Глава 39: Последние шрамы

День в центре выдался невыносимо тяжёлым. Мальчик четырнадцати лет, потерявший обе ноги ниже колен, кричал так, что стёкла дрожали. Он отказывался от протезов, отказывался жить. Сакура держала его за руку до последнего, пока он не уснул от изнеможения, а потом сама вышла в коридор и прислонилась к стене, чтобы не упасть. Саске нашёл её там — бледную, с мокрыми щеками, но всё ещё сильную. Дома они молчали. Сбросив обувь в прихожей, оставили грязные следы на деревянном полу. Сакура включила только одну лампу в спальне — мягкий, жёлтый свет, похожий на свечу. Саске снял шарф и аккуратно положил его на стул, как всегда. Журавлик — на подоконник. Лепесток остался под рубашкой, у сердца. Они легли, не раздеваясь. Просто лежали рядом, глядя в потолок. Луна через открытое окно рисовала серебряные полосы на простыне. Сакура первой нарушила тишину. Голос её был хриплым от слёз, которые она сдерживала весь день. — Знаешь… я до сих пор иногда просыпаюсь и боюсь, что тебя нет. Что всё это — наш дом, Сарада, ты рядом — что это сон. И я снова одна в той камере, или в той пещере, или на той площади, где тебя уводили в цепях. Саске повернулся к ней. В темноте его глаза были почти чёрными, но она видела в них всё. — Я тоже, — признался он так тихо, что слова едва долетели. — Просыпаюсь и первое, что делаю — ищу тебя рукой. Чтобы убедиться, что ты дышишь. Что ты настоящая. Она взяла его руку, прижала к своей щеке. Кожа его была тёплой, шершавой от мозолей — от молотка, от катаны, от жизни. — Давай расскажем друг другу всё, — прошептала она. — До конца. Шрамы. Боль. Всё, что мы носили в себе и никогда не говорили. Он кивнул. И в этот раз не отвернулся. Сакура села на кровати, спустила ноги на пол. Потом медленно, будто раздевалась перед миром, сняла рубашку. Осталась в тонкой белой майке и белье. Лунный свет падал на её кожу, высвечивая каждую метку — карту их совместной истории. Она начала с плеча. Подняла руку, показывая тонкий белый шрам. — Кунай. Ночь, когда я пошла за тобой в первый раз. Ты ушёл из Конохи, а я… я не могла остаться. Я дралась с патрулём. Один успел. Я тогда думала: «Если умру — хоть умру, пытаясь». Саске встал, подошёл, опустился на колени перед ней. Коснулся шрама губами — бережно, как святыню. — Спасибо, что пошла, — прошептал он, и голос его дрогнул. Она повернулась боком, подняла майку. Ожог на рёбрах — красный, неровный. — Взрыв в тюрьме. Я думала, не выберусь. Ты был без сознания, а я тащила тебя на себе. Огненная стихия лизала спину. Я кричала твоё имя, чтобы не потерять сознание. Он прижался губами к ожогу, руки обняли её талию. — Спасибо, что выжила. Последний шрам — тонкая серебряная линия на животе, почти незаметная. — Кесарево. Сарада решила родиться на три недели раньше. Я боялась, что не увижу твоего лица, когда она откроет глаза. Саске опустил голову, прижался лбом к этой линии. Слёзы капали на её кожу — горячие, тихие. — Спасибо, что подарила мне её. Спасибо, что подарила мне нас. Он поднял лицо — слёзы текли по щекам, но он не прятал их. — Каждая твоя рана — это цена, которую ты заплатила за меня. И я буду благодарить тебя за каждую до последнего дня. Он встал. Снял рубашку — медленно, будто снимал десятилетия брони. Кожа его была картой войны, картой боли, картой любви. Первый шрам — на горле, длинный, белый. — Итачи, — сказал он, голос дрогнул. — Когда он… спас меня. Я ненавидел его. А он спасал. Сакура коснулась шрама пальцами, потом губами — нежно, как будто могла стереть боль. — Он любил тебя. И я люблю. Следы от цепей — на запястьях, на лодыжках. — Тюрьма. Я думал, там умру. Каждое утро просыпался и считал: ещё один день до казни. Она поцеловала каждую метку — запястья, лодыжки, даже те, что были на спине, куда он сам не мог дотянуться. — Ты дома. Ты мой. Длинный рубец на спине — от плеча до поясницы. — Ночь у пещеры. АНБУ. Я думал, что потеряю тебя. Она обняла его сзади, губами провела по всему шраму — от начала до конца. — Ты никогда меня не потеряешь. И последний — маленький, почти незаметный на груди, там, где она вложила лепесток. — Здесь, — улыбнулся он сквозь слёзы. — Твой лепесток. Он никогда не зажил до конца. И не надо. Сакура положила ладонь туда. — Мой самый любимый шрам. «Я люблю даже его боль, — подумала она, и слёзы текли сами. — Потому что она привела его ко мне». Они легли лицом к лицу. Тела переплетены, кожа к коже. Шрамы касались шрамов. — Я думал, — сказал Саске, — что должен стать идеальным, чтобы быть достойным тебя. Без шрамов. Без прошлого. Без тьмы. — Ты уже был, — ответила она, гладя его щеку. — Просто не знал. Я люблю тебя целиком. Со всем. Он взял её руку, положил себе на грудь — туда, где лепесток. — Это мой самый красивый шрам. Она взяла его руку, положила себе на живот — на линию кесарева. — А это — мой. Они плакали и смеялись одновременно. — Мы не идеальны, — прошептал он. — Мы настоящие, — ответила она. И поцеловались — долго, медленно, как люди, которые наконец-то нашли друг друга целиком.

***

Они встали. Подошли к окну босые, в лунном свете. За окном — их дерево сакуры в полном цвету. Лепестки падали тихо, как снег. Сарада спала в соседней комнате — слышно было её тихое дыхание. Саске обнял её сзади, подбородок на её плече. Шарф лежал на стуле, журавлик — на подоконнике, лепесток — у его сердца. — Мы целы, — сказал он. — Мы больше, чем целы. Мы — семья. Сакура повернулась в его объятиях. — Все шрамы, все слёзы, все ночи без сна — они привели нас сюда. Я смотрю на тебя и знаю: наша любовь — наша величайшая победа. Он поцеловал её в лоб. — И она будет цвести вечно. Под их окном цвела сакура. В комнате спала их дочь. А в их сердцах — больше не было теней. Только свет.