в этом сне бесконечного времени хватит сполна

      У Харуа нет имени. Оно затерялось в истории его болезней.       Его медицинская карта за первые пять лет жизни уже была толще Библии. Сейчас она почти с его голову. А ему всего шестнадцать.       Проблемы с веной, что пережата шейными позвонками — врождённое.       Проблемы с дыханием из-за аллергии на пыль, пыльцу, половину антибиотиков, лекарств и прочего, прочего, прочего...       Проблемы с пищеварением, ведь с самого рождения пичкают и пичкают препаратами, что влияют на желудочно-кишечный тракт.       Проблемы с головой, потому что всё детство родители ненавидят друг друга и считают Харуа лишним пазлом в их жизни.       У Харуа много диагнозов, много проблем, но самая настоящая его болезнь умещается в одно слово из шести букв, что выгравированы кривоватым шрифтом на оболочке глазных яблок — лишний.       — Я лишний.       Психолог молчит. Он покачивается на стуле. Спинка противно скрипит, но ни пациент, ни врач об этом не думают. Чхве Бомгю — единственный на их город психолог со стажем больше пяти лет. Он работал в этой больнице ещё до того, как сюда попал Харуа. Его кабинет простой: стены заштукатурены и пахнут мелом, все стулья скрипят — их никогда не поменяют, аквариум, в котором никогда не было рыбок, смешно искажает один из рисунков на стене. Кстати, рамочки с детскими рисунками и удостоверениями о "повышении квалификации" вывешены кривовато, но Бомгю никогда не меняет их положения. Харуа часто ловил себя на том, что прочерчивал-продолжал прямые от углов этих рамок, соединяя, выискивая пересечения совсем далёкие. А после его мысли всегда утекали сквозь двумерное пространство, как песок сквозь пальцы. Клякса за кляксой они туманили мир вокруг, сковывали тело недвижным покрытием. Имеет ли что-то значение там? Есть ли у этого места правитель? Что будет, если прийти туда раньше положенного? Пустят ли на порог?       Из мыслей вывел стук ручки о стеклянное покрытие стола. Харуа вернулся. Кабинет душный. Вентилятор работает, обдувает, но помогает мало.       Тëтя звонила вчера — Харуа попросил привезти больше холодного. Не важно чего. Кажется, что даже в аквариуме вода скоро вскипит.       Бомгю скрипит стулом по ушам, когда поднимается с места. Его глаза направлены к месту где-то позади Харуа, словно там, за его спиной, стоит что-то... или кто-то.       — Это не так, Харуа. Твои такие мысли не дают тебе распрямить свои плечи, понимаешь? Любой человек — не лишний, ведь он есть. Пока ты говоришь, что себе не нужен — ты себя подставляешь. Сам же разрушаешь структуру своего мира.       — Не хочу, чтобы это продолжалось.       Кровь горчит во рту. Бомгю вытягивает бумажную салфетку из ящика стола, тянет Харуа через стол, молча разрешает выйти. На сегодня сеанс закончен.       Нос, губы, шея, ворот футболки, верёвочка с небольшим кулоном-бусиной — всё в крови. Медсестра помогает дойти до душа, приносит сменные вещи, контролирует, чтобы Харуа дошёл до своей палаты.       Соул — настоящее имя соседа Харуа знал лишь заведующий отделением — уже ждал его. Он смиренно склонил свою голову над книгой, уткнувшись локтями в её страницы. Харуа тяжело вздохнул, голова всё ещё кружилась. Простыни были отвратно-тёплыми. Складывалось ощущение, что мир вокруг не оставляет всему живому выбора, кроме как уйти жить под землю.       — Дрожащий огонёк свечи.       Соул произнёс это, оторвавшись от книги. Его разноцветные глаза перемигнули и зацепились за бледного Харуа.       — Что ты читаешь? Всё ещё Брэдбери?       Розовые волосы соседа брызнули золотистым отблеском. Он довольно улыбнулся, словно разнеженный любовью и лаской ребёнок.       — Да. Почитать вслух?       Сил хватило лишь на кивок. После всё потемнело на фоне света: фигура, что сгорбилась над книгой ещё сильнее, расправленная и разворошённая кровать соседа, слова, что никак не успевали собраться в предложение.       «Но между делом в нас что-то тикает, как тикает внутри лососей, китов и, ей-богу, мельчайших микробов. И что же говорят эти часики внутри всего живого? Они говорят: рвитесь на волю, кто куда, не сидите сиднем, плывите без остановки...»       Магнит всего плохого. Внутри нет ничего хорошего. Глаза распахиваются. Зрачки мечутся, ищут за что зацепиться. Харуа себя от худого матраса отдирает и валится на пол. Тело дрожит. Его корчит, трясёт, дёргает. Спазмы идут длинными лавинами-волнами. Соул дёргает вверх, не позволяет биться в конвульсиях на полу. Его губы шепчут что-то так тихо, что не слышно. Пульс громче. Он разбивается о потолок, о стены, о зеркало в комнате, которую покинул ещё в прошлом году.       