Остановка у берега света

      Этим вечером в кабаре́ царило шумное оживление. Люди, несмотря на всё, что происходило в их жизнях и стране праздновали День Хангави. По залу струился зажигательный джаз, пробуждающий кровь в жилах каждого, кто оказывался по эту сторону массивных бархатных портьер. Ритмы, стучащие даже в висках, то ускорялись, то затихали, переплетаясь с гомоном голосов, смехом, звоном бокалов и шорохом вечерних платьев дам.       Воздух внутри был влажным, напитанным влагой дождя, что без устали барабанил по черепичной крыше и стеклянным витринам. Каждый входящий, словно посланник, приносил с собой капли воды на плечах и зонтах — Сеул в эту пору часто купался в серых ливнях.       Насыщенный аромат духов, тяжёлый и приторный, вился по помещению, сталкиваясь в вихре с терпким запахом алкоголя — виски, кальвадоса, макколли. В этом аромате, густом, почти осязаемом, чувствовалась сама суть ночной жизни, её пульс, её притягательная усталость.       Шиён, устроившись в одиночестве за круглым столиком в глубине зала, лениво наблюдала за происходящим, бросая рассеянные, не слишком заинтересованные взгляды по сторонам. Её движения были неторопливы и грациозны, словно отточены рукой искусного хореографа.       Она аккуратно, двумя изящными пальцами — большим и указательным, украшенными широкими золотыми кольцами — брала миндаль из небольшой фарфоровой пиалы и не спеша подносила его ко рту, зажимая орешек передними зубами и с ленивым удовольствием хрустя им.       Вечер тянулся однообразно и скучно. Даже привычная обстановка не приносила утешения — друзья и подчинённые в одном лице должны были вернуться лишь к завтрашнему дню из Тхонъёна, где достать нужные лекарства было куда проще, чем в порту Каннама. А Чонгука неожиданно вызвали в краткую, но срочную командировку в Японию пару дней назад. Одиночество, словно дым сигары за соседним столиком, разливалось вокруг неё — мягко, ненавязчиво, но неизбежно.       Шиён потянулась за своим бокалом с остатками сливочного ликёра на дне, чувствуя, как прохладное стекло приятно ложится в ладонь. Глаза выхватили из танцующей толпы знакомую фигуру — Ёна пробиралась сквозь хаос тел, сверкающих нарядов и музыки, прямиком к ней. В руках она держала что-то, что на этом расстоянии выглядело как конверт.       Прежде чем фрейлина подошла ближе, Шиён сделала неторопливый глоток. Тёплая, сливочная сладость растеклась по языку, и она провела языком по губам, ощущая, как липкий налёт ванили и алкоголя остался на коже. Этот вкус вызвал вспышку — воспоминание, яркое и слишком живое — тот вечер с Чонгуком.       Шиён почти физически ощутила, как они тогда сидели вплотную, утопая в мягких подушках, разложенных у камина. Их спины лениво опирались на резную спинку старинного дивана, а его плечо то и дело касалось её — случайно, но будто преднамеренно, в каждом неловком движении скрывалось невысказанное желание быть ближе. Пламя в камине отбрасывало тени, словно рисуя их силуэты на стенах в бесконечных вариациях возможного.       Между ними стояло вино — глубокого, почти бархатного рубинового цвета с терпким, но благородным вкусом. Чонгук рассказывал, что это — особое вино, приготовленное его бабушкой пятнадцать лет назад, в тот самый год, когда урожай винограда в их доме в посёлке под Пусаном был особенно богатым. Он вспоминал её с такой теплотой, что в его голосе дрожала целая жизнь. Через два года после того урожая бабушка умерла — тяжёлая болезнь, накрывшая весь посёлок, пришла внезапно, как предрассветный туман. Шиён никогда не знала своих бабушку и дедушку, поэтому каждое его слово впитывала, как губка, будто заново открывая для себя значение семейной памяти.       Она задавала вопросы — о его детстве, страхах, мечтах. Чонгук отвечал на всё — спокойно, без защитных масок. Даже на то, что, как казалось Шиён, оставило глубокую трещину в его сердце. Он не прятался за иронией, не уводил разговор в сторону. Он был настоящим, до предела искренним. Она слушала. Не из вежливости, не из формального интереса, а потому что ей действительно было важно знать.       Даже о вещах, о которых обычно не спрашивают: любимая книга, которую готов перечитывать сто раз; блюдо, от которого его бабушка всегда пыталась его отогнать; комната в доме, где он прятался во время грозы. Тогда он признался, что в детстве путал раскаты грома с рассказами о войне — будто это возвращалась артиллерия, звучавшая в чужих воспоминаниях. Бабушка часто говорила, что надеется, он никогда не узнает, что это такое на самом деле… но, увы.       Чонгук тоже был на фронте. Это само по себе казалось невероятным совпадением, ведь, как потом выяснилось, они находились не так уж и далеко друг от друга. Шесть месяцев. Целая вечность, в которой они могли бы пересечься — и не пересеклись. Словно судьба бережно хранила момент встречи для другого, более тихого и значимого времени.       Он молчал какое-то время, будто что-то обдумывал. Потом, продолжая отвечать откровенностью на её доверие, повернулся спиной к ней. Молча, без лишних слов, он снял рубашку и открыл то, что редко показывал кому бы то ни было. Свет скользнул по коже, выявляя не просто тело, а историю — написанную белёсыми, блёкло-серыми линиями, тянущимися по диагонали через всю спину. Шрамы. Глубокие, но уже зажившие. От плети. От жестокости, пережитой в японском плену, куда он попал после одной из самых рискованных операций по спасению гражданских.       Шиён застыла, словно дыхание вырвалось из её груди и не вернулось. Перед ней сидел не просто мужчина — перед ней был свидетель боли, выстоявший вопреки. Она медленно, почти не дыша, осторожно протянула руку. Пальцы, дрожащие, коснулись одной из линий — неуверенно, как будто прикасалась к живой ране, а не к давно затянувшемуся следу.       Кожа под её ладонью вздрогнула, и по ней самой, как по струне, пробежали мурашки. Не нужно было спрашивать, насколько это было больно. Её сердце сжалось — не от ужаса, а от сочувствия, настолько глубокого и интимного, что казалось: она сама чувствует эту боль, как будто её плоть разрезали теми же ударами.       Когда между ними наступала тишина, она не казалась неловкой. Напротив — очень уютной. Они просто тянулись друг к другу не ради страсти, а чтобы быть рядом. Поцелуи случались мягко, почти осторожно, как будто оба боялись разрушить хрупкую нить, только начавшую сплетаться между ними.       И, пожалуй, именно тогда Шиён впервые по-настоящему почувствовала: он её понимает. Без условий, без прикрас. Потому что его детство, как и её, прошло в тени — без родительского тепла, без опоры. Их связывала не просто схожесть судеб. Их объединяла пустота — болезненно знакомая, но, быть может, теперь уже не такая пугающая, если заполнять её вместе.       Ёна наконец подошла, мягко нарушив это зыбкое воспоминание, и Шиён моргнула, возвращаясь в реальность — к громкой музыке, толпе и письму в руках женщины.       — Госпожа Шин, просили передать вам, — поклонившись, произнесла та, протягивая лист, сложенный вдвое.       — Кто? — сухо поинтересовалась девушка, беря его в руки, но не спешила разворачивать.       — Какой-то мужчина в странной шляпе и очках. Я его не знаю, — замявшись, ответила женщина и, получив кивок Шиён, удалилась. Девушка, громко вздохнув, готовясь ко всякому, развернула лист и вчиталась в написанные строки.       «В двадцать три ноль-ноль будь на южной крыше здания Гильдии. Нужно поговорить без лишних ушей. Не опаздывай, душка».       Шиён закатила глаза при виде последнего слова — это прозвище, которое, казалось, запатентовал один-единственный человек. Конечно, Хосок. Не было и сомнений. Она сложила записку обратно, небрежно и машинально, и поднесла её к пламени подсвечника, стоящего посредине стола. Бумага мгновенно вспыхнула, жадно съедаемая огнём. Пепел осыпался в пепельницу, будто унося с собой и таинственность, и раздражение.       Она не успела даже обдумать смысл сообщения, как за её спиной раздался шорох — тихий, но отчётливо выбивающийся из привычного шума зала. Резкий, слишком намеренный, чтобы быть случайным. В одно мгновение Шиён обернулась, крепко перехватывая запястье приближающегося человека — рука уже была занесена, но намерения оставались неясными. Перед ней стояла ухмыляющаяся Азуми, словно видевшая куда больше представленного.       — И тебе привет, — произнесла Азуми, чувствуя, как напряжение в Шиён буквально растворяется в воздухе. Девушка отпустила её руку, позволяя сесть рядом. Азуми, как всегда уверенная в себе, села с прежней загадочной улыбкой, даже не пытаясь оправдаться за внезапное появление. Шиён невольно усмехнулась краешком губ — именно такой она и знала Азуми. Непредсказуемой.       — Здравствуй, — закатив глаза, поприветствовала её Шиён.       — Что-то ты давненько ко мне не заходила, — заметила предсказательница, всматриваясь в лицо подруги.       — Поверишь, если скажу, что дел по горло? — с лёгкой усмешкой парировала Шиён.       — Если бы у тебя действительно были дела, ты бы была собранной и молчаливой с кучей бумажек на столе. А сейчас ты слишком дёрганная и с выпивкой — не верю, — спокойно, даже чуть лениво сказала Азуми, скользнув по ней внимательным взглядом. В этот момент к столику подошёл официант, поставив перед ней стопку с яблочным кальвадосом. Та благодарно улыбнулась — широко, по-настоящему — и, не мешкая, сделала глоток. — Ну, рассказывай, — добавила она, чуть прищурившись, словно читая в Шиён что-то, чего та ещё и сама не осознала до конца. Так было всегда.       Шиён тяжело вздохнула, откинулась на спинку стула и, не глядя на Азуми, потянулась к своему бокалу. Сделала последний глоток — ликёр больше не казался ей сладким. Он был просто тёплым, приторным — неуместным. Так же как и её попытки скрыть беспокойство.       — Ничего особенного, — неуверенно сказала она. — Просто вечер выдался… сложным, — Азуми не ответила сразу. Только чуть наклонила голову, разглядывая подругу с тем вниманием, от которого у Шиён всегда начинал дёргаться глаз. Слишком внимательным. Слишком точным.       — Ты же понимаешь, что я всё равно узнаю, — тихо, почти ласково сказала она, ставя рюмку обратно на стол. — Вопрос только в том, хочешь ли ты рассказать сейчас. Или когда всё начнёт рушиться, — Шиён замерла. Слова будто скребанули по нервам. Проницательная, как обычно.       — Это касается одного человека… — начала Шиён, но тут же осеклась. Азуми не сказала ни слова. Она умела слушать. Умела ждать — терпеливо, молча, не требуя признаний, давая им время назреть. — Погадаешь мне на ладони? — внезапно спросила Шиён, вскинувшись так резко, что удивила даже саму себя. Азуми недоумённо подняла бровь.       — Ты ведь не очень любишь всё это, — проговорила она с лёгкой насмешкой, глядя на уже протянутую руку.       — Потому что твои предсказания всегда окутаны загадками, как туманом, — Шиён закатила глаза, но не убрала ладонь.       Азуми несколько долгих секунд смотрела на неё, не моргая, а после вздохнула, будто сдаваясь, и мягко взяла её руку в свои. Повернула ладонью вверх, открывая сложную паутину линий. Некоторые были чёткими и глубокими, другие — тонкими, будто случайными. Одни обрывались внезапно, другие — тянулись с самого основания ладони до её края, как будто знали свой путь с рождения.       Азуми водила пальцем по центру ладони Шиён — медленно, будто выискивая что-то, что спряталось слишком глубоко. Лёгкое прикосновение вызвало щекотку, и Шиён чуть дёрнулась, после чего замерла. Она не сводила глаз с подруги, напряжённо всматриваясь в её лицо. Азуми же хмурилась, потом вдруг слегка улыбалась, как будто читала старую, знакомую книгу, страницы которой, впрочем, удивляли её каждый раз.       Наконец она заговорила — тихо, но с привычной театральной интонацией:       — Знаешь ли… И кровавое преступление не обнаруживает себя так скоро, как любовь, желающая быть скрытой. Потому что любовь бежит от тех, кто гонится за нею, а тем, кто прочь бежит, кидается на шею…       Слова повисли в воздухе. Шиён резко поджала губы, как будто хотела удержать что-то внутри — воспоминание, мысль или, может быть, чувство. Потом, не сказав ни слова, схватила стоявшую перед ней стопку кальвадоса — почти полную — и одним движением опрокинула в себя, опустошая ту до дна. Горечь пронеслась по горлу, но Шиён даже не поморщилась, уставившись куда-то перед собой, в пустоту.       Тем временем стрелка часов на её запястье неумолимо приближалась к назначенному часу встречи с Хосоком, и в груди с каждой минутой становилось всё теснее.       А Азуми молча смотрела на неё, не моргая. Не потому что ждала реакции, а потому что уже знала ответ. Ей не нужно было его слышать. Уже нет.

* * *

      На улице бушевал сильный холодный и порывистый ветер. Он бил в лицо, раскачивал уличные фонари и носил с собой обрывки шума города. Чтобы не окоченеть от резкого перепада температур, после тёплого помещения кабаре́, Шиён приходилось плотнее запахивать угольного цвета бархатную накидку поверх пышного платья — лёгкую, но плотную, с высокими воротами и широким капюшоном, который она накинула на голову в манере восточных принцесс. Она, держа осанку ровно, поднималась по винтовой лестнице, ведущей на крышу здания Гильдии. Решётчатый металл под её каблуками-трапециями звенел, а подъюбник платья цеплялся за ноги, словно вслед ветру, тоже пытался удержать её.       Наверху, на самом краю крыши, уже стоял Хосок. Его фигура выделялась на фоне ночного, усыпанного звёздами неба — спина прямая, руки сцеплены за ней, словно он ожидал доклада от подчинённых, а не встречу со своей давней знакомой. Он смотрел вдаль, туда, где за линией крыш клубились тучи и блуждали редкие огни ночного города.       Шиён подошла к нему размеренно. Ни тени колебания в шаге, ни дрожи в дыхании. Её шаги звучали, как удары часового механизма — точные, отмеренные. Она остановилась рядом, оставив между ними полшага — достаточно близко, чтобы говорить тихо, не нарушая секретности.       — Ты, как всегда, драматичен, — первой нарушила тишину Шиён, не отрывая взгляда от тёмной линии горизонта, где ночь словно сгущалась в плотную, непроглядную завесу. Её голос был тихим, ровным, но в нём чувствовались расслабленность и лёгкость. Хосок усмехнулся, не оборачиваясь.       — Говоришь так, словно знаешь меня слишком хорошо, — протянул он, его голос был твёрдым, но с лёгкой иронией, словно приглашая её к продолжению игры слов.       — Говоришь так, словно мы не виделись чуть ли не каждый день, когда ты жил по соседству с тётушкой Ли, — парировала Шиён, чуть вздохнув, будто проговаривая это вслух, чтобы убедить себя в реальности тех дней.       Они оба помнили: полдники на заднем дворе, как он приносил ей зелёные абрикосы — терпкие, с тонкой горчинкой. Они ели их вместе, а потом найденным камнем разбивали косточку, чтобы добраться до ещё более вкусного орешка внутри. И как поздним вечером она сидела на ступеньках, а он — рядом, молча. Слушал, как она поёт, не прерывая, не перебивая. А потом — только чтобы её разозлить, нарочно, с удовольствием упиваясь её вспышкой — говорил, что она воет, как волк на Луну.       — Ладно, твоя взяла, — Хосок рассмеялся, но смех его был коротким и напряжённым, будто он пытался скрыть что-то более глубокое. Шиён кратко улыбнулась. Хосок был слишком лёгок в общении, поэтому подобная манера поведения вырывалась в ответ непроизвольно.       — О чём ты хотел поговорить? — спросила она, возвращая себе контроль и серьёзность. Шиён повернулась к нему, глаза — холодные и сосредоточенные.       — Твоего Чонгука подозревают в измене, — эти слова упали на Шиён словно холодный душ — тело напряглось, сердце бешено забилось в груди. И её внимание не заострилось даже на таком, словно инородном, «твоего». — Да-да, не только тебя повязали, — продолжил он, словно читая её мысли. — Конкретных доказательств нет, но это не мешает всем смотреть на него косо, ждать, чтобы найти хоть малейший повод.       Шиён стиснула зубы, выдыхая сквозь сжатые губы:       — Чёрт…       — Всё это затеял министр военных дел Пак Вонсу. Единственный способ закрыть дело — прикончить его. Но это будет чертовски сложно. Он, гад, слишком осторожен, — мужчина едко усмехнулся. — Никуда не ходит один, ничего не пьёт и не ест, если кто-то из своих не проверит, даже спит, поговаривают, в броне, — Шиён почувствовала, как внутри что-то сжалось от страха и гнева.       — Почему ты мне об этом рассказываешь? — спросила она, голос дрожал от смеси недоверия и надежды. Хосок на мгновение опустил взгляд, потом снова поднял, и в его глазах мелькнул знакомый ей огонёк — желание мести.       — Потому что эта падла мне как кость поперёк горла, — сквозь зубы процедил Хосок. — Отправил меня в Китай почти на год… На бумаге — с поручением, а по факту - чтобы просто заткнуть мне рот. Я мешал ему гнать наркотики через порт Каннама. Слишком много знал, но был неосторожен, — он замолчал. Лицо на секунду омрачилось — будто в нём ожила старая тень боли. — Моя мать умерла от этой дряни. Отец — следом. Не вынес. Я тогда был пацаном. В один день остался один. Ты ведь знала об этом, правда? — Хосок посмотрел на неё с лёгким вызовом. — Ты тогда пришла… с варёным рисом. Помнишь? Но не сказала ни слова, — Шиён молча кивнула. Она помнила, как он сидел, уставившись пустым взглядом в полную тарелку — ту самую, что она сварила тайком от матери, надеясь хоть чем-то его утешить. Помнила, как долго он не прикасался к еде. — Тогда я поклялся: больше никто не будет наживаться на чужом горе. Но один я не справлюсь, — мужчина выпрямился, глядя ей прямо в глаза, полные решимости. — А у тебя теперь есть своя причина. Он ведь для тебя — не просто кто-то, — он хмыкнул, дёрнув уголком губ. — Я вижу. И, может, если мы объединимся — у нас что-то да получится.       — Эти министры… как же они меня достали, — прошипела Шиён, прикрывая на мгновенье глаза. — Я их всех уничтожу, — эти слова прозвучали прямо как клятва.       Тишина снова воцарилась между ними, но теперь она была другой — не отстранённой, а напряжённой, звенящей от нерешённых решений и предстоящих шагов.

