед за ней на улицу. — Реджина! — его голос рвался сквозь холод. — Погоди! Она остановилась, но не повернулась. — Что ты здесь делаешь? — с горечью спросила она, не скрывая дрожь в голосе. — Я не с ней, — почти умоляюще сказал он. — Это было просто… разговор. Рабочий. — Рабочий? — её глаза сверкнули яростью. — Ты называешь это разговором? Смеяться в её компании? Ты улыбаешься ей так, как не улыбался мне! Он сделал шаг вперёд, руки сжались в кулаки. — Я не пытаюсь тебя ранить. Ты знаешь это. — Тогда перестань скрываться! — выкрикнула она, повернувшись к нему. — Перестань жить в этих тайнах, которые только разрывают нас на части! В её глазах — слёзы, которые она не хотела показывать. Робин замолчал. В воздухе повисла тяжёлая пауза, в которой говорили всё невысказанное: страх потерять, обида, горечь и надежда. — Реджина, — тихо сказал он, — я не твой. И ты — не моя. Но… я хочу быть. Если ты позволишь. Она не знала, что ответить. Знала только одно: борьба внутри неё ещё не окончена. И этот вечер — всего лишь начало. Дождь начался внезапно, словно природа решила смыть всё то, что накопилось между ними — обиду, недопонимание, боль. Реджина стояла на тротуаре, укрываясь плащом, но не спешила уйти. Её сердце билось так громко, что заглушало шум капель. В голове — вихрь противоречивых мыслей: «Почему я так злюсь? Почему я так хочу его? Почему этот мужчина, который должен быть чужим, пробуждает во мне всё самое настоящее?» Робин вышел из ресторана, не обращая внимания на ливень. Вода мгновенно промочила его волосы и одежду, но он не отступал. Он подошёл к ней, и его глаза горели тем же огнём, что и внутри неё. — Реджина, — его голос был едва слышен сквозь шум дождя, — я не могу так больше. Нельзя скрывать правду, когда она горит в груди. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом — сильным, искренним, таким, который не позволяет отвернуться. И вдруг, как будто все стены и страхи рухнули, он приблизился и поцеловал её. Первым шоком было прикосновение губ — теплое, решительное, страстное. Все прошлое, сомнения, боль — смешались в этом мгновении. Реджина сопротивлялась пару секунд, но потом отпустила. Ответила на поцелуй — не с робостью или сомнением, а с той силой, которая есть только у тех, кто знает цену боли и любви. Дождь поливал их, смывая всю холодность, и позволяя быть настоящими — уязвимыми и живыми. Когда они оторвались друг от друга, дыхание было тяжёлым, глаза — открытыми. — Ты — не чужой, — прошептала она. — Ты — часть меня. И я не могу больше бороться с этим. Робин кивнул, обнял крепче, и в этом объятии уже не было места для сомнений. Они стояли близко. Дышали в одном ритме. Дождь всё ещё лил, как будто пытался остудить их — но было поздно. Сердца горели. Реджина первая отвела взгляд. — Это ошибка, — прошептала она, — мы не можем... Робин не отступил. — Почему? — Потому что всё слишком запутано. Потому что завтра ты вернёшься к своей «коллеге», а я — домой. К мужу, с которым не живу, и к боли, которую снова сама себе причиню. — Я не вернусь, — тихо сказал он. — Я вышел за тобой, потому что понял: я жду не её. Я жду тебя. Всегда тебя. Реджина вздрогнула. Не от холода. От того, что это была правда. Без прикрас. — Ты говорил это раньше, — сказала она. — А потом молчал, когда я исчезала в своих стенах. Ты позволял мне отдаляться. — Потому что я думал, что если буду ближе — ты выгонишь меня. Что ты не простишь ни один шаг навстречу, если не сделаешь его первой. — А теперь? Он шагнул ближе. Совсем близко. — А теперь я не уйду, даже если прикажешь. Она посмотрела на него. Лицо промокло до капли — не разобрать, где дождь, а где слёзы. Но губы дрожали. И голос был уже не железом, а болью: — А если я снова разрушу всё? — Тогда я буду рядом, чтобы строить заново. С тобой. Молчание. Её пальцы сжались в кулаки. Она боролась. С собой. С ним. С прошлым. А потом прошептала: — Я устала быть сильной. — Тогда позволь мне быть сильным рядом. И снова он прикоснулся к ней — легко, осторожно. И она не отпрянула. Не отвернулась. Только закрыла глаза и позволила себе — впервые за долгое время — быть не королевой, не женой, не пациенткой, а женщиной, которая любит. В этом поцелуе не было прежней ярости. Было принятие. Нежность. Грусть. Обещание. А когда они оторвались друг от друга, мир будто затих. Реджина посмотрела на него, мягче, чем раньше: — Я не знаю, что будет дальше. — Я тоже, — ответил он, — но знаю, с кем хочу это узнать. Она чуть кивнула. Реджина отступила на шаг, будто испугавшись самой себя. Поцелуй ещё пульсировал в её венах, но разум отчаянно пытался вернуть контроль. Она выпрямилась, подбородок чуть приподнялся — старая защита, старая роль. Но на этот раз взгляд её не был колючим — он был уязвимым. Прозрачным. Как стекло после дождя. Робин молча смотрел на неё. Он не делал резких движений. Не пытался приблизиться снова. Но в его позе было ясно: он не отступит. Дождь всё лил и лил, будто мир решил не мешать им — смывать шум, оставляя только тишину и сердца. Она глубоко вдохнула, как перед прыжком с утёса. Рука невольно коснулась губ, будто проверяя, был ли это сон. Или ошибка. И всё же она не ушла. Они стояли в этой улице, как будто она стала границей. Между прошлым, в котором они теряли друг друга — и чем-то новым. Не ясным, не простым, но