Время располагается за выцветающей Луной. Она блекнет. Звёзды гаснут. Хрипы переползают из груди в горло. Висок пульсирует под чужими губами. Дышать больно. Больно глотать кровь. Больно плакать от безысходности.       Руки успокаивают, баюкают, не давят. И так до утра.       Соул ведёт к кабинету Бомгю за руку. Смиряет взглядом. Стучит...       — Я не помню свои сны, и что там было. Но знаю, что с каждым, кого я там встречаю, дружу. Поэтому каждый раз, когда я просыпаюсь, я пугаюсь.       Бомгю хмыкнул, откладывая свои очки на стол.       — Значит, там, во сне, тебе лучше, чем здесь?       Харуа отвечает почти тут же, даже не думает врать.       — Мне снятся только кошмары.       Но я мечтаю уснуть.              В столовой было скучно. Соула забрали на процедуры. Обычно он возвращался к обеду, но не в этот раз.       Ночь близилась. Она ступала одиноко и нелюдимо. Харуа заснул рано. Жара отступила, а значит и дышать теперь будет легче. Сквозь дымку тьмы проникали чужие мысли-слова. Они бредом оставались где-то под сердцем. Точкой замкнули с поцелуем в лоб.       «Всему своё время. Время разрушать и время строить. Время молчать и время говорить»       Утро застало Харуа вместе с потом и прохладой. Ночь прошла быстро. Глазам стоило закрыться, как вот уже свет стал прорываться сквозь веки. Голос Соула почему-то запомнился тишиной в сумерках. Харуа повернул голову, чтобы пожелать доброго утра (впервые).       Время остановилось.       «А в самом деле: чем пахнет Время? Пылью, часами, человеком. А если задуматься, какое оно — Время — то есть на слух? Оно вроде воды, струящейся в тёмной пещере, вроде зовущих голосов, вроде шороха земли, что сыплется на крышку пустого ящика, вроде дождя. Пойдём ещё дальше, спросим, как выглядит Время? Оно точно снег, бесшумно летящий в чёрный колодец, или старинный немой фильм, в котором сто миллиардов лиц, как новогодние шары, падают вниз, падают в ничто. Вот чем пахнет Время и вот какое оно на вид и на слух»       Харуа читал вслух. Его ресницы слипались, плечи иногда вздрагивали, голову клонило тяжело в сторону. Полная противоположность — Харуа дышит и слышит тиканье. Оно отбивается о каждый капилляр и неизбежно ведёт к концу.       — Харуа?       Бомгю незаметно оказался в дверях. Его очки неизменно поблёскивали холодной белизной. Халат обжигал доверие. Харуа поджал губы на секунды, чтобы вскоре вздохнуть и продолжить читать вслух, но уже шёпотом. Это не общее — это личное. Даже не для Харуа, хоть Соул всегда с ним делился. Всегда говорил больше, чем Харуа слышал.       — Мне жаль.       Было бы жаль — он бы не тратил время на пустого Харуа. Было бы жаль — он бы тратил время на переполненного всем-всем-всем Соула.       Харуа не мог его спасти, а они даже не пытались.       Больно. В груди всё ноет и скрежещет.       — Если ты захочешь поговорить, Харуа, приходи ко мне. Я буду на месте всю ночь.       Вместе с щелчком закрывшейся двери захлопнулось и сердце. Взрослые — проповедники. Они не ищут, они стерегут. Соул и такие как он — помеха. То, что нельзя рассчитать, раздробить на слагаемые — брак. Такое подвергается уничтожению, ведь оно безнадежно.       — Всему своё время. Но кто определяет когда быть моему времени? Кто кроме меня?       Слёзы вновь заполонили дуги век, расплескались, вытеснили лишнюю влагу через края. Харуа стянул наволочку со своей подушки. Постельное бельё на соседской кровати собрали ещё утром, до пробуждения Харуа. Даже каплю запаха его не оставили, обработали, заглушили ультрафиолетом, изничтожили всё, до чего дотянулись. Даже рисунки... Харуа вырвал из рук Бомгю несколько книг, которые тот намеревался отнести в свой кабинет. Здесь ещё оставались заметки-закладки Соула. Они жили вместо него и складывались в мысли.       Чужая подушка оказалась мягче, чем собственная. Одеяло не могло заменить заботы рук.       Книга раскрывается с конца. Там, где Харуа нашёл последнюю закладку. Корешок исписан мелко, но разборчиво и ровно.       «Моего времени мало, чтобы понять то, что я хочу понять. Моего времени никогда не будет достаточно. Но, будь у меня оно, задумывался бы я об этом? Как бы я тратил его?       Сейчас я пишу это, а значит трачу время на каждый виток чернил. Сейчас Харуа сопит в подушку, а значит тратит время на каждый вздох.       Ночью я смотрю на звёзды и ни о чём не думаю. Значит ли это, что я трачу время впустую?       Каждая секунда моей жизни говорит со мной о разном. Вчера о боли, сегодня об облегчении. О чём будет моё завтра?       О чём будет завтра Харуа?»       — И это последнее, о чём ты думал?       Прежде чем не проснуться.