* * *

      В ванной пахло благовониями и эфирными маслами — пряными, густыми, с нотками лаванды и бергамота. Аромат медленно просачивался прямиком в гримёрку сквозь не до конца закрытые двери купальни, где ввысь струился пар от всё ещё горячей воды. Оттуда также доносилось тихое чуть глухое пение.       Шиён стояла перед запотевшим зеркалом, расчёсывая влажные длинные волосы, и едва слышно напевала незамысловатую, почти детскую мелодию. Всего полчаса назад она завершила своё выступление — последнее перед закрытием кабаре́, и теперь всё, чего ей хотелось — это мягкость простыней и тишина. Сегодня её настроение, по сравнению с предыдущими днями, отчего-то было хорошим. В этот момент она казалась полностью отрешённой от проблемного мира.       Шиён, обёрнутая в лёгкий халат благородного серебряного цвета, накинутый поверх тонкой ночной рубашки, затянула пояс на талии и, отложив расчёску, направилась к кровати. Но в этой умиротворённой тишине внезапно раздался стук, заставляющий её остановиться. Он был не громкий, но уверенный — как будто посетитель вовсе не сомневался, что его услышат.       Шиён нахмурилась, задаваясь вопросом о том, кто мог прийти в такую рань. Часы на стене показывали шесть утра — время, когда город ещё только начинает просыпаться, а артисты ночного кабаре́ только собираются ложиться спать. Шиён подошла к двери осторожно, с лёгкой тревогой и отворила их, сразу же сталкиваясь нос к носу со стоящим впритык Чонгуком.       На несколько секунд мир словно оборвался. Тишина не просто зависла — она впилась в лёгкие, перекрывая дыхание. Шиён ошарашенно моргнула, будто пытаясь убедиться, что перед ней действительно стоял Чонгук. Затем, действуя скорее инстинктивно, резко дёрнула его за рукав рубашки, втягивая в комнату. Тот подчинился без слов.       Шиён быстро выглянула в коридор, оглядываясь по сторонам. Тишина. Ни души. В сложившейся ситуации им стоило быть особенно осторожными. Захлопнув дверь, она торопливо повернула ключ в замке, отделяя их от внешнего мира.       Когда она обернулась, то снова встретилась взглядом с Чонгуком. Он едва заметно улыбался — не дерзко, не насмешливо, а будто с радостью, что оказался именно здесь, именно сейчас. Шиён, напротив, всё ещё была напряжена. В её взгляде читалась тревога, недоумение и лёгкий упрёк. Она быстро осмотрела мужчину — взгляд скользнул по его фигуре, ища хоть малейшие следы ранения и изнеможения. И только внешне ничего такого не обнаружив, выдохнула с облегчением.       Но когда взгляд её наткнулся на его приподнятые руки — Шиён вдруг застыла. Лишь теперь она заметила: в его руках был букет.       Бирюзовые гортензии.       Взгляд её словно застыл, дыхание перехватило. Цветы она не любила — особенно эти избитые тюльпаны и розы, что дарили направо и налево без всякого смысла и сердца, поэтому все букеты, что приносили ей после выступлений, она не принимала, перенаправляя их другим дамам.       Так что никто никогда не дарил ей цветов по-настоящему.       — Прости, что так рано, — тихо проговорил Чонгук. Его голос был чуть хриплым после долгой дороги, но наполненным теплотой. — Только вернулся… и не мог ждать, — он задержал взгляд на ней, словно ища подтверждение тому, что она действительно перед ним, и добавил с нежностью, но полнейшей, непоколебимой уверенностью: — Твоя ваза не должна пустовать. Я об этом позабочусь, — и протянул ей цветы, стебли которых были перевязаны нежно-розовой лентой, завязанной в аккуратный бантик.       Бирюзовые гортензии — явление редкое и привлекающее внимание. Их лепестки, сочетая голубовато-зелёные оттенки, напоминали прохладу моря и ясное летнее небо. Каждый цветок казался собранием тонких переходов цвета — от светлой мяты до насыщенного лазурита с едва заметным бирюзовым отливом.       При свете дня их окраска особенно выделялась, словно лепестки ловили отблески волн. Пышные, округлые шапки соцветий, составленные из множества мелких цветков, создавали впечатление лёгкости и едва ли не сказочной нереальности — как будто цветы были взяты из давних преданий или снов.       Шиён прикрыла глаза. Его слова, спокойные и искренние, задели струны души. За эту неделю, что они не виделись, она успела отвыкнуть от его голоса, от его взгляда — и одновременно с этим всё внутри тянулось к нему, как к якорю. Это чувство было странным. Одновременно чуждым и знакомым. Когда она успела так привязаться? Вот об этом говорила Азуми?       Шиён резко раскрыла глаза, вмиг осознавая: она скучала. Тихо, упорно, каждый день, не признаваясь себе, пряча это за делами, песнями, механикой будней. И вот теперь, стоя перед ним, она вдруг поняла, как остро чувствовала его отсутствие всё это время.       А мужчина больше не ждал и не спрашивал, не искал намёков в её взгляде — теперь в этом не было нужды. У него было право, данное ею.       Чонгук отложил букет на кровать и, выводя её из хаоса мыслей, провёл руками от её локтей до кончиков пальцев, сжав их на мгновение — в жесте поддержки, тепла, будто напоминая, что он рядом. Его прикосновения были тёплыми, уверенным, и с каждым движением он притягивал её ближе к себе, будто желая растворить расстояние между ними до последнего вздоха. Затем его ладони медленно скользнули к талии, плавно перейдя на поясницу, которая почти незаметно, но прогнулась навстречу.       Шиён гулко сглотнула. Снаружи она казалась собранной, почти невозмутимой, только лёгкий румянец выдавал волнение на её бледной коже. Она всё ещё не до конца привыкла к такой близости. Её тело словно замирало под его руками, а внутри разливалась дрожь — не от страха, а от волнения, от силы чувств, которые росли с каждой секундой. Ведь те как костёр: чем больше дров подкидываешь, тем больше разгорается.       Чонгук держал её крепко, но не властно — с заботой, с тем молчаливым обещанием, которое невозможно выразить словами. Его ладонь на спине будто охраняла покой в её сердце. Он наклонился, оставляя поцелуй на щеке, а после, проведя дорожку горячего дыхания к устам, заключил её губы в свой нежный плен, целуя.       Шиён, не раздумывая, прикрыла глаза и ответила. Его губы были тёплыми и знакомым, и в тот момент она забыла обо всём, кроме этого прикосновения. Эти губы рассказывали историю, в которой не было ни страха, ни сомнений. Она ощущала каждое движение, каждый выдох, каждый миллиметр прикосновения, как будто кожа запоминала всё на будущее, боясь потерять. Девушка обвила руками его шею — сильную, надёжную, — и слегка приоткрыла губы, словно приглашая.       Чонгук не замедлил. Его язык мягко скользнул внутрь, бережно, будто продолжая их немой диалог, в котором не было места спешке, только чувственность и уверенность друг в друге. Всё вокруг — стены, утро, сама тишина — исчезло, остались только он и её трепет. Поцелуй разрастался, становясь более глубоким, влажным и раскрепощённым, но заходить дальше, понимали оба, ещё рано.       Шиён с характерным звуком отстранилась всего на полшага, чтобы взглянуть ему в глаза. Взгляд Чонгука чуть рассредоточен, но в нём отражалось нечто большее — нежность, почти благоговение. Она просто улыбнулась — мягко, чуть заметно, как это бывает, когда сердце говорит само за себя, а после уткнулась лбом в его плечо, успокаивая сбитое дыхание и приводя мысли в порядок.       — Почему ты не сказал? — спросила она, пытаясь вернуть себе ясность мыслей, которые в такие моменты неизменно рассыпались, оставляя лишь чувства — оголённые провода. — Я думала, что всё уладила… — нахмурилась, снова встречаясь с ним взглядами. — Прости. Из-за меня у тебя теперь проблемы, — чувствуя вину, приговорила она, нервно закусывая губу.       — Нет. Всё нормально. Это мне стоит извиниться, — ответил Чонгук, уже понимая, о чём речь. Голос его звучал глухо, сдержанно, но в нём проскользнула досада и не меньшая, чем её вина. Он мягко заправил прядь её волос за ухо. — За то, что не знал. За то, что не был рядом, когда тебе нужна была поддержка, — он сделал паузу, и в его голосе появился новый оттенок — стальной, непреклонный. — Но поверь, Чо Чисок больше не причинит тебе вреда. Он мёртв, — Шиён удивлённо приподняла брови — в его тоне чувствовалось нечто большее, чем просто уверенность. Это было обещание. Присяга. — Он… — Чонгук сжал челюсть, по лицу пошли желваки, а его взгляд потемнел от с трудом сдерживаемой злости. — Как он вообще посмел держать тебя там? — изнутри вырвалось чуть ли не животное рычание, заставившее по её коже побежать взбудораженные мурашки.       Шиён впервые видела у него такую гамму чувств — злость, тревогу, решимость. И было удивительно приятно осознавать, что он не прятал их от неё, не пытался быть холодно-сдержанным, как обычно. Разве это не высшая степень близости — не бояться быть настоящим?       — Всё нормально, правда, — поспешила она сказать, пытаясь утихомирить его разбушевавшиеся эмоции.       Она едва заметно коснулась его руки, как будто этим прикосновением хотела сбить ту бурю, что поднималась внутри него. Тонкая просьба — не ради себя, а ради него самого. Ведь его ярость явно была направлена прежде всего на себя за то, что не сумел защитить, но на самом деле это не было так.       — Ты не должна это оправдывать, — Чонгук же чуть наклонил голову, взгляд стал мягче, но сдержанный огонь всё ещё пульсировал в его глазах. — Ни то, что произошло, ни тех, кто позволил этому случиться, — его голос звучал тише, но от этого не менее весомо. Он словно подбирал каждое слово, чтобы не разрушить хрупкое доверие, но и не отступить от своей правды. — Ты имеешь право злиться на меня и требовать объяснений, — кивнул тот в такт своему утверждению.       Шиён, нахмурившись, молчала. И всё же внутри неё что-то болезненно сжалось: его признание оказалось неожиданным, будто он сам был готов принять всю тяжесть её боли — даже ту, что не принадлежала ему. Она глубоко вдохнула, чуть склонив голову набок, всматриваясь в него. Всё в ней протестовало против этих слов.       — Знаешь, почему я целая и невредимая? — резко спросила Шиён, выпрямившись и глядя ему прямо в глаза. Её голос был уверенным, отточенным, будто лезвие ножа, и не оставлял места сомнениям. Она не ждала ответа — и не потому, что не хотела его услышать, а потому что знала: он не сможет его дать, утопая в вине. — Не потому что они сжалились надо мной. Не потому что не было доказательств моей причастности к преступлению — это никогда их по-настоящему не останавливало. Они не тронули меня только потому, что я была под твоим покровительством, — и с нажимом повторила: — Только поэтому. Слышишь? — её голос дрогнул не от слабости — от напряжения — она хотела, чтобы он её услышал и поверил. — Так что не говори, будто ты ничего не сделал, — она посмотрела на него чуть мягче. — Иногда… быть причиной страха — лучшая защита, — Чонгук медленно выдохнул, будто эти слова выбили из него воздух. Его глаза на мгновение потемнели — не от гордости, а от тяжести понимания.       В этот момент Шиён поняла, что затронула больное место. Но нужно было добраться до самого ядра и выжечь нарыв, пока он не заразил всё до основания.       — Значит, страх передо мной оказался надёжнее справедливости, — тихо проговорил он с горькой, едва заметной усмешкой. Он отвёл взгляд, напрягая челюсть. — Прекрасно. Не честь, не закон, не разум — просто страх. Вот до чего мы докатились.       Он говорил не ей — себе, сквозь зубы, будто расправлялся с чем-то внутри. Потом медленно поднял взгляд, в котором теперь пульсировала непримиримая злость. Но не к ней. К тем, кто поставил её в это положение. И к себе — за то, что узнал об этом слишком поздно.       — Справедливости? — хмуро усмехнулась Шиён. — Да если посмотреть с их стороны, то я как раз виновата. И, по их логике, справедливо было бы просто расстрелять меня, — она не защищалась. Говорила спокойно, почти безучастно, как говорят о чём-то давно решённом. Но под этой ровной поверхностью скрывалась холодная сталь — память о том, что именно она каждый день живёт вопреки их «справедливости».       — Я должен был разнести всё то место к чёртовой матери, прежде чем они дотронулись до тебя даже мыслью, — его голос стал низким, почти шёпотом, но от этого ещё напряжённее. — Это не защита, Шиён. Это расплата. За моё молчание. За мою слепоту. И я её приму.       Он не просил прощения. Он даже не искал облегчения. Он просто стоял перед ней — с обнажённой болью, уже не пытаясь её спрятать. И в этот момент Шиён поняла: он говорит это не только из-за неё. Эта боль — не новая. Она тянется за ним давно, как старая, незаживающая рана.       От его брата.       Что-то в этом узле — вина, несправедливость, невозможность вернуть прошлое — давно съедало его изнутри. И теперь, глядя на неё, он словно снова проходил через всё то, что не сумел предотвратить тогда.       Шиён почувствовала вот он момент, когда она могла поделиться тем, что сама не так давно пережила, и помочь ему.       — Чонгук… — мягко начала Шиён, и в её голосе не было ни укора, ни жалости — только тёплая, честная серьёзность. — Каждый в этом мире делает свой выбор. И никто не вправе нести ответственность за выбор другого человека, — он не ответил, но она видела, как дёрнулась жилка у него на шее. Он слушал. — Твой брат сделал свой. Даже если бы ты пытался остановить его — ничего не изменилось бы, — голос её звучал спокойнее, почти по-домашнему, как будто это был не разговор о боли, о правде, которую пора принять. — Вспомни строки из его книги. Ты сам мне их читал наизусть той прогулкой, помнишь? «Всякий раз, когда стоишь перед выбором, будь внимателен: не выбирай то, что удобно, комфортно, признано обществом, почётно. Выбирай то, что находит отклик в твоём сердце. Выбирай то, что ты хотел бы сделать, невзирая ни на какие последствия», — Шиён замолчала на миг, давая этим словам осесть в тишине между ними. — Он смирился, Чонгук, — она подняла руку и мягко коснулась его щеки — чуть колючей, тёплой, живой. — Пожалуйста. Посмотри мне в глаза, — он медленно поднял взгляд, как будто выныривая из темноты, и встретился с её глазами. В них не было осуждения. Только свет. Шиён чуть улыбнулась. — Вина — бесполезное чувство. Она не лечит, не спасает, не возвращает. Она — только цепи, которыми мы сами себя заковываем, — девушка провела большим пальцем по его скуле, будто помогая снять этот невидимый хомут. — Так отпусти. Выпусти себя из тюрьмы. Ведь я жива. И я рядом.       Чонгук молчал. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но в глазах — как будто что-то оборвалось. Или, наоборот, распалось на части, освобождая место для того, чему так долго не было выхода.       Её ладонь всё ещё лежала у него на щеке, и он не отстранился — лишь прикрыл глаза, как будто этот жест был единственным, что держало его в равновесии. А потом он неуверенно, неровно, как человек, идущий по тонкому льду, заключил её в объятия. Не крепко, не властно — наоборот, бережно, почти осторожно, будто боялся сделать больно и ей, и себе.       Шиён сразу ответила, молча прижавшись к нему. Его подбородок опустился ей на макушку, и дыхание стало чуть глубже, тяжелее — как у того, кто наконец позволил себе отпустить. Хоть на миг.       — Сердце не дышит, глаза горят,       Мир — не то место, где чувства хранят.       Бескрайние стены, и всё не то —       Всё, что вокруг, — лишь пустое ничто.       Чувство вины загребает, зовёт,       В объятиях держит, покоя не даёт.       Шепчет: стоять. Не разделяет, молчит,       И вдруг на губах моих — больно дрожит…       Я не скажу — промолчу и сгорю.       Боль и страданья во сне соберу.       Сдаться бы — хочется, но не смогу:       Если паду — меня разорвут.       Я без остатка, и я лечу,       Сердце моё воет, каюсь — едва ли живу.       Что же поделать — не убегу:       Ведь всё же тебя я люблю.       Верить боюсь, но в слова гляжу,       Улыбкой глотаю их — и твержу:       «Верю тебе, ведь иначе…       Жизнь не прощает — молю».       Дыханье моё пополам делю,       Тепло — тебе, наконец я живу.       Звёзды кружат, а я — внизу, —       Падаю… в твою глубину.       Шиён задержала дыхание, осознавая суть стиха, который он только что прошептал ей на ухо. Чонгук истощён и полон вины, хочет исчезнуть, но чувства к ней — это якорь. Не вера в свет, не надежда на спасение, а только она. Шиён стала его новой системой координат.       У них нет права на ошибку.

* * *

      День тянулся невыносимо долго, хотя с приближением зимы ночи становились всё длиннее. Работы, соответственно, только прибавилось. Шиён почти каждую ночь выступала по три раза с важными зашифрованными приказами их революционного плана, отправленными по нужным адресатам. Сон сместился где-то на задворки жизни — не столько бессонница, сколько привычка к постоянной тревоге и перегрузке. Разум не знал тишины, а тело — отдыха. И всё же останавливаться было нельзя.       Шиён, откинувшись на спинку стула, безучастно смотрела в потолок, мысленно рисуя на нём какие-то линии, пока Чанхо спорил с Минсу о чём-то, что она непроизвольно пропускала мимо ушей. Мысли в её голове крутились, сталкиваясь друг с другом, ни на чём конкретном не останавливаясь, из-за чего хотелось по-глупому взвыть.       Тем временем Хёджин спокойно сидела у нескольких оставшихся коробок, которые они привезли с собой из Тхонъёна, перебирая сильнодействующие обезболивающие — вроде морфина и кетамина, — проверяя срок годности и количество ампул. Остальные неопасные препараты они уже раздали людям на специально организованной ярмарке, которой занимались доверенные лица.       Её движения были спокойны и методичны. Ни споры друзей, ни усталость после долгой и выматывающей дороги, ни глухое молчание Шиён не трогали её. Хёджин была сосредоточена на другом. Она знала: завтра с самого утра к ней потянутся десятки, если не сотни нуждающихся — ведь на ярмарке объявили, что все, кому требуется медицинская помощь, могут получить её у неё бесплатно. Она должна быть готова.       Шиён глубоко вздохнула, всё ещё глядя в потолок, словно ища там ответ на вопрос, который сама себе толком ещё не сформулировала. Спор по другую сторону стола становился громче — голоса Чанхо и Минсу перекрывали друг друга. Казалось, что для них важно было не столько дойти до истины, сколько просто доказать свою правоту.       И то, что Чанхо — обычно молчаливый, а Минсу, по своей сущности не конфликтный, вдруг заговорили на повышенных тонах, по идее, должно было её встревожить. Но Шиён была слишком занята — она пыталась придумать, как избавиться от министров самым лёгким, но как можно более безопасным способом.       — Если вы сейчас не замолчите, — тихо, почти шёпотом произнесла Шиён, не отрывая взгляда от потолка, словно стараясь прогнать собственные нерадивые мысли, — я выйду и вернусь только тогда, когда вы оба охрипнете, — Чанхо и Минсу сразу же притихли, ощутив в её голосе не просто усталость, а стальной приказ, не терпящий возражений.       — Давно пора их заткнуть. Они мне всю дорогу мозг чайной ложечкой выедали, — Хёджин, не прерываясь от разбора коробок, недовольно и преувеличенно громко вздохнула.       — Говорят, тот японский инспектор… — не восприняв эти слова всерьёз и пропустив те мимо ушей, Шиён продолжила ровным, холодным тоном: — снова наведывается в Корею сегодня поздним вечером. Бюрократы вряд ли упустили возможность доложить своему покровителю о проблемах на рынках, ведь их деньги тают на глазах после деяний соседних группировок. В этот раз от него нужно избавиться раз и навсегда.       — Но он наверняка будет на этот раз под лучшей охраной, — с сомнением и лёгкой тревогой в голосе вмешался Минсу, приподняв брови. — Это будет нелегко, — Шиён перевела на него строгий, непреклонный взгляд.       — Вот почему ты и займёшься этим лично, — твёрдо и безапелляционно сказала она. В комнате повисла тяжёлая пауза, словно воздух стал гуще. Минсу на миг застыл в нерешительности, но ничего не возразил, лишь неуверенно продолжил:       — А что с предателем? Он в этот раз не помешает? — Шиён задержала на мужчине взгляд — в нём читалась смесь тревоги и подозрительности. Она вздохнула медленно и задумчиво, будто взвешивая каждое слово.       — Ты свободен, — тихо, но решительно сказала она, и мужчина, не решившись испытывать её терпение ещё, помявшись на месте, молча вышел. — Чанхо, подожди меня в моей комнате, — обратилась она к своему помощнику. — Мне нужно поговорить с Хёджин наедине, — тот ничего не сказав, кивнул и вышел, оставляя девушек одних в полумраке тесной комнаты, наполненной запахом пыли и бумаги. Хёджин, опуская последнюю коробку, бросила на Шиён оценивающий взгляд.       — Ты сегодня какая-то странная. Не хочешь поделиться? — дёрнула та бровью. Шиён взяла паузу, задержав взгляд на подруге.       — Если я правильно помню, у тебя есть брат-сапёр, верно? — Шиён проигнорировала её реплику и вопрос. Хёджин заметно напряглась.       В её голове начали вертеться мысли, которые она давно пыталась заглушить: после войны брат ушёл из службы и посвятил себя гончарному ремеслу. Всё, что ему пришлось пережить на фронте, оставило в нём слишком глубокие раны — он не мог и не хотел возвращаться к этому даже мыслями. Когда он узнал, к какой группировке принадлежит его сестра, поставил ультиматум, на кону которого стояло их общение.       Что важнее — семья или свобода?       Хёджин уже почти решилась выбрать семью, но Шиён, спасшая её в тот день, доказала, что иногда свои желания мы не можем выбрать, а всё потому, что они не будут иметь значения без свободы.       — Да, но почему ты спрашиваешь? — всё же спросила Хёджин, прищурившись в ожидании ответа. Интуиция подсказывала: ничего хорошего она не услышит.       — Мне нужно, чтобы ты устроила нам встречу, — выдала Шиён, ничуть не колеблясь.       — С ним? — переспросила Хёджин, не скрывая скепсиса. — Он не хочет иметь с нами дело. Даже не так, он не «просто не хочет» — он терпеть не может всё, что связано с этим, — и выразительным тоном процитировала: — «дерьмом». Я для него из-за этого почти мертва, — сквозь зубы выдала та, закатывая глаза, словно её это не трогало.       — Просто устрой встречу, — жёстко сказала Шиён, глядя прямо в глаза. Без оправданий. Без объяснений. Хёджин вновь закатила глаза, сцепила руки на груди, будто сдерживая раздражение.       — Ты хоть представляешь, как он меня встретит? С порога пошлёт. Или, в лучшем случае, промолчит и уйдёт обратно в сарай к своим глиняным горшкам, — Шиён молчала, упрямо стоя на своём. Хёджин поняла — её не переубедить. — Отлично, — выдохнула девушка, стиснув челюсть. — Устрою. Но если он начнёт кричать, я уговаривать и что-то доказывать не стану, — она злилась. Но всё равно сделает это. Не потому что обязана, а потому что знала: если Шиён просит о чём-то подобном, значит, дело серьёзное.       — Спасибо, — всё же выдохнула Шиён. Затем она поднялась, сунула руки в карманы брюк и направилась к двери. С силой ударила носком замшевых сапожек — те со скрипом отворились, и, не оборачиваясь, она вышла, резко захлопнув их за собой уже каблуком.       Быстрым шагом она прошла по знакомым коридорам, не встречая никого на пути, и вскоре добралась до своей гримёрки. Чанхо стоял у её тумбы, немигающим взглядом смотря на вазу с цветами. Они всё ещё были яркими, свежими — будто только что срезаны.       — Они… — начал было мужчина, но Шиён опередила, прервав:       — От Чонгука, — сразу, без лишних прелюдий.       — …красивые, — закончил мужчина и замолчал, услышав её слова. Лицо его оставалось спокойным, почти равнодушным, но Шиён знала: ему не всё равно. Он подошёл к окну, за которым впервые за долгое время светило солнце. Холодное, безучастное — как будто чужое.       — Как и обещала, — заговорила она снова, — говорю тебе первой: между мной и Чонгуком… особые отношения, — Шиён на мгновение прикрыла глаза, вспоминая разговор с Чонгуком, в котором она говорила, что эти чувства — не для них.       Судьба — та ещё злодейка. Чем сильнее ты чему-то противишься, тем крепче это что-то за тебя цепляется.       Несмотря на то, что Шиён в большинстве случаев было плевать на чужое мнение — она всегда принимала решения, полагаясь только на себя, — сейчас она внутренне затаила дыхание. Мнение Чанхо было исключением. Оно имело вес. И если он отвергнет её выбор — пусть это и не повлияет на её решимость и отказываться от Чонгука она не собиралась — это будет больно. Пусть она и не покажет.       — Я надеюсь, он не предаст твоего доверия, — спустя пару минут напряжённого молчания тихо произнёс Чанхо. Его голос звучал необычайно серьёзно — без упрёка, но с оттенком заботы. Эти слова прозвучали как благословение. Она мягко улыбнулась, и напряжение, копившееся внутри, словно начало рассеиваться.       — Знаешь… — начала Шиён, но запнулась. — Я ведь старший ребёнок в семье, — заговорила она чуть тише, почти шёпотом, — и чувство ответственности стало моей тенью с самого детства. Мне всегда нужно было быть сильной, разумной, взрослой, — она на мгновение замолчала, словно подбирая нужные слова. — Но благодаря тебе… — продолжила Шиён, переводя на него тёплый взгляд, — я впервые за долгое время почувствовала, каково это — расслабиться. Позволить себе быть просто человеком. Просто младшей сестрой, за которой можно приглядеть, которую можно утешить. Ты всегда делаешь это ненавязчиво, из-за чего я на этом часто не акцентирую на этом внимания, — Шиён шагнула ближе и обняла Чанхо, вложив в этот жест искреннюю благодарность. Он растерянно застыл, а затем с осторожной нежностью обнял её в ответ, будто боялся спугнуть этот момент.       — А я, знаешь ли… — Чанхо тихо усмехнулся, отвёл взгляд в сторону, будто вспоминая что-то далёкое. — Единственный ребёнок. Всё внимание, вся забота — всегда были только моими. Мне не с кем было делиться ни игрушками, ни чувствами, ни обязанностями. И, наверное, я привык жить, думая лишь о себе, — он на мгновение замолчал, медленно возвращая взгляд к отстранившейся Шиён. — А ты научила меня смотреть дальше собственного носа. Замечать, когда кому-то плохо. Заботиться. Спасибо тебе за это. Ты стала для меня той самой младшей сестрой, которую я никогда не имел, но всегда, наверное, втайне хотел, — он усмехнулся, но в его улыбке больше не было легкомыслия — только спокойное принятие и лёгкая грусть, как будто он сам не до конца осознавал, как сильно изменился.       Шиён улыбнулась, а после заметно собралась. В её голосе вновь зазвучала привычная деловитость, но глаза всё ещё светились тёплыми эмоциями:       — О чём вы спорили с Минсу? — спокойно, но с любопытством спросила она.       — Он твёрдо уверен, что Суквон — предатель, — ответил Чанхо сдержанно, но со вновь вернувшимся напряжением. — Приводил разные доводы, обвинял его в поджоге нашего склада неделю назад и прочем. Но забыл, что Суквон был под следствием почти целый день, а не три часа, как ты. Данные спутаны. Но мне, как минимум, ясно одно: Суквон просто не мог устроить именно тот поджог, который ему приписывает Минсу.       — Ты сказал ему об этом несоответствии? — спросила Шиён, внимательно глядя на Чанхо.       — Нет, — задумчиво ответил он. Шиён кивнула, довольная его осторожностью и дальновидностью.       — У меня есть подозрения, кто настоящий предатель, — хмуро произнесла она. — Однако пока нужно просто понаблюдать. Для начала нам нужно дождаться, как пройдёт устранение инспектора, — Чанхо пронзительно посмотрел на неё и кивнул.       — Я надеюсь, мы ошибаемся, — быстро прочитав её мысли, сказал тот.       — Я тоже, Чанхо. Я тоже, — выдохнула девушка, облизав губы. — Но я хотела поговорить с тобой ещё кое о чём, — закусывая щёки, проговорила Шиён. — Как ты знаешь, пока я была в камере, помимо лейтенанта Чо, ко мне ещё зашёл и Чон Хосок, который вытащил меня оттуда. Так вот, он точит зуб на военного министра Пака. По его словам, тот тесно связан с теневыми операциями в порту Каннама. Контроль там усилился не просто так. Понимаешь? Всё указывает на то, что через порт проходят партии наркотиков и Пак лично курирует эти поставки. Нам нужно устранить его вместе со всеми и устранить все нелегальные поставки, — Чанхо в ответ задумчиво прищурился.       — Хосоку можно доверять? — он не мог этого не спросить.       — Лучший способ узнать, можете ли вы доверять кому-то — это довериться ему, — сказала та, дёрнув бровью. Чанхо в ответ просто кивнул.       В дверь внезапно постучали, прерывая их напряжённые взгляды и мысли. Шиён, быстро переместившись по комнате, распахнула дверь и увидела Суквона. Мальчишка несмело улыбался, держа в руках тарелку с только что испечённым печеньем, аромат которого тут же стал наполнять комнату и будил аппетит.       — Простите, что помешал, — сказал он тихо. — Я помогал Ёне печь печенье. Хотите?       Шиён подошла ближе и заглянула в глубокую тарелку. Там лежало её любимое — шоколадное печенье. С детства её именно таким угощала тётушка Ли. С улыбкой Шиён подняла руку и слегка потрепала удивлённого застигнутого врасплох Суквона по голове. В нём она видела отголоски самой себя — ту невинную и любознательную душу, которой была, казалось бы, совсем недавно. Прошло чуть больше года. Это много или мало? Шиён не знала ответа.       — Будем, — мягко кивнула она, приглашая мальчишку присесть и разделить с ними этот тихий момент.       — Чанхо, ты уже придумал занятие для Суквона? — невзначай спросила Шиён. — Он тут от скуки мается. Вот даже на кухню забрёл, — усмехнулась Шин, видя, как Суквон собирался возразить, что ему всё нравится, но замолчал, так как в диалог вступил его наставник.       — Есть кое-что на уме, — хмыкнул тот, сразу же видя заинтересованный и любопытствующий взгляд мальчишки.       Шиён едва заметно улыбнулась краешком губ и подцепила печенье пальцами, погружаясь в тёплую волну ностальгии — по дням, когда она пела просто ради удовольствия, слушала похвалу тётушки Ли, после кушала это печенье с чаем и выходила на крыльцо, чтобы поболтать с Хосоком. Пусть потом и приходилось возвращаться домой и выслушивать ругань родителей, она всё равно ни о чём не жалела и повторяла подобный распорядок дня снова и снова. Как бы ей хотелось вернуться в то время.       Осознавать силу своего пения было лестно, даже полезно… но когда эта сила становится твоей клеткой — теряется и удовольствие, и сам смысл. Шиён была узником без решёток.       Но долг не отпускал. Ни перед погибшим младшим братом, ни перед своим народом, ни перед самой собой.       Никто из подрастающей молодёжи не должен быть ощущать то же самое. Это нечестно и несправедливо.       Шиён прикрыла глаза. Ответственность стала её якорем.       И якорем, и крестом.