настоящим. Свет фонарей отражался в мокром асфальте, делая всё вокруг чуть сказочным. Или, наоборот, слишком реальным. Наконец, Реджина тихо выдохнула. В этом выдохе было всё: страх, надежда, упрямство и боль. Она развернулась. Не резко. Но решительно. Он пошёл за ней — не торопливо, без давления. Просто рядом. И она не остановила его. Он стоял слишком близко. На том расстоянии, где дыхание становится громче любых слов. Где гнев легко превращается в искру — не разума, но тела. Где одно неверное движение — и уже поздно отступать. Реджина не отводила взгляд. Ни на секунду. Смотрела прямо, дерзко, как в поединке. Но внутри всё дрожало. От невыносимого желания и страха. От своей же откровенности. А он… Он будто ждал. Проверял, насколько далеко она готова зайти. Или надеялся, что она первая отступит. Но она не отступила. — Я тебя не отдам. Эти слова прозвучали не как угроза — как признание. Глубокое, горькое. Против её же воли. Против логики. Против всего, чему она пыталась себя научить. Робин сжал челюсть. Глаза его вспыхнули — на мгновение, как от удара. Он шагнул вперёд. Один. Второй. И теперь они почти соприкасались. — Тогда докажи, — прошептал он. Молния сверкнула где-то за окном — она вздрогнула, но не от страха. А от того, как близко был он. И она — потянулась к нему. Губы встретились не осторожно, не нежно. Этот поцелуй не был про прощение. Он был про ярость. Про собственничество. Про всё то, что копилось между ними слишком долго. Он прижал её к себе — резко, сильно, как будто боялся, что она исчезнет. Она вцепилась пальцами в его рубашку, не разжимая губ. В этом была битва. Но в этой битве — оба уже проиграли. Дождь за окном стал сильнее. Но в кабинете было жарко. Он приподнял её, посадил на стол, ни на секунду не прерывая поцелуй. Бумаги с глухим шорохом упали на пол. Где-то в коридоре прошли люди, но они не слышали. Не замечали. Никто из них не сказал «остановись». Потому что в этот миг — они снова были не врачом и пациенткой, не бывшими, не врагами. Только — он и она. Всё, что было подавлено, вырвалось наружу. Голодное, безумное, беспощадное. И Реджина вдруг поняла: это не слабость. Это сила. Та, что делает уязвимость невозможной — потому что она взаимна. — Поехали со мной. И она поехала. Они вошли в его квартиру молча. Реджина не оглядывалась — не замечала ни мраморных стен, ни тёплого света, ни винтажного рояля в углу. Только его. Только этого мужчину, которого она столько раз отталкивала, потому что знала: однажды, если поддастся, назад пути не будет. Он смотрел на неё, стоя в двух шагах. Ни один из них не спешил. Между ними была не только жажда — была история. Они не просто хотели друг друга. Они помнили. Всё. Слово в слову. Взгляд за взглядом. Прикосновение — и тишину, в которой они столько раз молчали. — Ты уверена? — только это, хрипло. Она кивнула. Медленно. — Слишком долго не была. Он подошёл. Не резко — будто каждый шаг был продуман и свят. Его рука легла ей на щёку, тёплая, широкая, родная. Она закрыла глаза. И когда он коснулся её губ — сначала почти невесомо, — она задрожала. А потом они поцеловались по-настоящему. Словно не было больше времени. Ни страха. Ни завтрашнего дня. Он прижимал её к себе, руки сжимали ткань её пальто, её платье, как будто он хотел запомнить каждый слой, каждую текстуру, прежде чем снять. Не жадно. Не грубо. Но отчаянно. Реджина стянула с него пиджак, пальцами скользнула по рубашке — по спине, по плечам. Она чувствовала, как его сердце колотится под ладонями. Так же, как её. Ритм — общий. Он поднял её на руки. Медленно. Словно она была чем-то, что может исчезнуть, если сделать неловкое движение. Отнёс в спальню — большую, минималистичную, с мягким светом, который падал на постель, как лунный след. Он положил её на кровать, прижался сверху, обнял — целиком, всем телом, как будто хотел слиться с ней, не отпустить. — Скажи, если я должен остановиться, — прошептал он. Она потянулась, провела губами по его щеке, шее. — Не смей. Он снял с неё платье — медленно, не спеша. Пальцы ласкали каждый сантиметр кожи, как будто учился заново. Он целовал её ключицы, плечи, запястья. Не торопясь. Каждый вдох — с благоговением. Реджина стонала — не громко, но честно. Тело откликалось на каждое прикосновение. Он касался её так, будто она была единственной женщиной в мире. Гладил бедра, спину, колени. А она отвечала, не прячась, не играя. Только правда. Только они. Когда он вошёл в неё — всё внутри оборвалось. Не было мира. Не было имен. Только это движение, этот ритм, этот голос, шепчущий её имя, как молитву. — Реджина… ты… богиня… Они занимались любовью долго. Как будто у них было всё время мира. Его ладони были на её лице, когда она теряла дыхание. Её ногти оставляли следы у него на плечах. Он прижимал её к себе так, будто мог спасти её от всего. Когда всё закончилось — он не отпустил. Лежал рядом. Уткнулся носом в её шею. Дышал. Слушал, как она дышит. — Почему именно сейчас? — спросил он. Она улыбнулась, устало, но по-настоящему. — Потому что… я больше не могла иначе. Он закрыл глаза. — Останься. Просто останься. Она осталась. Она лежала на его груди, смотря в ночное небо за окном, пока он гладил её по волосам. — Завтра ты скажешь, что это была ошибка, — пробормотал он. — Возможно, — ответила она. — Но сегодня — это правда.