* * *

      Машина мягко урчала, скользя по прибрежному шоссе. Пахло влажным асфальтом, водорослями и особенно свободой. Сквозь открытое окно роскошного блестяще-чёрного «Паккард Туэлв» в салон проникал свежий, солоноватый воздух — дыхание Пусанского моря, к которому Шиён с Чонгуком неумолимо приближались после почти пяти часов пути.       Шиён сидела на пассажирском сиденье, облокотившись согнутой рукой об открытое окно машины и подперев кулаком щёку. Её волосы были заплетены в два аккуратных колоска, и выбившиеся у лица пряди трепетали в ветерке, вплетаясь в ритм дороги. Поток прохладного воздуха касался её щёк, играл с краем воротника пальто, приносил запахи моря, соли.       Она сжала в руках один из дневников Чонгука — тот самый, что он доверил ей ранее без лишних объяснений, будто это было между ними уже решено. Бумага хранила остаточное тепло его пальцев, а строки — его мысли. Она читала, но то и дело поднимала глаза.       Чонгук сидел за рулём сосредоточенно, с прямой спиной и уверенным напряжением в руках. Его профиль, вырезанный светом из окна, казался почти скульптурным: поджатые губы, чётко очерченные скулы, прямая линия носа. Из-под тёмных рукавов рубашки и пиджака проступали вены, тянувшиеся к самым костяшкам пальцев — жилистые, говорящие о силе и выносливости, не выставляемой напоказ, но живущей в нём постоянно.       Порой она не могла удержаться — комментировала строки, что задели её особенно сильно, или с улыбкой поддевала его сдержанную серьёзность каким-нибудь лёгким замечанием. И тогда он отвечал — не сразу, неторопливо, будто обдумывая каждое слово. Он говорил, как думал: ясно, просто, но глубоко. И слушал так, как умеют немногие — не чтобы опровергнуть, а чтобы понять.       Шиён поражало это. Не только его умение держаться молча и спокойно, не только сила, скрытая в движениях, — а способность быть внимательным. У неё, к собственному удивлению, это вызывало желание говорить ещё больше, делиться, будто ей наконец-то позволили по-настоящему звучать вслух.       И с каждым очередным неторопливым ответом Чонгука Шиён всё яснее понимала: они на самом деле очень похожи — в том, как носят в себе тишину, как избегают лишних слов, как умеют чувствовать остро, но молчать об этом. И в то же время — слишком разные. Он — выточенный из стали, сдержанный, как набат перед бурей. Она — пламя, спрятанное под пеплом, горящее тихо, но ярко.       Их взгляды на мир, их реакции, даже страхи — словно отражения друг друга в кривом зеркале. И, возможно, именно эта смесь сходства и различий делала их диалоги такими живыми, а молчание между ними — таким насыщенным.       Шиён всё больше чувствовала, что между ними натянута тонкая нить. Не верёвка, не цепь, а именно нить. Незаметная, но крепкая.       — Сколько бы я ни думал,       Сколько бы я ни гадал —       Всё это беспроигрышно…       Или просто — один из начал?       Чувствуешь, как я дышу?       Слышишь, когда о тебе говорю?       Как каждой клеточкой тела…       Люблю.       Услышу ли я когда-нибудь «да»?       Хватит ли смелости — тебе признаться?       Помни, моё тело — всегда       Будет жилетом от пуль, насмешек и слов грязи.       Тепло от объятий, сотни мыслей, несчётные взгляды —       В сердце всё глубже…       Без следа не проходят,       Ты чувствуешь это?       Скажи, что ты рада…       Хотя нет, твой взгляд куда глубже.       Не надо.       Шиён прочитала вслух одно из последних стихотворений, написанных Чонгуком. Голос её звучал мягко, сдержанно, будто она боялась потревожить чувства, вложенные в строки. Мужчина слабо улыбнулся, ничуть не стесняясь подобной искренности, а Шиён задержала дыхание, ведь.…       Быть любимой творческой душой — это быть не просто человеком. Это цвет, звук, образ, тень, из которых потом рождаются целые миры. Ты можешь уйти, исчезнуть, забыть. Но если тебя любил тот, кто творит — ты уже в его вечности. В каждом слове, в каждом мазке, в каждом кадре.       Это самое что ни на есть настоящее бессмертие.       — Мы приехали, — наконец произнёс Чонгук спустя несколько минут молчания, наполненного мыслями от прочитанного. Его голос мягко, но уверенно прервал тишину, и Шиён, словно проснувшись, медленно закрыла дневник, аккуратно убрала его в бардачок и осторожно выглянула в окно. Они стояли на обочине узкой трассы, а в сотне метров перед ними раскинулось море и незнакомый ей пирс.       — Никогда не видела этого пирса, — удивлённо выдохнула девушка.       — Это потому, что он не является известным, — ответил Чонгук тихо, с лёгкой улыбкой на губах. — Хотел показать тебе именно его. Здесь прошло моё детство. Дом моей семьи находится совсем недалеко, и когда-то я часто приходил сюда, чтобы забыться среди звуков прибоя и ветра. Пока дедушка был жив, мы вместе отправлялись на рыбалку, а когда его не стало, я продолжал приходить сюда один — чтобы побыть наедине с мыслями, — с улыбкой отозвался Чонгук.       — У меня никогда не было такого места… — на выдохе призналась Шиён, а потом чуть улыбнулась, будто самой себе. — Но, наверное, если бы было — я бы тоже выбрала нечто подобное.       — Тогда пусть это место станет и твоим тоже, — мягко сказал он. — Если захочешь. Я не против делить с тобой его тишину, — и, словно в подтверждение своим словам, кивнул.       — Правда? — Шиён чуть приподняла брови, с удивлением глядя на него.       — Правда, — легко подтвердил мужчина. Она улыбнулась чуть неуверенно, но взгляд её уже светился.       — Тогда пойдём? Хочу увидеть его по-настоящему.       Она вышла из машины и осторожно нагнулась, чтобы аккуратно расстегнуть сапожки, снимая их и следом носки, оставшись босой. Ровно сложив обувь у переднего колеса, она придержала руками лёгкое пальто-накидку, накинутое поверх блузки и длинной юбки, и не спеша пошла вперёд, ощущая взгляд мужчины, который, тоже разувшись, следовал за ней.       Прохладный золотистый песок, мерцающий, словно драгоценные камешки, мягко принял её босые ноги. Он был влажным от недавнего прилива и хранил в себе дыхание уходящей осени — лёгкую, терпкую свежесть, что пробирала до костей, но не отталкивала, а наоборот, завораживала своей чистотой. Песчинки приятно кололись под стопами, лаская кожу, словно напоминая, что даже в холоде может быть нежность. Каждый её шаг оставлял тонкий, быстро стирающийся след, и ветер тут же рассыпал его, будто тайну.       Шиён замедлилась, позволив себе почувствовать момент — этот зыбкий контакт с землёй, с природой, с собой. Всё внутри неожиданно успокоилось. Даже холод под ногами казался не враждебным, а истинно ласковым.       Вблизи пирс оказался ещё меньшим, чем издалека — старенькая, хрупкая конструкция, которую, казалось, держали вместе только соль, ветер и воспоминания людей. Деревянные доски местами потемнели от времени и влаги, кое-где были треснуты или проваливались, обнажая ржавые гвозди и пустоты между балками. Перила отсутствовали вовсе, и всё строение казалось слишком ненадёжным, чтобы доверять ему себя целиком. И всё же оно упрямо продолжало стоять, уходя тонкой линией в сторону моря.       Шиён бесстрашно ступила на первую доску — та удивительно молча приняла её вес, не выдав ни единого скрипа. Ощутив под ногами хрупкую, но пока ещё устойчивую опору, она сделала следующий шаг — уже куда увереннее, словно проверяя границы возможного.       — Осторожно, — предостерёг Чонгук, и в его голосе прозвучала лёгкая тревога. — Этому пирсу больше лет, чем мне, — Шиён хмыкнула и обернулась через плечо. В её глазах вспыхнуло внезапное, почти детское озорство.       — Такой же старый? — спросила она с самым серьёзным видом, хотя губы предательски дрогнули, выдав сдерживаемый смех. Особенно когда она заметила, как Чонгук прищурился, изображая обиженное возмущение.       — Очень смешно, — протянул он, но по тому, как едва заметно дёрнулись уголки его губ, было понятно — он с трудом удерживается, чтобы не рассмеяться вместе с ней. — Я старше тебя всего на четыре года, — не дожидаясь дальнейших замечаний, Шиён решительно шагнула дальше. Чонгук напрягся всем телом. — Шиён, — в его голосе на миг проскользнула жёсткая нотка. — Серьёзно? — выдохнул он, когда она даже не обернулась.       — Жить вообще опасно, — отозвалась она, играючи. — Но ты не предупреждал, что тут смертельная зона, — дойдя до бокового края, Шиён на мгновение остановилась.       — Ну, я думал, ты хотя бы подождёшь проводника, — с усмешкой произнёс Чонгук, ступая на пирс и осторожно следуя за ней. Шиён, раскинув руки в стороны, шла, балансируя, словно по канату — легко и бесстрашно — к самому краю.       Под пирсом раскинулась густая, тёмно-синяя вода — плотная и глубокая. Рассмотреть дно было невозможно. Поверхность дрожала мелкой рябью, мерцая, как потускневшее стекло, в котором отражалось небо. Маленькие волны то и дело перекатывались под досками, создавая ощущение, будто море, дышит — размеренно, ровно, древне. Шиён замерла, зачарованно глядя вниз, словно вода звала её ближе, обещая унести с собой всё, что жгло изнутри.       — Если я упаду, ты меня спасёшь? — бросила она через плечо, озорно глянув на него.       — Смотря, насколько глубоко ты решишь провалиться, — фыркнул Чонгук, но губы предательски дрогнули, выдавая улыбку.       — Отлично… — протянула Шиён, театрально кивая. — Очень вдохновляюще. Вижу, в тебе полно рыцарства.       — Оно просыпается, когда кто-то из нас идёт ко дну.       Они рассмеялись — легко, свободно, по-настоящему. И в этом смехе было что-то очищающее, будто море смывало с них накопившийся за месяцы груз. Ветер трепал волосы, старый пирс поскрипывал под ногами, но всё вокруг вдруг казалось удивительно живым.       — Признайся, в детстве ты стоял здесь и притворялся, что можешь улететь? — спросила она, не оборачиваясь.       — Нет, — усмехнулся Чонгук, подходя ближе. — Я тогда мечтал, что смастерю корабль, поплыву вглубь и стану пиратом, — Шиён рассмеялась и повернулась, чтобы бросить ему очередную колкость:       — Да ты…       …но не успела.       Вдруг под её ногой предательски хрустнула доска. Шиён не успела даже вскрикнуть — лишь резко вскинула руки, потеряв равновесие. Всё произошло слишком быстро: её тело резко качнуло, одна нога соскользнула, и в следующее мгновение она исчезла в воде с глухим всплеском. Вода, казалось, на миг замерла — и тут же начала завихриться, затягивая, словно под действием невидимого течения.       — Шиён! — выкрикнул Чонгук и рванул к краю, сразу же прыгая в воду за ней.       Холодная, почти ледяная вода тут же обожгла тело, сдавив грудную клетку, но Чонгук не обратил на это внимания. Он с силой оттолкнулся от досок, ныряя вглубь, и, распахнув глаза, огляделся. Хотя глубина здесь и не была большой, Шиён уносило довольно сильным подводным течением — её тонкое тело дрожало в воде, словно водоросль, втянутая в движение стихии. Она была в сознании, но было видно, что воздуха не хватает — не успела от внезапности падения и глотка вдохнуть.       Противясь сопротивлению моря, Чонгук рванул вперёд, распарывая толщу воды руками. Он достиг её довольно быстро, охватив за талию и подтянув к себе. Мужчина резко рванул вверх. Вода сопротивлялась, тянула вниз, будто не хотела отпускать, но спустя мгновение они вынырнули на поверхность, жадно хватая ртом воздух.       Чонгук держал её крепко, чувствуя, как её ногти впиваются ему в плечо. Шиён, плохо плавающая, вцепилась в него со всей силы, дрожа от холода. Одежда намокла и стала тяжёлой, словно свинцовой, мешая плыть, но он не позволял себе замедляться. Вода с каждым движением выматывала, но берег был близко.       Они с трудом добрались до пирса, хватаясь за торчащие балки. Подтянув друг друга, срывая дыхание, вскарабкались на прибрежный песок и тут же рухнули, раскинувшись рядом. Мокрый песок прилипал к коже и одежде, солёная вода стекала по лицу. Они тяжело дышали, молчали, чувствуя, как холод проникает под кожу, но вместо страха или истерики вдруг пришло что-то другое — какое-то дикое, освобождающее чувство.       Шиён облизала пересохшие, солёные губы, повернула голову к Чонгуку. Он тоже смотрел на неё — мокрый, промёрзший до костей, с прилипшими к лицу чёрными прядями.       И вдруг они оба рассмеялись.       Сначала тихо, почти с недоверием. Потом громче, от полноты ощущений, от жизни, от того, что они дышат. Смех захлестнул их, как волна, смывая остатки страха. Смех — необъяснимый, абсурдный, искренний, будто единственная реакция, которую могла подарить реальность после того, как она чуть не утонула.       — Спасибо, — успокоившись, прошептала Шиён.       — Тебе всегда нужен риск, или это просто судьба к тебе так благосклонна? — спросил Чонгук, всматриваясь в её мокрое лицо с лёгкой улыбкой. Шиён чуть улыбнулась, словно размышляя вслух:       — Скорее, я сама всегда выбираю риск. А судьба… ну, лишь изредка благоволит мне, — усмехнулась Шиён, облизала пересохшие губы, будто собираясь с мыслями, и вдруг, прищурившись, добавила: — Знаешь, у тебя всё-таки есть шанс связать свою жизнь с водой. Пиратом, может, ты и не стал… но тритоном — вполне, — Чонгук приподнял бровь:       — Даже не знаю, какую мысль озвучить первой, — слегка недоуменно сказал Чонгук. — Это был комплимент… или тонкая насмешка? — Шиён чуть склонила голову, её голос стал мягче:       — А ты как думаешь? Сильный, смелый, отлично плаваешь… и умеешь появляться именно в тот момент, когда нужен больше всего, — он не сразу ответил, но его взгляд стал глубже, серьёзнее. Как будто в этих словах он услышал больше, чем просто игру.       — Опасно так говорить, — сказал он тихо. — Могу привыкнуть.       — Может, в этом и был смысл, — едва слышно отозвалась Шиён. На мгновение между ними повисла тишина — не неловкая, а полная чего-то нового.       — Пора идти, пока совсем не замёрзли, — сказал Чонгук, резко поднявшись на ноги и не отводя взгляда от дрожащей Шиён. — Недалеко есть рыбацкий домик моего дедушки, там можно согреться, — он протянул ей руку, и она мгновенно ухватилась за неё, словно за спасательный круг. Чонгук осторожно, но решительно дёрнул её вверх, мгновенно подхватив в объятья.       Чонгук не удержался. Его взгляд слегка потемнел, и, чуть наклонившись, он мягко коснулся губ Шиён своими. Этот поцелуй был тихим и нежным — словно обещанием, что он здесь и сейчас, рядом, несмотря ни на что. Шиён почувствовала, как всё вокруг будто замерло, оставив только их дыхание и бьющиеся сердца.       Спустя мгновение они отстранились, взяли обувь, оставленную у машины, и направились вперёд. Пляж был пустынен, и они неторопливо шли по песку, ощущая, как он липнет к их мокрым ногам.       Уже через пять минут ходьбы перед взором Шиён возник тот самый рыбацкий домик — приземистый, выцветший от солнца и соли. Доски фасада потемнели от времени, местами растрескались, а крыша была покрыта неровными, местами побитыми черепицами. На двери висело массивное металлическое кольцо вместо ручки — потемневшее от времени, но всё ещё крепкое. Чонгук подошёл ближе, молча наклонился, приподнял плетёный коврик у порога и достал оттуда ключ.       — Весьма оригинально, — заметила Шиён с лёгкой, почти ленивой усмешкой. В её голосе прозвучала насмешка, но без колкости — скорее, тихое удивление и ирония. Мужчина коротко хмыкнул, не глядя на неё, вставил ключ в замок и повернул. Дверь с глухим щелчком поддалась.       — Проходи, — сказал он и, открыв дверь, жестом пропустил её вперёд.       Внутри пахло древесиной, угольным дымом и морской солью. У дальней стены стояла старая печь — закопчённая, но, судя по всему, ещё рабочая. Рядом с ней находились два массивных деревянных ящика: в одном аккуратно свёрнутые рыбацкие сети, уложенные с такой тщательностью, словно их собирались использовать на заре следующего дня; во втором — всякая всячина. Над сундуками, под самым потолком, висели связки сушёной рыбы.       В углу помещался низкий, обшарпанный от времени столик с потёртыми краями и несколькими царапинами, словно кто-то когда-то резал на нём хлеб или точил крючки. Возле него — маленькая кровать, заправленная просто, но аккуратно: одна подушка, тёплое одеяло и мягкий вязаный плед, сложенный у изножья.       Свет, пробивающийся сквозь крошечное окно у двери, ложился на грубые доски пола полосами, делая помещение ещё более тесным, но не угрюмым. Керосиновая лампа висела на гвозде у стены, рядом с кривым зеркальцем и грубо сработанным крюком для одежды.       Домик был крошечным, но в нём удивительным образом ощущалась тишина — такая, что не давила, а обволакивала. Шиён провела пальцами по деревянной стене, словно желая убедиться, что всё это — настоящее. Здесь не было ни паутины, ни слоя пыли — словно кто-то всё ещё присматривал за этим местом.       — Кто-то ухаживает за домиком? Ты же живёшь в Сеуле, — осторожно спросила Шиён. Чонгук вошёл в дом и, не мешкая, подошёл к печи, чтобы быстро растопить её поленьями, лежавшими поблизости, но при этом поддержал разговор, который в какой-то мере был направлен на то, чтобы узнать его поближе.       — Моим родителям после смерти дедушки и бабушки пришлось отказаться от опасной работы, чтобы заботиться обо мне и брате. Мне было тринадцать, брату — пятнадцать, — он на мгновение замолчал, будто пытаясь собрать мысли в кучу. — Но им этого не простили… После попытки их проучить отец потерял слух, а мама никогда не сможет передвигаться без трости, — он глубоко вздохнул. — Но, несмотря на всё, они всё ещё живут в нашем доме и продолжают присматривать за этим рыбацким домиком. Отец иногда приходит сюда порыбачить, — Шиён слегка нахмурилась, стараясь не показывать волнения, и тихо спросила:       — Ты с ними общаешься?       Чонгук, дождавшись, пока огонь в печи разгорится, поднял взгляд. В его глазах мелькнуло что-то сложное — смесь сожаления и принятия.       — Не то чтобы… — протянул он задумчиво. — Когда они вернулись в мою жизнь, я уже перестал быть ребёнком. Тот период, когда мне были нужны их забота и внимание, уже прошёл. С тех пор наши отношения всегда оставались немного отстранёнными… иногда даже холодными, — Шиён молча кивнула, почувствовав в его словах нечто большее, чем просто рассказ. Он говорил спокойно, но в голосе всё равно звучала тяжесть.       — Мне жаль, что так вышло, — поджала губы Шиён.       В отношениях с родителями она не могла давать советы — сама не имела поводов для гордости. Но всё же ей было искренне жаль, что, несмотря на любовь родителей Чонгука к нему и его брату, обстоятельства не позволяли им быть рядом. Это было не в их власти. Тут мало что можно было исправить.       Чонгук благодарно улыбнулся и перевёл разговор на другую тему — возвращаться к этому больше не имело смысла.       — Нашу одежду нужно высушить, но поскольку запасной у нас нет, это значит, что нам надо…       — …раздеться, — спокойно закончила за него Шиён, бросив на него короткий, бесстрастный взгляд — казалось, подобный расклад её ничуть не волновал.       — Здесь есть одеяло и плед, в которые можно завернуться, — предложил Чонгук и, не дожидаясь ответа, начал рыться в одном из сундуков. — А ещё где-то должны лежать игральные кости… чтобы не скучать, — добавил он тише, будто извиняясь за всю эту странную ситуацию. Девушка прищурилась.       — Мне кажется, или ты переживаешь из‑за этого? — не удержалась Шиён от вопроса.       Она, не раздумывая, сбросила влажную одежду, оставшись в облегающем чёрном атласном комбидресе. Он почти высох, ласкаясь к телу мягким, тёплым шёлком. Девушка укуталась в тяжёлый шерстяной плед — с запахом дерева и линолина — и тихо опустилась на край кровати, наблюдая за тем, как Чонгук копается в старом ящике.       — Это я предложил сюда приехать, чтобы хоть немного отдохнуть от тяжёлых и опасных будней, развеяться на свежем воздухе, вдалеке от людей и ответственности. А в итоге мы всё равно заперты в четырёх стенах, — хмыкнул он, оборачиваясь с парой костей в руках. Его взгляд скользнул по расслабленно сидящей Шиён, завёрнутой в плед. Она даже натянула носки на босые стопы, чему Чонгук мысленно умилился.       — Может, это прозвучит не слишком убедительно, но мне всё нравится, — весело усмехнулась она, поворачиваясь к окну, давая Чонгуку возможность раздеться. Тот молча снял одежду, оставаясь в одних боксерах, так же завернулся в одеяло, чтобы не сильно смущать Шиён, и, спустя минуту после того как развесил их вещи на двух стульях около печи, опустился рядом, оставляя между ними небольшое расстояние. В доме с каждой минутой становилось теплее.       — Как будем играть? — спросила Шиён, кивнув на кубики, теперь лежащие между ними. Она слабо разбиралась в подобных забавах — в кабаре по особым дням, бывало, устраивали игры, но тогда она предпочитала оставаться в гримёрке, не спускаясь в зал.       — Придумываем правила на ходу, — отозвался Чонгук, не отводя взгляда от кубиков. — Белый кубик — задание. Чёрный — вопрос. Шестёрка — самый сложный вариант. Один — самый простой, — он игриво подмигнул, словно предлагал нечто большее, чем просто игру.       — И что, если, скажем, я не захочу ответить или выполнить заданное? — Шиён склонила голову, подтягивая спадающий с плеч плед выше.       — Ты же любишь риск, разве нет? — усмехнулся Чонгук, заставляя Шиён с улыбкой закатить глаза. Ей стало даже немного любопытно — ощущение лёгкой опасности в этих правилах было странно приятным. Она взяла кости, подбросила их на плоскую поверхность между ними. Белый кубик показал три, чёрный — четыре. — Ладно, — протянул Чонгук, на мгновенье задумываясь. — Вопрос: какой твой самый неожиданный талант, о котором я ещё не знаю? Задание: скажи, какая запись из моего дневника тебе запомнились больше всего, — Шиён улыбнулась, прежде чем ответить:       — Самый неожиданный талант?.. Я знаю жестовый язык, — хмыкнула Шиён, заметив, как мужчина удивлённо приподнял брови. — Спустя два месяца моего пребывания на фронте в нашу роту прибыл новичок. Он был слабослышащим, но командование это, похоже, нисколько не смутило. Чтобы как-то общаться с ним и при этом не подвергать себя ещё большей опасности, пришлось научиться понимать его, — Шиён взглянула в огонь. — А насчёт записи… Наверное, это будет фраза: «Смысл нашей жизни, оказывается, был в объятиях дорогих нам людей, спокойном сне, утреннем кофе и чистом небе. Мы так долго искали смысл, а он был таким очевидным». Ведь… когда я попала на фронт, — добавила она после паузы, — и увидела, что там происходит, то поняла, насколько была глупа. Я не ценила то, что имела. Принимала это за должное, тогда как это было настоящим благословением, — повисла тишина. Лишь потрескивание дров нарушало её.       — С такими же мыслями писал это, — признался Чонгук.       — Твоя очередь. Бросай, — вернув лёгкий настрой, с лёгкой полуулыбкой сказала она, пододвигая к нему кубики и тонко приподняв бровь. Чонгуку выпали: белый — один, чёрный — шесть. — Вопрос: как ты думаешь, что я замечаю первым, когда смотрю на тебя? Задание: выбери предмет в доме, который напоминает меня, и объясни, почему, — Чонгук в ответ коротко улыбнулся.       — Я думаю, что первым делом ты обращаешь внимание на глаза, — не раздумывая сказал он. Затем оглядел комнату, и взгляд остановился на ноже, оставленном на столе. Шиён проследила за его глазами и хмыкнула. — Да, — усмехнулся Чонгук, чуть приподняв бровь. — Нож. Потому что ты опасна. Ни одно твоё слово не проходит мимо. Ни одно движение не остаётся незамеченным. Без тебя — как без оружия. А с тобой… то ли под защитой, то ли под прицелом.       — Обычно, когда люди чувствуют, что кто-то может их ранить, — отступают. А ты всё ближе, — проговорила Шиён, бросая кубики. Белый — шесть, а чёрный — пять. Чонгук задумался.       — Задание: придумай для нас кодовое слово. Пусть оно будет не просто условным сигналом, а своего рода символом — изящным, сильным и скрытым от постороннего взгляда. Пусть оно даёт нам надежду. А теперь вопрос. За всё время, начиная с нашего знакомства, какое осознание стало для тебя самым сильным, самым неожиданным? Что по-настоящему поразило тебя в этом диалоге?       — Это сложно… — протянула Шиён, кусая губы. Прошла минута, прежде чем глаза девушки загорелись пришедшими в голову мыслями. — Иохейра — кодовое слово.       Оно подчёркивает связь с независимостью, охотой, Луной, хладной красотой, смертельной силой, защитой и чистотой.       Та, что держит стрелу богини.       — Это, — Чонгук прищурился, пытаясь припомнить, где слышал это слово, — в честь богини Артемиды? — Шиён кивнула. — Символически, — сказал он с одобрением, и это вызвало у неё лёгкую улыбку. Шиён глубоко вдохнула, как перед прыжком в холодную воду, и продолжила:       — А насчёт осознания… Знаешь… Несмотря на всё, что происходило в моей жизни, я всегда верила и знала: это ещё не конец, — она говорила тихо, почти шёпотом, словно боялась спугнуть момент. Её голос дрожал — не от слабости, а от того, как трудно было, наконец, сказать вслух то, что всё это время пряталось внутри. — Но конец… он ведь не всегда громкий, да? — Шиён усмехнулась краешком губ, и эта полуулыбка сразу исчезла. — Он может быть и тихим. Таким же случайным, как моё падение в воду сегодня. Кто знает — может, завтра меня не станет, — Чонгук смотрел на неё внимательно. Он не перебивал, как и в девяносто процентов случаев — только смотрел, нахмурив брови. Его пальцы чуть напряглись, будто хотел что-то сказать, но не решался — он чувствовал, что это важно, и не смел, разрушить поток. — И тогда… моим единственным сожалением было бы то, что я не позволила ни тебе, ни себе прожить данный нам отрезок времени по-настоящему, — слова повисли в воздухе, оседая между ними, как пепел. Шиён сжала ладони, будто хотела удержать расползающееся ощущение себя. — Обстоятельства нашей жизни продиктованы историей, которую запечатлеют в книгах. Мы вечно кому-то обязаны. Долг, месть, ответственность… всё это тянет нас вниз. Но кто-нибудь вообще помнит, что у нас есть долг — не перед страной или её гражданами, а собственный: быть счастливыми?.. Просто счастливыми, — слова цепляли воздух, оседали между ними. Она стиснула пальцы, как будто хотела сдержать себя. Потом снова посмотрела на него — прямо, открыто. — Но, несмотря на всё это, я не могу себе позволить выбрать себя.       Чонгук недолго молчал. Потом он чуть выдохнул и сказал низко, хрипло:       — Ты даже не представляешь, как я хотел бы убедить тебя: «выбирай себя», — он не отводил взгляда. — Хотел бы… но не буду. Потому что понимаю. Потому что ты — такая. Потому что ты всё время идёшь вперёд, — он сжал челюсть, едва заметно. — И я… никогда не попрошу тебя свернуть. Никогда. Это было бы предательством по отношению к тебе, — Шиён, подняв глаза, замерла, и только губы её чуть дрогнули. И в её очах плескалось столько всего: страх, благодарность, вина, нежность.       Лицо Чонгука оставалось спокойным, но в глазах читалась целая буря. Он видел, как она дрожит — не от холода, а от хрупкости произнесённого откровения. Он просто протянул к ней руки, притянул к себе в объятья — нежно, бережно, но с уверенностью человека, который наконец снял с себя все оковы.       Шиён уткнулась подбородком в его плечо, крепко сжимая мужчину в ответ своими руками. Она прикрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она не помнит, когда ей в последний раз было так хорошо и спокойно на душе. Спустя пару долгих минут она отстранилась и глянула на него из-под пышных ресниц. В его мерцающих чёрных зрачках глазах она видела своё отражение.       Чонгук, бросив взгляд на её приоткрытые раскрасневшиеся губы, наклонился и в очередной раз поцеловал. Шиён не колебалась ни секунды. Она ответила так, будто ждала этого всё своё сознательное существование. С самого начала поцелуй отличался от всех прежних, которые были у них — он был тягучим, глубоким, влажным и настойчивым, но при этом не утратил той тонкой, трепещущей нежности, что пылала между ними.       В нём ощущалась горячая настойчивость Чонгука, его потребность чувствовать, прикасаться, вбирать в себя её сбивчивое дыхание. Он целовал её так, будто хотел стереть всю боль, все сомнения, все «до этого» — чтобы осталось только «сейчас».       Шиён вздохнула в его губы, её руки поднялись и обвили его шею, притягивая ближе. Плед на её плечах бесшумно соскользнул вниз, касаясь, постели, за ним упало и одеяло с его спины, стоило Чонгуку сомкнуть ладони на её талии. Его пальцы прошлись по атласу её белья, которые мгновенно нагрелось от его горячих ладоней. Внутри неё разливался жар — не только от прикосновений, но от осознания, что каждый их жест сейчас честен, не скрыт, не игра.       С его помощью Шиён мягко откинулась назад, ложась на кровать. Матрас чуть прогнулся под её телом, а Чонгук навис над ней — не доминируя, а ограждая, как укрытие от внешнего мира. Её пальцы скользнули по его крепкой груди. Шиён слышала, как гулко бьётся его сердце — прямо под её ладонью. Этот ритм, неровный, живой, будто повторял её собственный, сливаясь в один пульс.       Следом провела по обнажённым плечам, исследуя каждую линию, каждый напряжённый мускул. Чонгук замер, зависнув над ней, и вгляделся в её лицо. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза изучали её с трепетом и благоговением. Он искал знак. Искал границу.       — Ты уверена? — спросил Чонгук, пройдясь тыльной стороной пальцев по её щеке.       — Уверена, — прошептала она, глядя прямо в его глаза. И в этом взгляде было больше, чем согласие — там была открытость, приглашение, и полное, безусловное принятие. Она снова потянулась к нему, и их губы встретились во второй раз с отчаянным нетерпением.       Поцелуй разрастался, становясь всё настойчивее, всё глубже. Теперь здесь говорила страсть, сдерживаемая слишком долго. Кто-то, возможно, счёл бы их вольность преждевременной, осудил бы за такую стремительность. Но они — нет. Они знали: время не ждёт. Оно уносит самое дорогое, не спрашивая и не оглядываясь.       Так зачем же отказывать себе в том, чего отчаянно желает душа?       В этой близости не было ничего поспешного или неправильного. Наоборот — это было естественным продолжением того, что давно пустило корни между ними: доверия, взаимного понимания, уважения. Они не нуждались в чьём-то разрешении и одобрении — только друг в друге.       Чонгук скользнул ладонями к её плечам. Под его руками — чёрный полупрозрачный комбидресс, тонкий, как паутина, натянутый на её теле идеально. Он медлил. Дышал тяжело. Внутреннее напряжение боролось с уважением. Он смотрел в её лицо, изучая каждую эмоцию.       — Если что-то не так… скажи, — прошептал он. — Я не спешу.       — Хорошо, — просто ответила Шиён.       Он провёл рукой по её скуле, задержался у губ, чуть дрогнув пальцами. И только после того, как Шиён утвердила взглядом — спокойно, уверенно, с теплом, — он начал аккуратно стягивать ткань. Пальцы шли медленно, с благоговением, как будто снимали доспехи, за которыми пряталась её ранимость. Материя чуть шуршала, обнажая сантиметр за сантиметром.       Шиён выгнулась навстречу, подставляя ему шею, мягкую, пульсирующую, дрожащую от ожидания. Его губы жадно приникали к её коже — ниже, к ключицам, к ложбинке между грудей, туда, где дыхание становилось уже звуком. Он ощущал, как каждый её вдох тянет его глубже в эту чувственную спираль.       Когда комбидресс оказался на уровне живота, он замер. Чонгук на миг закрыл глаза. Он не знал, как выразить то, что нахлынуло — смесь восторга и нежности. Одной рукой он коснулся её шрама на пояснице, поглаживая кончиками пальцев, а другой — на руке, отмечая сразу же побежавшие по её коже мурашки. А потом Шиён коснулась его спины в ответ. И от её прикосновения он чуть вздрогнул.       Под её ладонями была не гладкость. Его спина была покрыта шрамами, которых она уже прежде касалась. Длинные, глубокие, словно застывшие языки пламени. История, вырезанная в коже. Она повела кончиками пальцев по каждой неровности, как будто читала на ощупь ту часть его, которую никто не должен был видеть. Шиён просто приподнялась выше и поцеловала один из шрамов.       Они оба были покалечены. И оба исцеляли друг друга.       Поцелуй, которым Чонгук вновь коснулся её губ, уже не был контролируемым. Как будто каждый их поцелуй был последним, как будто через прикосновение губ они передавали друг другу всё, что словами никогда не выразить. Там пылала страсть, нежность, благодарность, боль, избавление. Он прижался к ней, и теперь пальцы сами находили застёжки, углубления, изгибы. Всё было тёплым, влажным, настоящим. Шиён, оказавшись полностью обнажённой, и не заметила, когда и Чонгук полностью разделся.       Мужчина снова оказался над ней и прижался лбом к её щеке.       — Ты сводишь меня с ума… Я боюсь быть слишком грубым…       Шиён вспомнила, как однажды услышала фразу «Мужчина, по-настоящему влюблённый, в момент первой близости становится не завоевателем, а хранителем. Даже самые смелые из них тогда боятся дотронуться резко — не потому что не знают, что делать, а потому что слишком сильно ценят ту, к кому прикасаются». Сейчас она описывала Чонгука как никогда точно.       — Просто будь собой, — слабо улыбнулась Шиён, обвивая его торс ногами для удобства.       Пусть это и был её первый раз, она, что удивительно, совсем не боялась, разве что чуть-чуть волновалась, однако останавливаться даже мысли не возникло. Шиён обхватила ладонями его голову и заставила посмотреть на себя, перед тем как снова поцеловать. Снова и снова.       В какой-то момент, когда Шиён уже ни о чём не могла думать, слишком расслабившись, то почувствовала заполняющую её тесноту, из-за которой она рвано, выдохнула прямо ему в губы. Мужчина тут же нашёл её безвольно упавшие ладони своими, сплетая пальцы, вслед за сливающимися в одно целое их телами.       Шиён закрыла глаза, чувствуя переполняющие её ощущения, когда Чонгук наконец себя отпустил, начиная двигаться в одном, пока что медленном темпе. Он не сводил глаз с лица девушки: на её висках уже собрались капли пота, её ресницы неистово дрожали, губы, которая она постоянно облизывала, сейчас распахнуты, издавая тихие вздохи и стоны.       Тягучие толчки сменились на более резкие. Шиён от неожиданности даже резко открыла глаза и попыталась ухватиться за предплечья Чонгука руками, потому что начинала скользить взад-вперед по постели. Скрип и звук ударяющейся о стену кровати на мгновенье заставил её щёки покраснеть от смущения, и этот румянец Чонгук поспешил сцеловывать губами.       Шиён выгнулась, касаясь грудью Чонгуковой, и мужчина, толкаясь в её нутро куда более нетерпеливые, коснулся мочек её уха языком, отмечая их чувствительность её громким стоном, ласкающим его слух. Шиён в отместку зарылась пальцами в его волосы, сжимая те у корней, впервые слыша в ответ хриплый низкий стон Чонгука, взывающий у неё внезапные мурашки, пробежавшие по бёдрам и рукам.       Шиён почувствовала, как от переизбытка эмоций и ощущений у неё на глаза навернулись слёзы, которые она в силах контролировать, как и дрожь её конечностей. Пальцы на её ногах поджались, а ногти на руках оставили лунки на его предплечьях вздувшихся вен.       Чонгук едва не зарычал, когда Шиён внезапно сильно неконтролируемо сжала его внутри. Он быстро покинул её тело, прежде чем закончить. Шиён, дыша через раз, почувствовала, как Чонгук сцеловывал сорвавшиеся с её глаз капельки слёз, до того как те спрячутся в её волосах. Она растянула уголки губ в ленивой улыбке и через пелену тумана посмотрела внимательному Чонгуку в глаза.       Она не знала, что это за чувство — то, что появилось в его взгляде. Но оно было новое, весомое. Она с трудом сглотнула тяжёлый ком, застрявший в горле, и вновь облизала губы, привлекая к ним внимание мужчины. Чонгук тут же склонился и поцеловал их. Медленно, тягуче, словно патока мёда. Шиён, не раздумывая, скрестила руки на его шее.       — Как ты себя чувствуешь? — оторвавшись от её покрасневших и припухших губ, спросил Чонгук. Он лёг рядом, притянул её к себе и накрыл их одеялом, сбившимся у стены. Шиён, положив голову на его плечо, устало прикрыла глаза.       — Прекрасно, — проговорила девушка, чувствуя, как Чонгук поглаживал её по голове. Сейчас она ощущала себя спокойно и расслабленно, как никогда. — Как ты думаешь, — вдруг сказала Шиён, уткнувшись носом в его плечо, — если бы мы жили в другом времени, всё было бы иначе?       — Наверное, — после недолгой паузы ответил Чонгук. — Но я не уверен, что стало бы лучше, — хмыкнул тот.       — Просто странно, как всё складывается, — пробормотала она. — Иногда кажется, будто всё это происходит не с нами, — она уткнулась носом ему в шею, вдыхая естественный запах его тела, который ей нравился, вызывая в ней неконтролируемое желание, оставить на коже уйму поцелуев. Она не отказала себе в этом желании. Не сейчас точно.       — Кто знает, может, это лучший из возможных вариантов? — прозвучал риторический вопрос. Шиён не ответила, просто кивнула, а спустя ещё пару минут она уснула. Быстрее, чем когда-либо. Чонгук провалился в сон следом за ней.

* * *

      Воздух был пронизан студёным холодом — на пороге стоял декабрь. Шиён ждала зиму с особым трепетом: она любила это время года всей душой. Каждый снегопад приносил ей радость, словно в детстве, когда сугробы казались волшебными замками. Хруст снега под ногами, сверкающие на солнце кристаллы льда, ослепительный блеск, от которого приходилось щуриться — всё это дарило ей ощущение обновления. Под веками тут же вспыхивали разноцветные пятна, словно в калейдоскопе, а сердце наполнялось тихим восторгом.       На улицах простолюдины, хоть и скромно, но искренне устраивали ярмарки: пахло свежей выпечкой, горячим глинтвейном, слышался смех — редкий, но настоящий, вызванный предвкушением приближающихся праздников. Зима вселяла в Шиён надежду. Надежду на светлое будущее, за которое она боролась — шаг за шагом. И в этот раз она была твёрдо настроена: ничто и никто не испортит эти дни ни ей, ни её людям.       Холод проникал сквозь приоткрытое окно машины, заставляя её время от времени поёживаться. Шиён глубоко вдыхала воздух, смешанный с ароматом горького кофе, который держала в руках. Чонгук купил его по дороге в Сеул — и пусть найти хоть одно открытое заведение на пустынной трассе оказалось задачей не из лёгких, он, услышав её простое «хочу», не раздумывал ни секунды. Кофе постепенно остывал, уже не обжигая пальцы, и Шиён, отпивая небольшими глотками, не отрывала взгляда от мужчины за рулём.       Она бы никогда не подумала, что сможет так пристально и с интересом наблюдать за кем-то. Сколько раз она ездила в машине с Чанхо, Минсу и другими подчинёнными — и ни разу её не волновало ничего, кроме безопасности и скорости. А сейчас… сейчас её взгляд был прикован к его профилю, к линиям лица, к тому, как под одеждой, по её памяти, пролегают вены на его руках. Воображение рисовало всё в мельчайших деталях.       Планировалась всего однодневная поездка в Пусан, но она затянулась на целых четыре. Пришлось остановиться в отеле — рыбацкий домик оказался слишком скромным и плохо приспособленным для длительного проживания. К счастью, с деньгами проблем не было. И хотя это был своеобразный отдых, они оба понимали: вернуться домой необходимо. Дела не ждали.       Их краткий уют нарушил звонок радиотелефона. На другом конце провода — Хёджин с её напористым голосом и безапелляционным тоном. Она быстро вернула их в реальность, напомнив, что кто-то должен заниматься тем, что действительно важно. Хевон, брат Хёджин, как раз находился в Пусане. Он продавал свои глиняные изделия одному из известных местных магазинов. После долгих уговоров сестры он нехотя согласился на встречу — ровно на пять минут.       Как только они вошли, Хевон молча показал на заведённый будильник. Ни приветствий, ни слов — только недовольный взгляд и скрещённые руки. Но Шиён не смутилась. Она спокойно прошла внутрь, села на стул, который галантно отодвинул Чонгук, закинула ногу на ногу и с ледяным спокойствием посмотрела ему прямо в глаза. Без страха. Без сомнений.       Чонгук, наблюдая за ней, лишь тихо усмехнулся: он уже знал, на что она способна. Ей действительно нужна была помощь Хевона, но она не собиралась унижаться ради неё. Она была лидером — не по должности, а по сути. И с ней не торговались. Прошло всего две минуты, но Хевон начал нервничать. Он постукивал пальцем по предплечью, не выдерживая напряжённой тишины. А затем — сдался. Заговорил первым.       Шиён едва заметно улыбнулась уголком губ. Её голос прозвучал хлёстко и ясно: «Ты не хочешь к этому возвращаться? А кто, по-твоему, хочет? Думаешь, мы пришли сюда, потому что нам нравится кровь и дым? Нет. Ты просто боишься снова почувствовать то, что чувствовал тогда. Но пока ты дрожишь над своей болью — другие умирают. Ради того, чтобы ты мог сидеть и молчать. Ты уже однажды стоял на краю. Так сделай шаг — или признайся себе, что ты мёртв. Просто ещё дышишь».       Она прекрасно умела добиваться того, чего хотела.       — О чём думаешь? — вынырнув из своих воспоминаний, Шиён обратилась к Чонгуку, взглядом изучая его задумчивый профиль.       — О том, что тебе бы пошло работать дипломатом, — усмехнулся он.       — Слишком энергозатратно, — хмыкнула она.       — Правда? — усмехнулся он снова, и Шиён заметила, что настроение у него заметно лучше, чем у неё. — Тебе стоит только помолчать чуть дольше — и люди уже готовы делать всё, что ты скажешь.       — Если бы этого было достаточно… — с лёгкой грустью улыбнулась она.       — А если серьёзно… после всего, что ты собираешься сделать — кто займёт посты чиновников? — спросил он, не отводя взгляда от дороги.       — Те, кто достоин. Те, кто разделяет мои убеждения, — ответила она ровным тоном.       — Надеюсь, у нас получится провернуть всё это без лишних проблем, — с лёгкой усмешкой произнёс Чонгук.       Шиён в ответ просто кивнула, не отвечая.       Спустя несколько минут машина плавно затормозила у входа в «Тень Бархата». Оба вышли, чувствуя, как гулко отдаются в теле последствия долгой дороги — и не только. Боли в спине и натруженные ноги напоминали не столько о времени в пути, сколько об утреннем безрассудстве, которому они сдались без остатка, оставшись наедине в гостиничном номере. Всё тело отзывалось лёгкой усталостью, за которой таилась другая — тёплая, интимная память.       На улице с каждым днём всё раньше наступал вечер. И вот сейчас горизонт окрасился в густой, почти бархатный тёмно-фиолетовый цвет — солнце медленно уходило за линию крыш, растворяясь в небе, будто растворённая акварель.       Шиён остановилась, уловив этот момент — тихий, переходный, наполненный спокойствием. Её взгляд задержался на небе, а за спиной она ощутила приближение Чонгука. Его ладони легли ей на бока — осторожно, как будто это был жест, предназначенный только для неё. Он не стремился привлечь чьё-то внимание, но для Шиён это прикосновение было едва ли не громче слов. Тёплые, сильные руки двигались медленно, почти неуловимо, поглаживая, успокаивая, привязывая.       Он чувствовал: она открывалась. Шиён больше не была тем колючим ежом, что вздрагивал от каждого порыва приближения. Сняв невидимую броню, она позволила ему быть ближе — и Чонгук наконец позволил себе расслабиться. Делать и говорить то, что рождалось от сердца.       — Красиво, — прошептала Шиён, не сводя взгляда с горизонта.       — Очень, — столь же тихо отозвался Чонгук.       Только вот она смотрела на закат.       А он — на неё.       Словно уловив его взгляд, она едва заметно повернула голову. Их глаза встретились — и на мгновение мир вокруг словно замер. В уголках её уст появилась тень улыбки, которую она попыталась сдержать, слегка прикусив нижнюю губу.       — Когда ты впервые пришёл в кабаре… ты уже знал, кто я? — вдруг спросила Шиён, не глядя на него.       — Догадывался, — без обиняков ответил Чонгук. — Ты особо не скрываешь информацию о себе, так что узнать больше к следующей встрече было несложно, — он на мгновение замолчал, затем добавил: — К тому же в военных архивах хранятся весьма развёрнутые данные на тебя. Я просто сложил один с одним. А ты подтвердила.       — И не поленился же… — Шиён тихо хмыкнула.       — Ты мне слишком вскружила голову, — с лёгкой усмешкой парировал он.       — Могу ли я считать эти слова твоим личным, тщательно выстроенным мнением обо мне? — приподняв уголок губ, с иронией спросила она, вспоминая и первый разговор.       — Нет, — тут же возразил Чонгук, а на её вопросительно изогнутую бровь ответил лёгким покачиванием головы. Он не собирался раскрывать всё сейчас.       — Пойдём. Нас уже заждались.       Кабаре встретило их почти полной тишиной. Полумрак, приглушённый свет, аромат старого дерева и терпкий запах виски витал в воздухе. За барной стойкой сидели трое — друзья, тихо переговариваясь и не спеша, передавая друг другу бутылку. В этом было что-то почти сокровенное: тепло, покой, ощущение дома. Время будто замерло, не торопя никого никуда.       Шиён, не спеша приближаясь, скользнула взглядом по фигурам. В руках Чанхо она заметила сигарету и сразу же — по привычке — поискала взглядом пачку. Она лежала на столе, почти пустая.       Сев на свободный стул, Шиён привлекла к себе внимание одним лишь своим появлением. Без слов вытянула сигарету, поднесла её к губам и, чиркнув зажигалкой, сделала глубокую затяжку. Горький дым заполнил лёгкие, а затем, выходя из её рта, растёкся лёгким облаком вверх, исчезая в полумраке потолка.       Чонгук присоединился к ней чуть позже, молча. Он взял в руки протянутую бутылку, налил немного янтарного напитка в низкий стакан и сделал неспешный глоток. Всё происходило как в замедленной съёмке — спокойно, будто каждый знал, что будет делать дальше и торопиться было незачем.       — Ладно, давайте говорить о чём-нибудь, что не заставляет меня чувствовать себя третьим лишним за этим столом, — проворчал Минсу, ставя стакан обратно с лёгким стуком.       — Например, о твоём костюме, сшитом явно под вдохновение с антикварного комода? — небрежно бросила Хёджин, сдерживая смешок.       — Это, между прочим, европейская мода, если ты не заметила, — с достоинством отозвался он. — Прямо из Парижа.       — Из Парижа, говоришь? — с ленивым интересом протянул Чанхо. — По мне, так с витрины той самой лавки на окраине Гурёна. Помнишь, где даже манекен пугается покупателей? — говорил тот о самом страшном и бедном городке в Корее.       Хёджин захохотала, не сдержавшись:       — Чанхо, ты просто гений!       — Да вы хоть представляете, сколько он стоит?! — возмутился Минсу и, в порыве доказать свою правоту, встал, демонстративно расправляя полы пиджака. Этот жест вызвал новый всплеск веселья со стороны девушки.       Смех за столом был негромким, сдержанным, но искренним. Здесь, среди сигаретного дыма, скрипов стульев и полутонов старого кабаре, он звучал почти домашне — без пафоса, без игры, как у людей, уставших быть настороженными.       Чонгук отпил немного виски, наклонился к Шиён и тихо, почти шёпотом, спросил:       — Эти разговоры тебя не утомляют?       — Я слушала такие сотни раз, — прошептала она, туша сигарету и выкидывая окурок в пепельницу. — Но… если честно — иногда хочется просто исчезнуть, — она повернулась к нему. В её взгляде блеснула тонкая искра.       Чонгук не колебался:       — Тогда пойдём, — он поднялся, протянув ей руку. Шиён сразу же взялась за неё, легко спрыгнув со стула, и они молча, почти незаметно — по крайней мере, так им казалось — вышли из зала, скользнув в сторону гримёрок.       За их спинами беседа у стола сменилась новым обсуждением — на этот раз речь шла о каком-то инциденте с полицейским патрулём на реке Хан. Об этом она расспросит позже. А пока — мир сузился до одного касания руки и приглушенного света за бархатной занавеской.       Сегодня нужно было отдохнуть. Шиён знала: впереди дни, которые вытянут из неё всё.

* * *

      В зале мягко горел приглушённый жёлтый свет торшеров, окутавший всё вокруг теплым, но таинственным сиянием. В воздухе витал едва уловимый шум — разговоры гостей, звон бокалов, негромкий смех, — но всё это стихло ровно в тот момент, когда по кабаре прокатилась первая нота песни «Туманный осадок». С её появлением музыка словно сгустилась в воздухе, став тяжёлой и вязкой, как дым после пожара, тянущаяся и плотная, она заполнила каждый уголок пространства.       Гости затаили дыхание. Кто-то невольно опустил взгляд, уронив глаза на пол, кто-то застыл, зажав бокал у губ, будто боясь нарушить тонкую грань тишины. Никто не шелохнулся, и казалось, даже дышать стало непозволительно — этот момент был священным, как мерцание свечи в безветрии.       На сцене, словно тень, в полной тьме, стояла Шиён — в чёрном от головы до пят. Единственным светлым пятном на её одежде был золотой медальон, прикреплённый на груди, внутри которого застывал засохший василёк — цветок с предвоенной весны, сохранённый как напоминание о прошлом, ускользающем, но не забытом. Обеими руками она крепко сжимала микрофон, словно он был якорем, удерживающим её в этом зыбком, перевёрнутом мире. Глаза были закрыты, а веки едва заметно дрожали, словно пытаясь сдержать бурю, что бушевала внутри.       Она не просто пела — она выдыхала свою боль. Словно каждое слово вытекало из сломанного сердца и обволакивало зал чёрной вуалью утраты.       Эта песня — о горе. Её личном, настоящем, сыром, гниющем внутри.       Сегодня был день рождения её брата Шивона. День, когда она вспоминает, что её мир рухнул. Мир, который осыпался под ногами острыми, стеклянными осколками, заставляя её идти — босиком по ним. С тех пор боль осела внутри, как пепел на дне старого очага. Её не видно — но она жжёт изнутри.       И это была не просто песня, это был очередной приказ. Тайный, зашифрованный, понятный лишь тем, кто должен был услышать. Приказ взорвать казарму подполковника Бана — человека, отдавшего тот роковой приказ. Человека, чьим голосом её брата вывели на холодный двор, поставили к стене — и расстреляли. Без суда, без чести и без права на прощание.       Шиён ждала этого дня. Целый год молчала, терпела, пряталась, пела, улыбалась. Она жила среди врагов, прикрываясь пудрой, платьями и сценой, превращая кабаре в храм мимикрии. И всё это ради одного момента. Ради того, чтобы сегодня Шивон — где бы он ни был — услышал, как её голос звучит над залом.       Стал оружием.       Он стал последним напоминанием для палача: бумеранг всегда возвращается. Это — расплата.       Стоило только последнему слову соскользнуть с её губ, как она поспешно сошла со сцены, словно стараясь ускользнуть от воздуха, наполненного аплодисментами и восхищёнными взглядами. Не хотелось ловить на себе этот поток внимания, впитывать чужую радость и слышать шум продолжавшегося веселья — хотелось только одного: уединения, тишины, чтобы можно было хоть на миг спрятаться от всего мира.       В гримёрке царила тишина — почти священная. Лишь слабое мерцание лампы и ровный, равномерный щелчок часов на стене прерывали повисшее молчание. Она хотела остаться одной, и, несмотря на беспокойство и немые вопросы, отражённые в глазах близких, это желание было исполнено. Зря.       Платье прилипло к телу, пропитанному потом и напряжением. Шиён сидела на стуле, крепко сжав в одной руке фотографию брата. Его лицо на снимке было юным, живым — таким, что не могло исчезнуть из памяти, каким бы тяжёлым ни был груз времени. В другой руке она держала его медальон — с тем самым засохшим цветочком, который он когда-то подарил ей, сорванным на цветочном лугу недалеко от отчего дома. Медальон был тёплым от её пальцев, словно сохраняя частичку жизни, что ещё жила в ней.       И вдруг — глухой, отдалённый грохот. Земля будто дрогнула.       На мгновение всё вокруг застыло в неподвижной паузе — будто мир задержал дыхание. Затем вдалеке прорезали тишину резкие трески сирен, чей-то крик раздался с улицы, а над городом взметнулся чёрный столб дыма. Казарма вдалеке вспыхнула — так, как она и планировала. Но внутри неё вспыхнуло не облегчение, а нечто гораздо более тяжёлое, давящее и холодное.       Сдерживаемые всё это время слёзы внезапно ринулись градом по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки, которые она пыталась стереть рукой. Но слёзы упорно появлялись вновь и вновь — бесшумные, упрямые и неумолимые.       Она облизнула покусанные губы — на вкус горчили соль и кровь.       Подняв глаза к потолку, словно пытаясь выспросить у кого-то свыше ответ на мучившие её вопросы, она встретила лишь холодное молчание. Ответа не было.       Это был единственный день, когда она позволяла себе не держаться. Единственный миг, когда можно было отпустить маску героя, символа и лидера сопротивления — и просто быть сестрой.       Если бы кто-то спросил её в этот момент, стало ли ей легче — она промолчала бы.       Сколько прошло времени с момента взрыва — Шиён не знала и, честно говоря, уже не важно. Она сидела в полутёмной гримёрке, в одной руке небрежно держала бокал с вином, медленно отпивая, а в другой — мундштук, из которого ровными клубами выдыхала дым в приоткрытое окно. Всё внутри словно онемело — пустота распространилась по груди, холодная и белоснежная, как свежевыпавший снег, заполняющий каждую клеточку. Лицо неподвижно. Плечи застыли. Рыдания закончились, оставив после себя сухой привкус соли на губах и трещины под глазами. Пульс почти не ощущался.       Это всё, что осталось от неё в этот день.       Когда дверь отворилась — без стука, без предупреждения — она даже не вздрогнула. Конечно же, это был Чонгук. Шиён обернулась, пробегая по нему взглядом. Молчаливый, с пустыми глазами и жестким напряжением в челюсти. Шиён медленно поднялась, оставив бокал и сигарету. Внутри всё сжалось — сердце сдавило, горло пересохло, грудная клетка, словно сжалась в тугой капкан. Она подошла ближе к остановившемуся посреди комнаты Чонгуку. От него пахло гарью и смертью.       На её лице — растерянность.       — Что случилось?.. — спросила она почти шёпотом, потому что сердце вдруг снова ожило — и забилось так, что больно стало в висках. Чонгук сделал шаг, становясь почти впритык.       — Когда ты отдаёшь такие приказы… ты проверяешь, могут ли пострадать невинные лица? Кто может оказаться рядом? Или для тебя, если это воинская часть — всё равно? Там для тебя все враги? — его голос глухой. И за ним — нет привычной сдержанности. В нём пустота и сталь. Шиён растерянно молчала несколько долгих секунд, смотря на него немигающим взглядом.       — О чём ты?.. — её брови дрогнули. Она нахмурилась. Чонгук сжал зубы. Его губы побелели. Он вглядывался в неё, будто искал что-то конкретное. И не находил того, чего желал — это заставляло кровь в венах кипеть.       — Там были мои солдаты… — сквозь стиснутые зубы процедил Чонгук. В голосе звучала тяжесть, пропитанная виной и горечью. Они были совсем ещё зелёными, наивными, не повидавшими жизни. Так сильно просили хотя бы дневной отпуск — в чём он не смог им отказать, отправив к Бан Вону на подпись рапорта. Внутри него клубок эмоций — вина, злость, сожаление — всё это сжимало горло и душило, не давая дышать. — Они не были ни в чём виноваты. Ни в чём! — эти слова ударили по Шиён, как хлёсткая плеть. Она ошеломлённо замерла, мгновенно осознав всю глубину случившегося. Грудная клетка сжалась, словно кто-то перекрыл ей доступ к воздуху, и каждый вдох давался с усилием.       Она сделала медленный, почти незаметный шаг назад, будто пыталась найти ту единственную ошибку, из-за которой всё пошло не так. Хотелось ухватиться за что-то, чтобы удержаться на ногах, но опоры не было — она будто бы приросла к полу, обездвиженная и растерянная.       — Я… — глухо проглотила комок в горле. — Я не знала, что они будут там… — наконец выговорила слова, которые звучали чуждо, словно исходили не от неё. Голос был ровным, слишком ровным, будто отделённым от всего происходящего.       — Но ты и не спросила меня, — выдохнул он, голос звучал тяжело, будто сдавленный разочарованием. Шиён задрожала, уловив всю горечь в его тоне. — Не сказала. Не предупредила. Ни слова, Шиён! — его голос нарастал, но не превращался в крик, наоборот, срывался на глухой, сдавленный хрип, словно боль прорывалась наружу, но не могла вырваться полностью. — Ты всё сделала одна. Как будто я для тебя — никто.       Шиён опустила взгляд. Внутри всё бурлило, захлёстываясь волнами, смешанными из страха, вины и стыда. Но эти чувства не поднимались выше груди — словно её разум блокировал поток, затапливаемый ими, удерживая на поверхности лишь ледяную тишину.       — Я не могла… — произнесла она тихо, почти шёпотом сама, не понимая, зачем это сказала.       На её лице не было ни капли эмоций — словно маска, скрывающая всё, что на самом деле кипело внутри. Чонгук упорно искал хоть какой-то намёк на сожаление, хоть тень понимания. Но она молчала. И именно это молчание медленно убивало его сильнее любого огня. Это заставляло чувствовать себя ужасно одиноким — до тошноты.       А Шиён просто смотрела на него — упрямо, тихо, сдержанно. Так, как умеет смотреть только тот, кого рвало изнутри, но кто уже не может позволить себе сломаться.       Слова казались бессмысленными. Просто потому что она не умела иначе. Не умела просить, не умела советоваться. Она всегда была одна. Все решения — только её, все ошибки — тоже. Она никогда не просила помощи, потому что не знала, как делить этот тяжёлый груз. И если она ошибалась — значит, это была только её вина. Только её кровь.       Эта ноша была и защитой, и проклятьем.       — Нет, — его голос прозвучал как удар, резкий и оглушительный, перебив её на полуслове. Шиён мгновенно подняла глаза, встретив его взгляд. — Ты просто не захотела.       Это было резко. Холодно. Режуще, словно лезвие, вонзающееся в самое сердце.       Она не могла согласиться с Чонгуком. Ведь, если подумать, она была готова отдать ему все свои полномочия прямо сейчас — доверяла ему полностью, и в этом не было ни малейшего сомнения. Но спорить с ним сейчас она не решалась. Хотелось лишь сгладить ситуацию, найти какой-то компромисс. Оправдываться не хотелось — да и чувства после долгой истерики были притупленными, странными, будто покрытыми ледяной коркой.       Почему тот, кто выполнял приказ, не подождал, пока Бан останется один? Этот вопрос жужжал в её голове назойливой мухой, не давая сосредоточиться ни на чём другом.       — Прости, — вырвалось из неё наконец, голос едва слышен и прерывался. — Сегодня такой день, что я… — слова оборвались, словно потеряли смысл и не достигли его.       — Какая к чёрту разница, какой сегодня день?! — взорвался он, словно на грани. — Ты всегда боролась за то, чтобы спасти невинных. За то, чтобы не быть такой, как они…       Эти слова вонзились в Шиён, словно острое лезвие. Она сжала кулаки, и в груди взметнулась злость — яркое, рвущиеся пламя. Злость — на саму себя, на него, на весь этот безжалостный, чёртов мир.       — Я потеряла брата, — тихо произнесла она, голос дрожал, но слова звучали твёрдо. — И в тот день мир просто… пошёл дальше, — Шиён усмехнулась — тихо, с оттенком горечи и неверия. — По радио и в газетах — одно и то же: «На фронте без перемен». Никто не остановился. Никто не замер. Элементарно не отдал дань уважения. Я же не просила ничего большего! Почему одна жизнь — драгоценность, а другая — пыль?       — Это не месть, Шиён. Это бойня, — Чонгук поджал губы, в его взгляде мелькнули тяжесть и горечь.       — Возможно, — без раздумий ответила она ровным тоном, словно была готова согласиться с чем угодно, потому что уже перестала это всё считать важным.       — Месть не возвращает мёртвых к жизни, — вздохнул он, устало опуская взгляд. О его брате тоже давно забыли, никто не вспоминал после смерти, несмотря на то, что в информационной войне он стоял в первых рядах. Но он не желал мести — он боролся за будущее для живых. — Ты же теперь идёшь по той же тропе, по которой идут те, кого ты ненавидишь, — голос звучал тяжело, почти обвинительно.       — Я хотя бы иду по ней без ложных иллюзий! — выкрикнула Шиён, не сдерживая эмоций. Она глубоко выдохнула, облизала пересохшие губы. В горле сжался ком — тяжёлый и колкий. Она чувствовала себя в ловушке, загнанной в угол, где не было ни спасения, ни безопасности. Где единственным выходом было убеждать себя, что выиграть эту войну без жертв невозможно.       Он молча смотрел на неё — словно видел впервые.       — Нет, — тихо, но твёрдо сказал он. — Ты просто идёшь по этой тропе одна.       В его глазах читалось невысказанное: «Потому что не пустила меня ближе — не только к сердцу и душе, но и к разуму. А я… я бы пошёл за тобой до самого конца».       Чонгук борется за живых, Шиён за память о мёртвых.       Он без единого взгляда назад повернулся и ушёл, растворяясь в тени коридора. Шиён осталась одна, замерев посреди комнаты, и вдруг ощутила, как внутри неё что-то невыразимо хрупкое и дорогое разрывается на части — безвозвратно и окончательно.       Из горла вырвался хриплый звук — горький, бессильный вопль безысходности. Казалось, колени отказываются держать её, ноги стали ватными и подгибаются, вот-вот она рухнет на холодный пол. Но вопреки всему, она удержалась. Плечи резко опустились, словно с них слетел невидимый груз, и спина согнулась, складываясь в защитный кокон. Всё тело словно съёжилось и сжалось в тугой узел — руки безвольно повисли по швам, а веки на мгновение смыкались, отдаваясь усталостью и бессилием.       Собрав последние силы, Шиён сделала глубокий, ровный вдох и пошла к столу. Рука бессознательно схватила бутылку, и она залпом опустошила её горло, не разбирая вкуса, лишь бы заглушить рвущуюся изнутри пустоту. Следом — сигареты. Забросив мундштук, она зажгла одну, игнорируя привычные ритуалы, лишь чтобы ощутить хоть малую искру ускользающего контроля.       Ей хотелось исчезнуть. Раствориться в тени, стереться — перестать чувствовать. Шиён была уверена, что готова к ужасному дню. Но реальность оказалась куда более беспощадной: её представления не могли даже приблизиться к той боли, что обрушилась на неё с сокрушительной силой.       Шиён думала, что знает, каково это — терять. Но потерять живого оказалось страшнее, чем хоронить мёртвого.

* * *

      В тишине пустынного зала кабаре раздался резкий треск — стакан с остатками горького виски в руке Шиён не выдержал напряжения и разлетелся, острые осколки впились в кожу. Алая кровь залила ладонь и, стекая по запястью, закапала на барную стойку. Она тут же разжала пальцы и, не глядя, стряхнула осколки на пол.       — Какого чёрта?! — воскликнул Хосок, ещё мгновенье назад костерящий всё, что имело хоть малейшее отношение к его работе. Он резко вскочил, схватил подол её юбки и, не раздумывая, оторвал кусок ткани, чтобы тут же обернуть им её окровавленную руку.       Он и раньше видел, что с Шиён что-то не так, но не стал допытываться — она ясно дала понять: в душу не лезть. С чем он плохо справлялся. Но Шиён даже на его обычные колкости не реагировала: говорила сухо, односложно, без выражения. Только и делала, что залпом опустошала стакан за стаканом. Бутылка была уже пуста. Он сам едва пригубил.       За целый день с ней по очереди пытались поговорить Минсу, Чанхо и Хёджин — но всё без толку. Решивший просто спонтанно её навестить Хосок сначала не понял, во что ввязался.       Входная дверь едва слышно скрипнула, и Хосок перевёл искренне обеспокоенный взгляд туда. В комнату вошёл Чанхо, который, изогнув бровь в вопросе, встретил взгляд Хосока. Тот лишь отрицательно покачал головой, заставляя мужчину поджать губы в недовольстве. Чанхо молча подошёл ближе, глядя на повязку из порванной юбки и разбросанные на полу осколки.       — Ну, что тут у нас? — тихо спросил он. — Театр абсурда в одном акте? Или это у нас просто новый способ самовыражения? — голосом, лишённым какой-либо интонации, продолжил тот.       — Дружище, да ты умеешь шутить, оказывается… — потрясённо пролепетал Хосок, но, заметив на себе острый взгляд, взбодрился, говоря по делу, но, не меняя, в общем-то, своей манеры речи ни на йоту: — Ты же видишь, она в порядке, — хмыкнул Хосок, не переставая давить тканью на порез. От Шиён по-прежнему ноль реакции, хотя он уверен, было больно — он не осторожничал. — Это просто её новый способ сказать «Оставьте меня в покое, или я перережу себе вены коктейльной трубочкой». Креативно, между прочим, — деланно нахмурившись и сложив губы в трубочку, задумчиво выдал тот.       — Я хочу побыть одна, — устало протянула девушка.       — О, чудо! Она разговаривает. Значит, ещё не совсем превратилась в статую горя, — Хосок прищурился, склонив голову.       — Я не просила вас приходить, — раздражённо выдохнула Шиён.       — Да мы поняли, — отмахнулся тот, закатывая глаза. — И ты не просила тебе помогать. Не просила тебе сочувствовать. Не просила жить вообще, — Хосок развёл руками. — Но мы, прости, не очень послушные. Видишь, какие у тебя глупые друзья? Самовольно дышим, — проговорил Хосок, снова замечая на себе этот строгий взгляд Чанхо.       — Сейчас не время играть в «Я всё выдержу», Шиён, — проговорил спокойно тот, но голос был твёрдым, как ледяной хлыст.       — Дела идут так, как и запланировано. У меня всё под контролем. Чего ещё вы от меня хотите? — Шиён поднялась и, обойдя барную стойку, схватила упавшую туда почти пустую пачку сигарет. Быстро прикурив одну из них, она вернулась на место.       — Контроль? — повторил он, глядя прямо на неё. — Ты это называешь «контролем»? — выразительно спросил тот. — Кровавые руки, стекло на полу и то, как ты глотаешь алкоголь? Это не контроль, Шиён. Это — агония, приправленная упрямством, — закатил тот глаза.       — Всё нормально, — отрезала она, глубоко затянувшись и выдохнув дым в сторону. — Перестаньте говорить со мной, как будто я на грани. Я знаю, что делаю. Так что хватит устраивать групповые сеансы психотерапии с обвинениями и жалостью.       — Это даже не жалость, Шиён, — хмыкнул Хосок. — Жалость — это когда ты смотришь на мокрого и грязного котёнка на обочине. А на тебя мы смотрим, как на человека, который сам себя закопал, а теперь жалуется, что ему темно. То есть чуточку с недоумением, — усмехнулся тот. Она резко обернулась к нему. — Что было, то прошло. Забудь, ты уже ничего не изменишь!       — Не перегибай, Хосок, — хмуро сказала Шиён.       — Перегибаю? Да ладно? Уверен, со мной согласны все, — спокойно и даже как-то серьёзно выдал он.       — Это просто мой выбор и его последствия, — сказала она тихо, но в её голосе звучала тяжёлая усталость.       — О, чёрт! — выругался Хосок, откидываясь на спинку стула с явным раздражением. — Я чувствую себя так, словно разговариваю со стеной, — он устало перевёл взгляд на Чанхо, словно ища поддержки.       — Просто скажи, что нам сделать? Поговорить с Чонгуком или… — предложил Чанхо, надеясь на подсказку.       — Не смей, — холодно оборвала его Шиён. Её голос прозвучал твёрдо и безапелляционно, словно железная завеса опустилась между ней и всеми остальными. Она глубоко затянулась в последний раз, потушила окурок о капли собственной крови и медленно поднялась, чтобы направиться к выходу. Но, сделав шаг к двери, она обернулась и, взглянув на них, решила высказать то, что копилось все эти дни внутри: — Вы глупцы. Вы говорите, что я драматизирую, создаю трагедию на пустом месте… Но знаете, что я чувствую? Весь мой внутренний мир, все мои принципы и предубеждения сломались в один миг, — она сделала паузу, позволяя словам проникнуть в их сознание, прежде чем продолжить, голос её стал чуть тише, но от этого не менее тяжёлым: — Вы говорите: «Ты же уже убивала. Что в этом такого?» — она горько усмехнулась. — Да, убивала. Но не детей и не ни в чём не повинную молодёжь. Это была случайность, верно… Но это не отменяет факта, что я сама отдала приказ. Я надеялась, что это станет освобождением. Надеялась, что всё это будет не зря, что после этого я смогу свободно дышать, — её голос надломился: — Но мне не стало легче. Мне не стало спокойнее! — приложив окровавленную ладонь к груди со стороны сердца, проговорила та, поджимая губы. — Внутри только пустота, вязкая и чёрная. Даже во сне от меня не уходит этот взгляд… Взгляд брата. Он смотрит — и я больше не знаю, кто я, — на мгновение её лицо исказила гримаса боли — едва заметная, как вспышка молнии в тишине. Затем она резко облизала губы, отвернулась и вышла прочь.       Ответа не последовало.       И, пожалуй, так было даже лучше. Ей хотелось подышать свежим воздухом, побыть наедине.       Шиён шла медленно, чуть покачиваясь, словно её ноги всё ещё спорили с выпитым спиртным. На улице стояла вязкая тишина. Дети уже давно не гоняли мяч по двору, а взрослые не шумели под окнами, обсуждая новости и соседей. Лишь редкий порыв ветра шевелил пластиковый пакет у мусорного бака.       Дом подруги встретил её безмолвием. Как всегда, стучать в дверь не пришлось. На пороге появилась Азуми. Она, вся в звенящих побрякушках и алой юбке до пола, встретила его взглядом, полным лукавства и тени опасности. Настоящая цыганка — хоть в цирк, хоть на грабёж.       — Мне не нравится твой вид, — осмотрев ту с ног до головы, проговорила Азуми. — Даже у пугала моего бедного покойного Химо было больше энтузиазма в глазах. Жаль, конечно, что я его потом случайно спалила…       — Очень мило. Спасибо, что сравнила меня с мёртвым котом. Плюс один к самооценке, — сухо проговорила Шиён, садясь на уже подготовленные подушки.       — Обращайся, — язвительно усмехнулась она, скользнув взглядом по лицу Шиён. Но в следующую секунду выражение стало серьёзным. — Что случилось? — она подцепила со стола чашку с остывшим кофе, будто нуждаясь в чём-то, за что можно ухватиться, чтобы не погрузиться в эмоции подруги. Её голова должна оставаться холодной, иначе она ничем не сможет помочь.       — Я облажалась, — выдохнула Шиён. — Как же меня все достали со своими нравоучениями. «Ты ни в чём не виновата» или «Уже ничего не вернуть, не исправить». Никто не понимает. Я не страдаю — я опустошена, — Азуми опустила чашку и нахмурилась.       — Я недавно столкнулась с Хёджин, — произнесла она осторожно. — Она сказала… ну, она в общих чертах описала, что произошло. Что он тебе такого сказал, что тебя так сильно выбило из колеи? — поинтересовалась она, смотря на то, как Шиён тут же закатила глаза.       — Почему все уверены, что моё состояние вызвано каким-то эфемерным осуждением со стороны Чонгука? — Шиён вскинула взгляд, полный непонимания и раздражения. — Хёджин всё утро твердила о том, будто бы я — жертва его неодобрения. А всё, что я хочу — чтобы все уже заткнулись, — протянула Шиён, всплеснув руками.       — Разве это не так? — спокойно, но с интересом спросила Азуми, изогнув бровь. На какую-то долю секунды её ровный тон заставил Шиён в непонимании замолчать.       — Нет, не так, — уверенно сказала Шиён. — Он во мне разочарован. И уж лучше бы он осуждал, поверь мне, — раздражённо продолжила та.       Азуми говорить о чувствах Чонгука не собиралась, расценивая всё только с точки зрения подруги. И единственная мысль, которая ей пришла на ум, но которую она не могла озвучить, была: «Там, где нет глубокой любви, не может быть глубокого разочарования».       — Ты не знала…       — Я не идиотка. Я это и так прекрасно осознаю, — резко перебила Шиён, не дав подруге закончить мысль, которую та уже слышала десятки раз. — Я просто не понимаю, как мне загладить свою вину… Что мне сделать, чтобы перестать вспоминать, каким взглядом на меня смотрел Чонгук перед уходом? — она прикрыла глаза, вспоминая то мгновенье.       Азуми глубоко вздохнула, осознавая то, что всегда висело в воздухе: и Чонгук, и Шиён — оба были одновременно правы и неправы. Каждый из них держался за свою боль, свою правду, и потому оба заблудились. Они зашли в тупик — и выйти из него можно было только одним способом: остановиться, обернуться и сделать шаг назад, чтобы увидеть другие выходы.       Она посмотрела на Шиён и, чуть смягчив голос, сказала:       — Знаешь, у нас в семье говорили: «Тот, кто потерял солнце, пусть идёт по следу собственной тени — она всегда укажет, где свет».       Шиён отвела взгляд к окну, словно надеясь, что там, за стеклом, найдёт хоть какой-то ответ. Но слов у неё не было — только бесформенный ком внутри. Поэтому она промолчала. Азуми не стала настаивать. Не задавала вопросов, не толкала на исповедь. Просто сидела рядом, спокойно, ровно дыша. Это молчание — не тяжёлое, не напряжённое — оказалось самым правильным.       Тем, что сейчас было нужно Шиён больше всего.

* * *

      Первый снег укрывал землю тонким, хрупким покрывалом. Мороз румянил щёки, болезненно щипал пальцы и увлажнял распущенные волосы. Шиён стояла, словно фехтовальщик в боевой стойке, только в её руках была не шпага, а старый, но любимый револьвер — тот самый, первый, что она когда-то купила. Рука уверенно лежала на курке, взгляд не отрывался от глаз мужчины напротив. Он держал её на прицеле, точно отражая её позу — будто они были зеркальным отражением друг друга.       Девушка беспечно отвела взгляд в сторону, затем прикрыла глаза, недовольно цокнула и хрустнула шейными позвонками. Всей своей манерой она излучала скуку, заставляя мужчину смотреть на неё с явным недоумением. Он впервые видел человека — тем более женщину, — который не робел перед оружием — и, по правде говоря, это внушало ему настоящий ужас.       — Ты вообще человек? — с шоком в голосе выдохнул он.       — Ну, если у тебя есть возможность меня убить, а ты не стреляешь, будто под гипнозом, — возможно. Но стоит задаться другим вопросом: «А ты часом не сумасшедший?» Потому что, мне кажется, в таком случае я вполне имею право назвать тебя идиотом, — с ироничной улыбкой, которая не коснулась её глаз, проговорила Шиён. Сутки самокопания сделали своё — она всё больше становилась похожа на Хосока, чьей защитной реакцией были ирония и сарказм. Хотя, на самом же деле, она уже смирилась с произошедшим и даже нашла выход из ловушки, в которую угодила. Вот только, судя по всему, реализовать свои планы ей не удастся — меньше чем через час её ждёт карцер. — Мы уже десять минут топчемся на одном месте. Обычно убийства в таких закоулках происходят быстро, — пробурчала Шиён. — Ты же собирался отомстить мне за своего сына, разве нет? Ну так мсти, — резко опустив руку, она специально разжала пальцы, и пистолет с глухим звуком упал на землю.       Она не собиралась стрелять, но и по нему было видно: он не готов выстрелить.       Убить.       Она просто шла на встречу к Хосоку, когда вдруг из-за угла, прямо у самого уха, просвистела пуля и врезалась в фонарный столб. Достав пистолет и обернувшись, она увидела его — мужчину с дрожащими руками, который проклинал её всеми возможными словами за погибшего в казарме сына. Откуда он узнал, что это был её приказ, догадываться не приходилось. Час назад нашли повешенным человека, который исполнял подрыв — с предсмертной запиской, в которой, как Минсу выяснил, довольно ясно мелькало её имя.       Было бессмысленно пытаться понять, какого чёрта?..       — Ты не заслуживаешь жить, — шмыгнул носом он. Шиён прищурилась, склонив голову к плечу.       — Может быть, — протянула она. — Но у меня есть как минимум один вопрос, ответ на который я знаю и который способен это опровергнуть. Помогли ли тебе те лекарства от пневмонии, что ты взял пару недель назад на ярмарке?       Мужчина ошеломлённо распахнул глаза, не понимая, откуда она об этом знает. Но всё оказалось куда проще, чем он себе воображал. Когда Хёджин, разбирая последние коробки, наткнулась на несколько хороших лекарств, она позже лично отвезла их на раздачу. И там увидела его — сгорбленного, бьющегося в ознобе, с ужасным кашлем.       — Откуда ты?.. — он не договорил, словно слова застряли в горле.       — Я понимаю, что ты чувствуешь, — тихо произнесла она, игнорируя его вопрос, оставляя ему лишь догадки. — Несправедливость. Желание её исправить. Но, как мне недавно сказали… месть не вернёт умершего. А обида держит нас в прошлом, не давая сделать шаг вперёд — ради будущего.       — Мне не нужно будущее без сына, — в его голосе не было ни злости, ни надежды. Только пустота. Он опустил руку с оружием, а после и голову. На его глаза навернулись слёзы.       — Тогда позволь ему жить в тебе, — тихо сказала Шиён. — Не как воспоминание, что рвёт сердце, а как свет, который ведёт вперёд. Ты ведь знаешь, он хотел бы, чтобы ты дышал. Чтобы ты смеялся. Чтобы ты дошёл туда, куда он не успел. Если ты остановишься — его история оборвётся, — Шиён сглотнула ком, вставший в горле. Возможно, она говорила это не только мужчине напротив, у которого слёзы катились по щекам от нестерпимого горя, но и самой себе, всё это время скорбевшей по брату.       Умерших нужно отпускать. Но отпускать — не значит забывать. Это значит перестать держать их там, где им больно, и не тянуть себя в ту же пропасть. Потому что иначе их смерть забирает две жизни вместо одной.       — Лучше бы Бог забрал мою жизнь, — просипел он.       — Увы, мы не выбираем, когда и как умереть. Судьба у каждого своя. Если мы живы — значит, наша миссия здесь ещё не окончена. Значит, нам есть чему поучиться или чему-то кого-то научить, — тихо проговорила Шиён.       — И какова будет твоя смерть? — казалось бы, вопрос риторический, но Шиён усмехнулась без тени веселья.       — Наверное, такая же, как у всех, кто когда-либо шёл против течения, — она опустила взгляд. — Быстрая и без прощаний, — хмыкнула она. Мужчина кивнул, словно бездумно, затем развернулся и просто ушёл.       Шиён взглянула на пистолет, который медленно засыпало снегом. Поднимать его не хотелось, но две мысли удерживали её: он не должен попасть в руки тех, кто ещё не запятнан кровью, и у неё остались незаконченные дела — те, что хотелось успеть сделать, прежде чем всё окончательно закончится. Поэтому, спрятав его в сумочке, она двинулась вперёд.       Хосок, как и прежде, ожидал её на крыше Гильдии. Морозный воздух заставлял облачко пара вздыматься с её губ. Она подошла ближе, и между ними воцарилась тягучая тишина — казалось, будто прошло не десять часов, а вечность.       — Что ты намерена предпринять? — нарушил молчание Хосок, голос его звучал напряжённо, но в нём сквозила искренняя забота. — Я могу попытаться помочь, но боюсь, что моих полномочий в полиции недостаточно, чтобы вытащить тебя из этого дерьма.       Шиён спокойно покачала головой:       — Ничего делать не нужно.       — Ты издеваешься? — мужчина повернулся к ней, подняв бровь и с недоумением взглянув в глаза. — Дорогуша, ты совсем с ума сошла? — он фыркнул, пытаясь скрыть тревогу. — Ты же буквально самый главный винтик в этой революционной машине. И ты собираешься просто сдаться? Я тебя не узнаю. Может, тебе вчера показалось, что нам всё равно на твои душевные терзания, но это не так. У тебя есть причины, я понимаю. Но если ты позволишь себе скатиться в эту модную сейчас, — как её там называют?.. — депрессию, все усилия пойдут прахом. И вообще…       — Хосок, — перебила она, глядя на него с мягкой, но непоколебимой решимостью, — я не собираюсь сдаваться. Но я не могу втянуть тебя в эту чертовщину. Пак Вонсу и так точит на тебя зуб. Поможешь мне в этот раз, и это будет всё равно что вручить ему в руки пистолет, самостоятельно встать к стене и сказать: «Стреляй». Не делай этого, — Хосок задумался, медленно провёл ладонью по волосам, тщательно зачёсывая их назад.       — Ладно, — вздохнул он, — но всё же… Ты действительно ставишь все ставки на влияние Чонгука? — Шиён крепче сжала кулаки, словно собираясь с внутренними силами.       — Нет. Я верю, что его чувства идут гораздо глубже, сильнее, чем разочарование, — выдохнула та, смотря куда-то за горизонт.       Шиён на мгновение задумалась: насколько же сильны чувства Чонгука, если она в них так верит? Хватит ли их, чтобы выдержать всё? А насколько сильны эти чувства у неё самой? Какое имя она может им дать? Почему так страшно произнести слово «любовь» не то что вслух, а даже мысленно? Словно стоит дать этим чувствам точное обозначение — и все вокруг узнают, захотят отнять, разрушить, причинить боль.       — А с чего ты взяла, что он именно разочарован? — тихо спросил он, голос стал мягче, будто пытаясь её понять. — Ты сама приписала ему эти эмоции, но, может быть, это не так. Это могло быть огорчение или сожаление — и через призму своих эмоций в тот момент, ты могла не понять, разницы, — Шиён задумчиво закусила губу, не отводя взгляда от горизонта. — Нельзя додумывать за людей, — произнёс Хосок.       — Что случилось за эти десять часов, что ты меня теперь поучаешь? — улыбнувшись уголком губы, спросила она, бросив на него острый взгляд.       — Эй, я, вообще-то, старше тебя! — с улыбкой ответил он, заметив её более весёлый тон.       — Старше? Старость не всегда приносит мудрость. Иногда она приносит упрямство и глупость в придачу, — фыркнула Шиён, едва сдерживая смешок при виде возмущения, проступившего на лице друга.       Хосок какое-то время молча смотрел на неё, а затем вдруг сказал:       — Мне нравится видеть, что ты хоть немного, но улыбаешься, — он чуть склонил голову, и в голосе прозвучала непривычная теплинка. — Знаю, детство у тебя было не подарок… Но и сейчас твоя улыбка — редкость. Оттого она вдвойне ценна.       — Нет, тебя точно подменили, — прищурившись, сказала Шиён, окидывая его взглядом с головы до ног. Её интонация была наполовину насмешкой, наполовину недоверием. — Где мой любимый сарказм? — с притворной претензией поинтересовалась девушка.       — Так он теперь «любимый»? — брови Хосока чуть изогнулись, он испытующе посмотрел ей в глаза.       — Ой, заткнись, — беззлобно хмыкнула она, но уголки губ всё же предательски дрогнули.       Постояв ещё мгновение, Шиён направилась обратно в кабаре. Ещё не доходя до него, она увидела поджидающих её у входа офицеров. Они вскинули пистолеты, в их глазах не было ни колебаний, ни жалости — перед ними стояла преступница, чья жизнь держалась на тонкой нитке. Она встретила их взгляды прямо, ровно, не опуская головы и не позволяя осанке согнуться.       Никогда — ни раньше, ни сейчас — она не показывала, что стала заложницей обстоятельств. Внутри, едва заметно, пробрался маленький червячок беспокойства, но снаружи она оставалась непоколебимой — ни вздоха, ни дрожи, ни малейшего признака страха.

* * *

      Знакомый коридор не вызывал в Шиён никаких эмоций. Она стояла неподвижно, взгляд её устремился в облупленную, поблёкшую стену напротив. В голове крутилась лишь одна мысль — чтобы все, кто хоть как-то связан с ней, действовали так, как она всегда им приказывала: если будут допрашивать — не выдать ни малейшего намёка, ни крупицы правды.       Издалека донёсся громкий, резкий удар — словно тяжёлый предмет с грохотом упал на пол. За ним последовал пронзительный крик, прорезающий тишину и холод. Офицер, охранявший её, невольно вздрогнул, его плечи задрожали от внезапного напряжения.       Шиён же осталась неподвижной. Не потому что она была бессердечной — наоборот, внутри неё бушевало море эмоций, но она понимала бесполезность борьбы. Изменить ход событий в данный момент было невозможно. Её единственной защитой стал невидимый барьер — она отгородилась от всего, что пыталось прорваться изнутри. Заглушила каждое чувство, каждый шорох тревоги, чтобы сохранить хотя бы остатки контроля.       Она не знала, что ждёт её дальше. Не было гарантий, что через пять минут она не будет на месте человека, которого сейчас допрашивали. И не могла быть уверена, передадут ли Чонгуку в этот раз новость о её задержании. Но в одном она была спокойна без всяких сомнений — если Чонгук узнает о её положении, он не оставит её без помощи.       Те же знакомые двери со скрипом отворились, и из них вышел второй сопровождающий её офицер. Судя по всему, он докладывал старшему по званию — тому, с кем Шиён однажды уже говорила по поводу Суквона. В отличие от лейтенанта Чо, который всегда действовал по своему усмотрению, этот офицер казался более дисциплинированным и сдержанным. Подтолкнув её в спину, офицеры повели Шиён вперёд, к самому концу коридора. Каждый шаг отдавался эхом, и с каждым мгновением приближалась неизбежность.       Чонгука не уведомили. Впрочем, трудно было ожидать иного: для них её задержание, а тем более казнь, не представляли собой события, достойного того, чтобы беспокоить человека, занимающего столь высокое положение в служебной иерархии. Для них это было лишь незначительным эпизодом, который не стоил лишнего внимания.       Резкий, слепящий отблеск света от выпавшего снега пронзил глаза, когда двери открылись, выпуская её на холодную улицу. Шиён прищурилась, стараясь разглядеть пространство перед собой. Перед ней раскинулся полигон — узкий, словно гроб, с мёртвыми каменными стенами, облитый кровью, что не желала смываться годами. Засохшие потёки и пятна крови покрывали каждую трещину, словно болезненный шрам на лице мира.       Снег под ногами не был чистым — он был изранен и испещрён пятнами свежей и подсохшей алой жидкости, размазанных лужицами, напоминая о последнем вдохе и бессилии тех, кто стоял здесь до неё. Воздух был тяжёлым, наполненным зловонием металла и гнили, словно сама смерть всё ещё бродила рядом.       Но в душе Шиён не было места страху. Она видела это слишком много раз, чтобы позволить ужасу взять верх. Вместо этого внутри её покорилась тихая, холодная жалость и глубокое смирение — осознание того, что здесь человеческая жизнь становится ничем, и единственное, что остаётся — молчаливое принятие неминуемого.       Откуда-то сбоку к ним подошёл один из офицеров, известный тем, что исполнял приказы о расстрелах без тени сомнения.       — Вот и наша бунтовщица. Я наслышан, — протянул он, криво усмехнувшись. — Баба, а дерзости, как у целого полка.       — Полка? — хмыкнул один из тех, кто вёл её сюда. — Скорее, как у крысы, что в подполье засела.       — Она ведь главарём этих революционных шавок была, — заметил первый, прищурив глаза, будто разглядывал диковинного зверька.       — Да какой там «главарь»? — отмахнулся другой. — Девка — и всё. Им только в толпе шипеть да мужиков на глупости подбивать.       — Всё равно гниль опасная, — сурово отрезал второй. — Такие словами, а то и пулей, больше вреда приносят, чем десяток мужиков.       — Ну, ничего, — в голосе первого зазвенело холодное удовлетворение, — сегодня её рот закроют навсегда.       — Поторапливайся, паскуда революционная! — рявкнул третий, толкнув её вперёд с такой силой, что Шиён едва удержалась на ногах. Были бы у неё освобождены руки, она бы его ему выломала за подобное… А сейчас она послушно сделала несколько шагов и остановилась у стены.       Холодный, шершавый камень прижался к её спине, вытягивая тепло, словно хотел забрать последние крупицы сил. Запах сырости, плесени, крови, и старой извести смешивался с лёгким, но явственным ароматом оружейного масла, доносившимся от офицеров. Скованные за спиной руки она сжала в кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони.       Ветер принёс с улицы далёкий стук колёс и обрывки чужих голосов, но здесь, в тесном дворе, всё звучало приглушённо, словно мир вокруг отдалился. Шиён поджала губы, прикрыла глаза и отгородилась от их голосов, от их презрения — от всего, что оставалось позади и что ожидало её впереди, и сконцентрировалась на своих мыслях.       «Шивон, скажи… было ли тебе страшно, когда ты стоял так же, как я сейчас? Было ли горько, обидно, жалко? Я вот чувствую сожаление.       Оказывается, на пороге смерти самое тяжёлое — это не сама мысль о конце, а осознание, что весь отведённый тебе отрезок жизни ты потратил на множество дел — важных и пустяковых, — но ни крошечного, чёрт побери, процента не оставил себе. Своему счастью.       Счастье всегда казалось чем-то далёким, почти недостижимым. Тем, чего вечно не хватает. Мы ведь так любим, усложнять всё вокруг. На самом деле, осчастливить нас могли бы простые вещи — те, что казались глупыми, дорогими, неуместными… или такими, на которые нам просто не хватало смелости.       Может, это была чашка дорогого, но такого любимого кофе. Или сладкая булочка с вишней, которую ты всё время откладывал "на потом". Может, это была перепалка с заносчивой соседкой, чей пёс вытоптал твои ромашки, — не из злости, а потому что ты наконец решился отстоять своё. А может… это признание. Признание в том, что, несмотря на все собственные запреты, ты полюбил. Что страшно быть не одной. Страшно отпустить контроль и разделить ответственность с кем-то, как страшно прыгнуть в воду, не умея плавать.       Мы сами загоняем себя в эти рамки.       Но, Шивон… тебя тоже душило это осознание? Что ты не успел проститься и сказать: "Не страдай. Не мсти. Просто живи".       У меня так много тех, кто должен был бы это услышать… И я не могу попрощаться ни с кем. Наверное, это и есть моя карма.       Прости, братик. Прости, что я так и не научилась жить так, как следовало бы».       — Красиво стоишь, смутьяночка, — первый, высокий и широкоплечий, с хрустом передёрнул затвор винтовки, снова обращаясь к ней. Шиён стояла неподвижно, с закрытыми глазами, будто высеченная из камня. Дыхание оставалось ровным, но внутри всё горело. — Сейчас добавим тебе дырок для красоты, — офицеры засмеялись громко, зло, как стая гиен, чуя слабость добычи.       В этот момент за их спинами послышался гулкий звук.       Шаг. Ещё шаг.       Каждый удар подошвы словно дробил бетон, и рассыпающаяся крошка цемента словно эхом раздавалась по пространству.       Смех оборвался. Первый офицер резко напрягся, второй нахмурился, третий чуть убрал палец со спуска.       — Кто там?.. — спросил первый, но голос его дрогнул.       — Оружие вниз, — прозвучал ответ — резкий, как удар кнута. Голос был похож на низкое, хриплое рычание — не человеческое, звериное, от которого в помещении будто стало холоднее. Из-за угла вышел Чонгук. Он двигался быстро, но уверенно, с холодным, почти безжизненным взглядом. Пистолет в его руке был уже направлен в центр лба ближайшего противника. — Я сказал — вниз! — рявкнул он, и голос его был страшнее любого выстрела.       Не теряя времени, он схватил первого офицера за ворот и с глухим хрустом носа впечатал его лицом в стену. Развернувшись, он упёр ствол в грудь второго и ударил его локтем в скулу. Тот рухнул на пол, выронив винтовку. Третий дёрнулся, поднимая оружие, но Чонгук выбил его ногой, и винтовка с лязгом скользнула по бетону.       Офицеры застыли, будто их сковало ржавым железом. Никто не осмеливался двинуться. Чонгук стоял между ними и Шиён, не опуская оружия, палец едва касался спускового крючка. В воздухе висел резкий запах пороха и пота. Тишина наливалась свинцом, давила в уши, как перед тем самым выстрелом, когда даже дыхание кажется слишком громким.       Шиён распахнула глаза, почувствовав, как по спине ползла холодная дрожь. Где-то в груди бухнуло сердце — глухо, но так сильно, что отдалось в висках. Тот клубок эмоций, которые она испытала в этот момент, ей никогда не разобрать.       По щеке скатилась горячая, как ожог, хрустальная слеза. Внутри что-то хрустнуло и разжалось, как слишком долго сжатая пружина. Она вдохнула так глубоко, словно всё это время не дышала вовсе, и с трудом она встретила Чонгуков взгляд. За стальной пеленой ярости в его антраценовых глазах вспыхнуло всеобъемлющее облегчение.       Он успел.       Осмотрев сжавшихся офицеров, Чонгук медленно отступил, словно давая им несколько лишних секунд, чтобы осознать свою ничтожность и хрупкость их положения. Пару широких шагов — и он уже стоял перед Шиён.       Движения его были быстрыми, почти резкими: рука уверенно нырнула в карман, зазвенели ключи, и в следующий миг — сухой щелчок. Сталь наручников распалась, падая на пол с глухим звоном. На её запястьях остались кровавые, болезненно обожжённые следы, будто браслеты боли, вырезанные кожей. Стёртая кожа выглядела так, словно её истязали часами.       Чонгук сжал зубы так сильно, что боль будто пронизывала челюсть, и казалось, она вот-вот хрустнет. Его глаза вспыхнули неистовым пламенем — огнём неудержимой злости, что разгоралась в нём с той самой секунды, как он услышал о случившемся с Шиён. Внутри всё кипело и бурлило, сжимая сердце стальным кольцом ярости и бессилия. Его руки непроизвольно сжались в кулаки, а дыхание учащалось, словно воздух внутри не мог унять бурю эмоций.       И всё равно Чонгук поднял её лицо ладонями — осторожно, но с силой, в которой читалась безмолвная решимость не отпустить. Его большие пальцы медленно скользнули по влажным щекам, стирая капли — то ли слёз, то ли пота. Взгляд его, тяжёлый и внимательный, скользил сверху вниз, проверяя каждую деталь, каждую линию её тела в поисках иных повреждений. Чем дольше он смотрел, тем глубже темнели его глаза.       Шиён не пытали — и это хоть как-то радовало Чонгука. Но она выглядела настолько измотанной, словно вся её сила была вытянута из неё без остатка. В этот момент ему хотелось плевать на все свои принципы, забыть о правилах и просто взорвать всех здесь, без разбора — виноватых и невиноватых.       Сердце колотилось в груди так громко, что казалось, его слышно было даже сквозь грохот собственного гнева. В висках пульсировала боль, дыхание перехватывало, будто воздух в горле внезапно превратился в огонь. Внутри всё дрожало и горело, будто лед и пламя сражались одновременно, пробуждая дикую силу и холодную жестокость.       Казалось, только сейчас, глядя на неё, он впервые по-настоящему понял, что значит, настоящее желание мести и как оно жжёт и давит в груди, оставляя после себя холодный, но неугасимый огонь.       — Как ты?.. — голос Шиён дрогнул. Не мог же Чонгук быть её галлюцинацией сейчас?       — Узнал? — он позволил себе короткую, почти невесомую усмешку, словно пытаясь хоть немного приободрить и успокоить её. Шиён не замечала, но тело её дрожало. — Я не мог просто сидеть и ждать. Я понял, что был идиотом — оставил тебя одну с этим грузом, не спросил, не попытался понять, потому что был ослеплён своей горечью и потерянностью. Я пришёл сюда, чтобы всё исправить, чтобы, наконец, быть рядом и не дать тебе справляться с этим одной. А там — твои встревоженные друзья и… — спешно говорил Чонгук, будто боясь, что слова вырвутся из него слишком медленно.       — Чонгук… — всё понимая, прервала его Шиён, сделав шаг вперёд, но не успела договорить — боковым зрением уловила движение. Один из офицеров поднял винтовку. Лицо Шиён побледнело, и Чонгук мгновенно заметил эту перемену, обернулся и, заметив злобный, уверенный взгляд, не стал раздумывать — резко шагнул, заслоняя её собой.       Выстрел прогремел так близко, что звук будто разорвал воздух. Пуля с глухим ударом вошла в его левое плечо, резкая боль пронзила тело, заставив Чонгука до скрипа сжать зубы. Не отпуская Шиён из поля зрения, он развернулся и выстрелил в ответ. Пуля нашла цель — офицер рухнул, словно чьи-то невидимые пальцы перерезали его нити. Оставшиеся на мгновение застыли, а затем, охваченные паникой, бросились врассыпную, стараясь как можно скорее исчезнуть.       Чонгук же остался на месте, тяжело дыша. Низкий, сдавленный звук сорвался с его губ — смесь стонущей боли и ярости. Левое плечо горело огнём, пульсировало, отдавая в каждую клеточку тела. Он рухнул на одно колено, прижимая ладонь к ране, и густые капли алой крови упали на землю, впитываясь в неё, словно оставляя клеймо этой минуты.       — Чёрт, — прошипел мужчина.       — Чонгук! — вскрикнула Шиён, резко опускаясь рядом с ним. Её ладони накрыли рану, и ткань тут же пропиталась горячей, липкой кровью.       Её взгляд метался — от его лица к плечу, к пустому проёму двери, снова обратно. В этом тревожном хаосе он внезапно почувствовал странное, почти обжигающее тепло в груди. За все три месяца со дня их знакомства он ни разу не видел на её лице такого — настоящего, неподдельного страха за него. А сама Шиён не помнила, когда в последний раз была настолько растерянной. Она глубоко вздохнула на мгновенье, прикрыв глаза, и сглотнула, прилагая мысленные усилия, чтобы взять себя в руки.       — Я в порядке, — поспешил выдохнуть Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Что за чушь ты несёшь? — резко открыв глаза, отрезала Шиён. Он пытался доказать это той, кто знает, что значит получить пулю? И, несмотря на это, её, по-глупому, эти слова заставили хоть на чуть-чуть, но успокоиться. — Говори со мной. И не вздумай терять сознание, — она быстрым взглядом окинула помещение, словно рассчитывала расстояние до выхода. — Нам нужно уходить, пока сюда не сбежались все. Иначе это место станет нашей общей могилой.       — …И умерли они в один день, — с кривой усмешкой произнёс он, пытаясь разрядить обстановку. Шиён метнула в него такой взгляд, что, будь он пулей, Чонгук не пережил бы второго выстрела. Она едва удержалась, чтобы не сказать ему пару «ласковых» и не сжать рану сильнее, чем позволяла забота.       Шиён, обхватив Чонгука за талию, почувствовала, как его тело напрягается под её рукой. Несмотря на жгучую боль, он держался стойко, не опираясь на неё, словно собрав последние силы. Но Шиён была не из тех, кто сдаётся — не слушая его возражений, она помогла ему подняться. Они двинулись в ту сторону, на которую он кивнул — к запасному выходу.       Каждый их шаг отдавался эхом в тесном помещении, словно время замедлилось. Куда идти дальше, как выкрутиться из этой ситуации — они не знали.

* * *

      Тёмное, душное помещение словно давило с каждой стороны, сжимая грудь невидимой тяжестью. Старый брошенный домик был пропитан тяжёлым, давящим запахом старья — смесью затхлости, плесени и выгоревшей пыли, которая словно впиталась в стены и пол, не отпуская даже на мгновение. Этот запах навевал удушающую тоску, словно сама комната хранила память о забытых страданиях и безысходности, добавляя гнетущей тяжести к и без того мрачной атмосфере. Плотные, давно обшарпанные занавески, тяжело свисая с окон, почти полностью заслоняли дневной свет, превращая комнату в непроглядный полумрак.       Чонгук сидел в единственном сохранившемся кресле — массивном, но поношенном, с потрескавшейся кожей. Его ноги были широко расставлены, словно он пытался прочувствовать опору, удержать себя на месте в этом мире, который начал стремительно рушиться. Левая рука безжизненно свисала с подлокотника, и от запястья до пальцев по коже медленно стекали струйки крови, каплями падавшие на пол, оставляя кровавый след на пыльном покрытии.       Его дыхание было прерывистым, словно каждый вдох давался с огромным усилием. Голова была откинута назад, глаза закрыты, но по вискам и напряжённой, жилистой шее стекали холодные капли пота — предательски выдавали внутреннее напряжение и борьбу, кипящую внутри. Волосы, взмокшие и растрёпанные, небрежно ложились на лоб и виски, придавая ему опасный и соблазнительный вид, словно он был одновременно раненым зверем и грозным охотником.       Кожа на лице и шее пылала от повышенной температуры начавшейся лихорадки, а кровь, которую он терял без остановки, истончала его тело, но не гасила внутренний огонь. Даже в этой слабости, в этом моменте уязвимости, Шиён чётко знала: если бы им сейчас грозила опасность, он встал бы впереди неё с ровной спиной и холодным взглядом, готовый встретить всё лицом к лицу.       Он был силён — не только телом, но и духом, и эта сила исходила из него даже в самых мрачных, самых безнадёжных моментах.       Рядом на табуретке сидела Шиён, словно опустившаяся под тяжестью всего мира. Они только что вырвались из рук преследователей — полиции, готовой разорвать их на части. Теперь нельзя было больше ни на миг расслабиться, нигде можно было появляться без риска. Мир вокруг превратился в ловушку, каждое место таило опасность.       Шиён сжигала себя изнутри за промах, за ту ошибку, что выстрелила в их судьбу. Глубже прежнего, сильнее, чем когда-либо. Теперь под прицелом был не только она, но и Чонгук — из-за неё он стал соучастником этой роковой игры. Она не могла поверить, что он без подготовки и плана бросился спасать её — безумный поступок, который она одновременно ценила и боялась принять. Благодарность жгла сердце, но чувство вины разрывалось на части.       Что же дальше? Не было ни одного верного пути. Связь с Хеджин наладить невозможно, больница и кабаре — теперь табу, как и дом Чонгука. Слишком рискованно появляться там хоть на минуту. Дом Азуми — далеко, слишком далеко, на другом конце города, куда идти было невозможно. Единственная надежда — маленькая, неприметная аптека неподалёку, и слабые навыки Шиён в лечении.       Обычно она не ругалась — но сейчас могла без сомнений сказать себе в лицо одно: это полный, бесповоротный пиздец. Дело дрянь.       — Шиён, мне кажется, пора бы тебе немного… поколдовать над моим ранением, — прервал густую, тяжёлую тишину Чонгук, его низкий, хриплый голос разрезал воздух, как нож. Он приоткрыл глаза и посмотрел на неё устало, но смело, будто нарочно притворяясь сильнее, чем был на самом деле. — Ты так смотришь, будто собираешься закапывать меня за домом.       Шиён смотрела на него исподлобья, но слова застряли в горле. Если бы она открыла рот, голос наверняка дрогнул бы, выдав всё. Такой беспомощной она не чувствовала себя даже тогда, когда едва могла ходить. Тогда она думала, что достигла предела этого мерзкого, унизительного чувства. Но сейчас… на её руках умирал человек, которого она любила, и она не могла ничего сделать. Где же была вся та сила и власть, что ещё недавно казались незыблемыми? Всё рассыпалось, потеряло смысл.       Она заставила себя выдавить улыбку — натянутую, кривую, как тонкий лист бумаги, готовый порваться.       — Колдовать? Тут уже шаман нужен, а не я.       — Уверен, у тебя есть хотя бы минимальные способности, — ответил он, чуть приподнимая уголок губ, играя словами. — Вон как ты меня приворожила с одного взгляда. Только смотри… не выгони дух силы из моего тела, — он улыбнулся. Чёрт, даже сейчас это было так красиво, что Шиён, сама того не желая, отвела взгляд — на секунду, но достаточно, чтобы сердце пропустило удар.       — Силы? Чонгук, ты еле дышишь, — тихо бросила она и, не дожидаясь ответа, поднялась, подошла к окну. Пальцами чуть поддела вонючую, пропитанную пылью и плесенью ткань занавески. За мутным стеклом лежала снежная улица — холодная, пустая, как и их шансы.       Снегопад усиливался, словно кто-то сверху решил окончательно отрезать их от мира. Холод от стекла медленно пробирался сквозь ткань её платья, но внутри было жарко и душно — от мысли, что каждая минута может стать последней.       — Не бойся… до момента, когда ты будешь в полной безопасности, я точно доживу, — сказал он с той самоуверенностью, что звучала почти нагло. Шиён сжала губы. Эти его дурацкие слова и шутки — за них хотелось влепить хороший подзатыльник. Даже Хосок в своё время так её не бесил. Но где-то под этой злостью теплилось другое — тихое, почти болезненное ощущение, что она верит ему. Шиён не ответила на его реплику, лишь чуть сильнее вцепилась в подоконник, будто тот мог дать опору. — Ты молчишь так, что я начинаю бояться, — произнёс Чонгук, с трудом приподняв голову.       — Экономлю силы, — сухо бросила она, не глядя на него.       — На что? На то, чтобы потом влепить мне за моё геройство?       — Может быть, — её губы чуть дрогнули в попытке улыбки, но взгляд остался жёстким. Он закрыл глаза, позволяя себе короткий вдох, и тихо усмехнулся:       — Если выживу, считай, мне повезло вдвойне.       — Чонгук, — она наконец повернулась, и в её голосе прорезалась глухая, почти угрожающая нота, — не шути так.       — А как иначе? — он с усилием откинул голову на спинку кресла. — Либо шутить, либо начать думать о том, что мы оба в полной… ну, скажем, передряге, — она подошла ближе, опустилась рядом на корточки, и теперь могла чувствовать исходящее от него тепло — странную смесь жара лихорадки и едва ощутимого холода, от которого бросало в дрожь.       — Я сбегаю в аптеку.       — Во-первых, у нас нет денег, во-вторых, тебя быстро засекут, а в-третьих…       — Но мне надо что-то делать, иначе ты умрёшь у меня на руках, — Шиён зажмурилась, понимая, какая она идиотка. Надеялась на силу чувств больше, чем на разочарование — вот, пожалуйста. — Так что хватит читать мне нотации. Не надо было и вовсе бросаться на рожон. Ты ведь мог…       — Знаю, — перебил он. — Но я бы всё равно сделал то же самое.       В комнате снова воцарилась тишина, в которой слышно было лишь его медленное, тяжёлое дыхание и далёкий, приглушённый шум ветра. Шиён почувствовала, что слёзы вот-вот подступят к глазам, и отвернулась, делая вид, что комната ей намного интересней.       — Пожалуйста, Чонгук… продержись ещё совсем немного. Я скоро вернусь, — голос Шиён был тихим, но в нём дрожала та хрупкая нитка, что удерживала её от срыва. Он едва заметно кивнул, не желая тратить силы на слова, и она, задержав на нём взгляд, вышла за дверь. Доски под её шагами скрипнули, и этот звук будто отрезал его от реальности, оставив одного в темноте и затхлом воздухе.       Чонгук выдохнул, но вместо облегчения грудь пронзила тупая, рвущая боль. Глухой стон сорвался с губ, он зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули белые искры, и сжал правой рукой предплечье левой — ту самую, что уже почти не чувствовал. Холодная, словно чужая, она покрывалась мерзким, липким покалыванием, а пальцы едва слушались.       Это было хуже любого ранения, что он получал раньше. Не острая, а вязкая, тягучая боль, будто что-то внутри медленно выжигало его изнутри. Каждое движение отзывалось волной жара и леденящей дрожи. Он втянул воздух сквозь зубы, но лёгкие будто отказывались наполняться. Пересохшие губы трескались, он провёл по ним языком, чувствуя привкус металла и горечи. Силы утекали медленно, но неотвратимо — как тёплая кровь, пропитывающая ткань.       Кажется, он провалился в тягучую дрёму — полусон, полубред. Но едва прикрыл глаза, как услышал шаги и тихий стук двери. Шиён вернулась. В руках — пакет с какими-то коробочками, перевязочный материал и маленькая бутылка воды, дрожащая в её пальцах.       Ни слова. Только быстрый, сосредоточенный взгляд, которым она окинула его, и тихое:       — Нужно раздеться, — он криво усмехнулся, но позволил ей поддеть ткань и осторожно стянуть с плеч. Холод ударил по коже, и тело мелко дрогнуло. Шиён, не теряя времени, сполоснула руки, плеснув на них воду, и следом щедро залила их спиртом, пока запах не резанул в нос. Рана выглядела хуже, чем она ожидала — края распухшие, кожа вокруг налита тёмной кровью. Шиён глубоко вдохнула и открыла стерильный пакет с пинцетом. — Без обезболивающего… — тут же предупредила Шиён, готовясь искать и вытаскивать пулю. Она прекрасно знала, какая эта будет режущая плоть боль, однако иначе было нельзя.       — Делай, — хрипло сказал Чонгук. Шиён посмотрела за едва держащиеся открытыми глаза Чонгука и, достав откуда-то взявшуюся почти пустую бутылку виски, протянула ему.       — Пей. Для потери крови не очень хорошо, но иначе ты просто потеряешь сознание, — проговорила Шиён, вспоминая не один подобный нравоучительный разговор Хёджин с ребятами.       Чонгук сглотнув, взял бутылку в руки и тут же с горла сделал несколько глотков, даже не поморщившись от горького острого вкуса крепкого алкоголя. И только потом Шиён принялась за дело, заставляя Чонгука сжать подлокотник кресла так, что побелели костяшки пальцев.       Она взяла пинцет и, едва дрожа, нащупала пальцем в глубине раны тёмный блеск металла. Он зашипел сквозь зубы, когда пинцет коснулся воспалённой ткани. Сердце у неё билось в висках, пальцы пытались быть точными, хотя каждая секунда казалась вечностью. Металл соскользнул. Она стиснула зубы, перехватив инструмент, сжала кулак другой руки, чтобы унять дрожь.       — Чёрт… — прохрипел он, стиснув зубы, — ты там шахту копаешь? — попытался усмехнуться Чонгук, чтобы её успокоить. Шутка далась ему тяжело, но он не мог позволить ей погрузиться в тревогу ещё глубже.       — Чтобы ты знал на будущее — из тебя так себе шутник, — закатила та глаза, но бросила на мужчину благодарный взгляд и продолжила, снова входя пинцетом глубже, больше не давая себе отвести руку. Чонгук зажмурился так, что на висках выступили вены и капли пота, и резко втянул воздух, когда она наконец вытянула пулю. Крохотная, блестящая, но будто пропитанная всей болью последних часов.       Не давая ему времени на передышку, — знала, что так только тяжелее — Шиён залила рану спиртом. Чонгук дёрнулся, и низкий, сдавленный стон вырвался сам собой, но Шиён уже брала стерильный пакет с иглой и специальной хирургической нитью. Швы ложились криво, неуверенно, но каждый был сделан с упорством, как будто от них зависела её собственная жизнь. Она перехватывала нить, протягивала её, завязывала тугие узлы, стирая тыльной стороной ладони пот со лба.       Кровь наконец перестала течь. Шиён наложила плотную повязку, туго закрепив её на его плече, и лишь тогда позволила себе выдохнуть. Напряжение, до этого державшее её в стальных тисках, отпустило так резко, что ноги едва не подкосились, а в груди разлилось тяжёлое, выматывающее облегчение.       — Прости меня, Шиён, — вдруг тихо произнёс Чонгук, заставив её поднять глаза. — Я не должен был говорить те слова и уходить тогда. Я… жалею, что не понял твоих чувств вовремя. Только когда в тебя стреляли, я впервые почувствовал, что значит жажда мести. И теперь понимаю, почему ты поступила так, как поступила, — хрипло и медленно произнёс он, глядя на неё, сидящую у его ног, опершуюся руками на подлокотник кресла.       — Но ты всё равно был прав, — ответила она, не отводя взгляда от лужи крови на полу. — Всё это не отменяет того, что я действовала слепо. В тот вечер в моей голове было лишь одно… всё остальное будто перестало существовать. Я была эгоисткой. И… — тяжело вздохнула она, закрывая глаза на мгновение, чтобы с новыми словами посмотреть на него широко раскрытыми глазами, — мне никогда не смыть кровь с рук за убийство невинных.       — Ты спасла гораздо больше людей, — возразил Чонгук, наклонившись ближе. Несмотря на тянущую боль во всём теле, он осторожно коснулся её щеки кончиками пальцев, погладив. — Ты — как острое, холодное оружие. Опасное, порой жестокое, но способное защитить и спасти. И самое главное — ты управляешь этим оружием, а не оно тобой. Поверь, Шиён, ты сильнее, смелее и добрее большинства, кого я когда-либо встречал, — она долго смотрела ему в глаза, словно пытаясь прочесть в них ту уверенность, которой ей так не хватало. — Прости, что заставил тебя сомневаться, — выдохнул Чонгук, заставляя её затаить дыхание. — Отныне я всегда буду на твоей стороне.       — Спасибо, — сдавленно прошептала Шиён и, собравшись с силами, осторожно прижалась к нему всем телом, стараясь причинить как можно меньше боли. Она едва отстранилась, когда замерла, словно прикованная к месту его следующими словами:       — Я люблю тебя, Шиён, — тихо, но уверенно сказал Чонгук, словно произнося клятву, не подлежащую измене. — Это чувство жило во мне с самой первой встречи. В этой жизни и во всех последующих. Какова бы ни была наша судьба, мы снова и снова будем пересекаться — чтобы пройти через всё и остаться вместе. Если же после всего случившегося ты решишь иначе, я приму твой выбор. Но знай: я останусь твоей тенью — тихой, незаметной, и всегда готовой защитить тебя.       — Если ты уйдёшь раньше меня, — резко, без тени сомнения сказала Шиён, холодно глядя ему в глаза, — я найду тебя. Из-под земли достану. Понял?       — Понял, — усмехнулся он и едва заметно кивнул. Шиён выдохнула, словно готовясь к прыжку в ледяную воду.       — Я тоже люблю тебя, Чонгук. Не смей даже думать о том, что я без тебя буду спокойно жить. Как бы тяжело ни было — будь рядом. Я сильна, но не неуязвима.       Эти слова прозвучали твёрдо, но в глубине голоса дрогнула тень того, что она пыталась скрыть. Чонгук, не отрывая взгляда, будто запоминал каждый изгиб её лица, каждую тень эмоций. И вдруг, словно больше не в силах сдерживаться, потянулся к ней и коснулся её губ.       Она откликнулась сразу — и в этот момент мир для него исчез. Резкая, тянущая боль в плече вспыхнула, но тут же растворилась в жаре её близости. Он прижал её сильнее, здоровой рукой обхватил талию, притянув к себе так, будто хотел вплавить её в себя, стирая любое расстояние.       Шиён попыталась возразить, напомнить о его ране, но он перехватил её взгляд, и в нём было столько упрямого желания, что слова застряли у неё на губах. Она покачала головой с лёгкой, чуть растерянной улыбкой, и вновь поддалась на поцелуй, позволяя ему стать глубже, насыщеннее, а её ладони скользнули к его шее, вплетаясь в волосы. И в этот миг казалось, что ничто в мире не могло бы их разъединить.

* * *

      Вокруг стояла плотная, почти осязаемая темнота. За стенами маленького домика бесновалась непогода: ветер завывал, словно раненый зверь, и гнал снежные вихри по пустынным улочкам города. Казалось, что мир за окном погрузился в вечную зиму и забыл о существовании тепла.       Внутри же царила тишина, прерываемая лишь хрипловатым, прерывистым дыханием Чонгука. Он лежал на животе, стараясь не шевелиться, чтобы не тревожить свежую рану, а под ним едва удерживал форму в спешке разложенное кресло. Лоб его был нахмурен, широкие брови сдвинуты в выражении напряжения, а по вискам медленно стекали капли пота.       Шиён не спала. Лёжа на боку, она внимательно вглядывалась в его силуэт, угадывая черты лица в полумраке. Мысли, словно разрозненные обрывки ветра за окном, носились в её голове, не давая покоя. За последние несколько дней в этом укрытии их так и не обнаружили, но надеяться, что так будет всегда, — слишком наивно.       Её грызла тревога: как поступить дальше? Оставаться здесь, рискуя оказаться в западне, или решиться на путь в неизвестность, где каждая тропа может оказаться смертельно опасной? С каждым часом вопрос становился острее, а время на раздумья — короче.       Она в очередной раз тяжело вздохнула и медленно приподнялась, садясь на их импровизированной «постели». Нервное напряжение сжимало её изнутри, как тугая стальная пружина. Иногда оно накатывало так сильно, что тело охватывали болезненные судороги, а сердце кололо, лишая дыхания.       Снаружи, для чужого взгляда, Шиён оставалась спокойной и невозмутимой. Она умела прятать всё внутри, как за толстыми стенами, но сейчас внутри этих стен бушевала яростная буря, рушившая привычную стойкость и сносившая всё на своём пути.       Ей казалось, что с тех пор, как они с Чонгуком стали ближе, в ней что-то изменилось. Будто рядом с ним она впервые ощутила надёжную опору — человека, который без колебаний прикроет собой в самую страшную минуту. И это странным образом позволило ей почувствовать себя слабой. Слишком слабой, чтобы сразу вернуть себе прежний холодный контроль.       Это было непривычно. Даже пугающе. Но в то же время — удивительно приятно. Приятно осознавать, что ты имеешь право чего-то не знать, бояться, сомневаться… просто, быть девушкой. Не лидером, не воином, не хозяйкой кабаре — а собой.       И всё же удивительно, как в один, казалось бы, обычный и ничем не примечательный день твоя жизнь может резко измениться — и изменить тебя саму. Запереть за толстой скорлупой, заставить жить, словно в клетке. Один лишь год способен стереть из памяти ту прежнюю модель поведения, которую ты считала своей сутью, — и тебе придётся заново учиться доверять, смеяться и плакать.       Шиён уже и не помнила, когда в последний раз позволяла себе плакать из-за того, что теперь казалось ей пустяком. Пустяком — по меркам её нынешней жизни, где всё измеряется выживанием и опасностью. Но для других, обычных людей, такие моменты и есть самое ценное: повод улыбнуться, обнять, заплакать от трогательности. И, наверное, в глубине души она знала — именно это и есть по-настоящему важное.       И рядом с Чонгуком она не могла иначе. Парадоксально: в ситуации, где нужно быть стойкой, храброй и рассудительной, ей вдруг до боли хотелось по-девичьи, даже по-детски, спрятаться за его спиной, свернуться клубком и просто исчезнуть от всего, что пугало.       Чонгук это позволял — без слов, без колебаний. Для него собственное ранение было не таким важным и достойным внимания, как её тревога о том, где достать еды ещё на один день. Он мог обходиться без пищи несколько суток, как и она, но Шиён понимала: сейчас ему нужны силы, чтобы восстановиться. И в этом была та самая забота — простая, настоящая, упрямая.       Сегодня утром она, пожалуй, впервые за долгое время психовала так сильно, что сама испугалась собственной реакции. Чонгук вдруг заявил, что в этот раз за едой пойдёт он. Ни одно её возражение он даже не стал слушать — просто собрался, будто это было решено заранее. Держался он стойко, но Шиён видела: слабость всё ещё никуда не ушла, движения выдавали усталость. И всё же он пошёл. Он больше не мог сидеть сложа руки, наблюдая, как она каждый раз рискует собой ради их выживания.       Она знала: когда он вернётся, ей захочется его убить. Но перед этим — крепко обнять… и поцеловать.       Шиён всё ещё сидела, обхватив колени, когда рядом едва ощутимо шевельнулось одеяло. Чонгук поморщился, будто возвращаясь из тяжёлого сна, и медленно открыл глаза. В полумраке его взгляд был сначала рассеянным, но быстро стал цепким, сосредоточенным только на ней.       — Ты не спала… — произнёс он хрипло, словно удивляясь, что голос ещё способен звучать так ровно.       — Не могла, — тихо ответила она, опустив взгляд, пряча в тени усталость, которую он и так умел видеть.       — Опять думала о том, что будет дальше? — он медленно приподнялся на локте, в лице мелькнула тень боли, но он тут же спрятал её за привычной невозмутимостью и сел рядом. Повезло, что свозь слой одежды пуля не смогла ранить глубоко, поэтому рана заживала быстрее, чем могло бы быть.       — А ты снова собираешься спорить со мной о том, кто пойдёт за едой? — в голосе её скользнула жёсткая нотка, хотя она и не планировала звучать так резко. Чонгук улыбнулся краем губ, глядя на неё с тем упрямым спокойствием, которое одновременно злило и… странно успокаивало.       — Я просто не хочу, чтобы ты всё время была на линии огня, — Шиён покачала головой, ощущая, как в груди сплетаются раздражение и странное тепло от его заботы.       — Ты думаешь, я хочу, чтобы ты был там, едва держась на ногах?       — Думаю, — он медленно наклонился ближе, так, что она почувствовала тепло его дыхания, — что ты недооцениваешь меня… как мужчину, — прошептал он почти в её губы.       Её сердце дернулось. Возразить она не успела — его взгляд приковал её, заставив забыть, с чего вообще начался этот разговор. Тишина между ними стала почти осязаемой, тёплой, но электрической. Их дыхание смешалось, и каждый новый вдох делал расстояние между ними всё меньше.       — Это не так. Я просто…       — Шиён… — его голос стал ниже, мягче, но в нём была твёрдая решимость, — я хочу, чтобы ты хоть иногда позволяла себе быть слабой… хотя бы рядом со мной. Отдай контроль чувствам, а не разуму.       Слова ударили прямо в самую сердцевину. Сердце ёкнуло, будто кто-то резко сжал его в кулак. На мгновение ей показалось, что он видит её насквозь — все страхи, усталость, одиночество. И в этом взгляде не было ни осуждения, ни жалости — только тихая, железная готовность принять её такой, какая она есть.       — Поверь, если бы мной не руководили чувства, дальше второй встречи мы бы не зашли, — с едва заметным хмыком отозвалась Шиён.       Словно только этого подтверждения и ждал, Чонгук улыбнулся, и его взгляд обжёг её кожу. Он думал, что причина в недоверии или даже возможной лжи, но понял: всё гораздо проще. Вся суть была в привычке — делать всё самой, нести ответственность одной. И теперь он хотел научить её другому: опираться на него, позволять себе быть слабой рядом с ним и просить о помощи его. А кого, как не своего мужчину?       Чонгук приблизился, и его губы коснулись её с лёгким, но настойчивым нажимом. Кончик языка скользнул между её сомкнутых губ, требуя впустить внутрь. Она не отстранилась. Наоборот — позволила близости разрастись.       Шиён непроизвольно отклонилась назад, чувствуя, как его крепкая рука на спине удерживает её, пока она ложится на постель, позволяя Чонгуку нависнуть сверху. Поцелуй не разрывался, а лишь становился глубже, тягучее, словно время замедлилось, а она с каждым вздохом теряла контроль над собой и миром.       Мир вокруг исчез.       — Чонгук, — кое-как отстранившись от с упоением и вспыхнувшей страстью целующего её мужчины, позвала с придыханием Шиён. Чонгук сфокусировал на ней чёрный, горящий взгляд, не понимая, почему она руками упирается ему в груди, пытаясь отстраниться. — Твоё плечо. Нельзя его напрягать. Нам нельзя…       — Поверь, напрягаться у меня будет не плечо, а кое-что пониже, — бессовестно усмехнулся Чонгук.       Шиён раскрыла рот и глаза от неожиданной пошлости. Заметив её взгляд, он тихо засмеялся, успокаивающе целуя её в розовую щёку, пусть и не слишком различимую в полутьме. До этого момента найденного одеяла, чтобы согреться, им не хватало, а теперь их кожа горела от близости.       Шиён могла только гадать, сколько всего Чонгук сдерживает в себе, чтобы не напугать и не оттолкнуть её. Но постепенно становилось заметно, что его «я» раскрывается медленными, аккуратными порциями. И, по правде говоря, ей это нравилось — эта скрытая сила, осторожная близость и даже откровенность, впервые вызывавшая у неё смущение.       — Ещё недавно ты спал, откуда у тебя столько энергии? — тихо прошептала Шиён, словно надеясь, что Чонгук не услышит.       — Энергия приходит там, где есть стимул, — ответил он с едва заметной усмешкой, скользнув пальцами по её запястью, а потом — вдоль плеча. — А стимул сейчас… очень убедительный, — он не видел ни в её глазах, ни в её словах отторжения, и потому продолжал говорить и действовать, позволяя вырваться наружу всему, что рвалось из глубин его сердца. Её внезапная, почти смущённая реакция казалась ему приятной — неожиданная мягкость, которая делала момент ещё более живым и интимным.       Чонгук снова наклонился, губы слились с её губами, поцелуй стал глубже, тягучее. В полутьме их тела казались единым жарким целым: кожа горела, дыхание сбивалось, а мир за пределами найденного одеяла словно растворился. Чонгук не щадил её ни физически, ни эмоционально, но в каждом движении чувствовалась забота: сильное мужское присутствие, готовое принять любую слабость Шиён.       — Это сумасшествие… — выдохнула она между поцелуями, глаза блестели от возбуждения. Почему-то сейчас всё ощущалось острее и ярче, чем в их первый раз. Там было доверие и нежность, здесь — страсть и тактильный голод. А опасность снаружи лишь усиливала их желание друг к другу.       Шиён и не заметила, как вся их одежда оказалась снятой. Пространство наполнилось отчётливыми звуками их глубокого, влажного поцелуя. Если бы она в этот момент могла думать, она, несомненно, смутилась бы от такой откровенной раскрепощённости.       Чонгук вталкивал язык в её рот с невероятной настойчивостью, словно каждая его попытка отражала силу его возбуждения. Как будто его желание уже проникало глубоко в неё, затрагивая каждый нерв. Он был диким и одновременно уверенным, словно сорвавшийся с цепи, и это сводило Шиён с ума. Чувство того, как сильно он её желает, заставляло её пальцы непроизвольно сжиматься на ногах, сердце колотилось всё быстрее, а дыхание сбивалось.       Мужчина касался её везде, ласкал, гладил и сжимал, пуская по всему телу табун мурашек, и в один момент, когда Чонгук вошёл членом внутрь, она неконтролируемо задрожала. Шиён не знала, за что ухватиться руками, чтобы держаться в адекватном сознании, не концентрируясь только на том, как плавно, но быстро он входил в неё, заполняя полностью.       Она цеплялась за обивку кресла, за откинутое набок одеяло, за крепкую шею Чонгука, за мускулистые руки, которыми он осторожно опирался по обе стороны её головы, чтобы не задавить своим весом, и одновременно покрывал губами её ключицы.       Чонгук дышал хрипло и прерывисто, тело его блестело от пота, а мышцы напряжённо вздувались от усилий. Но он не показывал, что рана причиняла ему боль. На самом деле, он почти не замечал её, пока в его объятьях тихо стонала Шиён с каждым толчком и усиливающейся фрикцией. Ничто не доставляло ему больше удовольствия, чем видеть её, закатывающую глаза от наслаждения.       — Ты сводишь с ума меня с первой встречи. Просто невероятная. Такая красивая, уверенная… дерзкая. Твой темперамент и характер вызывает во мне восторг. Мне кажется, что я теряю рассудок, — горячо шептал Чонгук ей на ухо. Шиён гулко сглотнула от его признания, ощущая, как в груди разливалось тепло и нежность. — Не знаю, чтобы я делал, если бы ты меня отвергла.       — Но я здесь, с тобой, Чонгук, — выдохнула девушка. Она взяла его за ладонь и положила её на свою грудную клетку, тяжело и резко вздымающуюся от сбитого дыхания. Чонгук в благодарность на откровение поцеловал её туда же. Следом — в лоб и макушку. — Ты давно уже вот тут, — ответила сокровенностью Шиён, а после, перебарывая стеснение, зная, что Чонгук поймёт и наверняка отгонит грустные мысли, добавила: — Во мне. Внутри.       — Звучит очень двусмысленно, — усмехнулся Чонгук, заглядывая ей в глаза. Шиён дёрнула бровь, словно в вызове. Чонгук покачал головой, а после примкнул к её губам, усиливая толчки и глубину проникновения.       Спустя пару сильных движений Шиён резко, неожиданно для себя, вскрикнула, выгибаясь в спине, ощущая, как по всему телу разливается настоящая огненная лава, щекоча кожу испариной. Она рефлекторно сжалась, словно стала одним сплошным чувствительным нервом. Чонгук спустя ещё пару проникновений тугое и узкое нутро с низким хриплым стоном, почти рычанием, излился, чувствуя, как тело налилось тяжестью.       Он тут же склонился к ней и снова поцеловал — теперь медленнее, нежнее, но требовательней, словно на каком-то ином уровне, ему надо было убедиться в том, что она удовлетворена и не противится. Шиён нравилась его ненасытность, даже если она об этом не говорила. А Чонгук видел и понимал, что Шиён наслаждалась каждым моментом, каждому проявлению его страсти, без разницы, каким оно было.       Поэтому, когда спустя некоторое время она почувствовала, как ей в бедро упирается вновь возбуждённый орган, она лишь облизала раскрасневшиеся губы, кусая себя за нижнюю, чтобы не покраснеть окончательно. Странное смущение терзало её, но одновременно доставляло удовольствие — и это явно нравилось Чонгуку. Ей было не жалко, пусть наслаждается.       — Невероятно, — с ноткой удивления и даже упрёка сказала та. — Ты должен был лежать в лихорадке от произошедшего, а не заниматься со мной непотребствами, — выдохнула Шиён, не зная, куда себя деть от мысли, что она не против повторить, и Чонгук это прекрасно видит.       — Это занятие любовью. Разве лихорадка лучше занятия любовью? — тут же спокойно спросил Чонгук, не отдавая себе отчёта, невозмутимо поглаживал её живот под пупком.       Шиён молчала и он, не дождавшись ответа, снова поцеловал, распаляясь сильнее.       Им надо было чувствовать себя рядом, в объятьях друг друга, расслабленными, потому что только так они чувствовали себя в безопасности, словно весь остальной мир где-то далеко или его и вовсе не существует. Это было лучшее чувство. Блаженное, как и та эйфория, которую они получали в эту ночь раз за разом, пока совсем вымотавшись, не уснули, крепко соединившись телами.

* * *

      Гул недовольных, возмущённых и испуганных голосов жителей квартала Хвасона заполнял площадь, словно ледяной туман, не давая сосредоточиться ни на одной мысли. Мороз и метель, что хлестали с начала декабря, не могли разогнать толпу — люди стояли плечом к плечу, переговаривались, пересказывали услышанные сплетни. Все ждали выступления властей: сегодня должны были объявить дату публичной казни тех, кого называли «предателями-революционерами».       Шиён шла следом за Чонгуком, чувствуя, как он крепко держит её онемевшую от холода ладонь. Она не поднимала головы, не искала глазами знакомых — чем меньше внимания привлечёт, тем выше шанс сохранить надежду для своих людей. Но сердце било в виски от тревоги: их арестовали не за то, что нашли прямую связь с ней. У каждого из них было алиби — на бумагах они числились всего лишь артистами кабаре, а для посторонних были лишь танцорами, певцами, музыкантами. Остальные — случайные гости, которых никто бы и не заподозрил.       И всё же враг каким-то образом узнал. Шиён больше не могла утешать себя мыслью о случайности или чьей-то оплошности. Очередное предательство. Эта уверенность жгла сильнее, чем морозный ветер, разъедала душу медленно, как яд. А слухи, гулом катившиеся сквозь толпу, лишь подливали масла в огонь — впереди не сулило ничего, кроме ещё большего холода и крови.       Чонгук с Шиён остановились в самой дальней точке площади, выбирая место, где можно было оставаться в тени и видеть всё, но самим казаться частью толпы. Их одежда была простой, ничем не лучше лохмотьев простолюдинов, и раствориться среди людей оказалось несложно.       Шиён на мгновение приподняла голову — и встретилась взглядом с мужчиной, проходившим мимо. В его глазах что-то дрогнуло: сначала узнавание, затем — тяжёлое осознание. Девушка задержала дыхание, а Чонгук мгновенно среагировал — его ладонь резко сжала её талию, отодвигая за свою спину, прикрывая собой, как щитом.       Шиён, погружённая в мысли, не сопротивлялась. Мужчина же сжал губы в тонкую линию, но не сказал ни слова и отвернулся, растворившись в толпе. Его шаги звучали ровно, но в плечах ощущалась усталость этих прожитых дней без сына.       Он не сдал их.       Он их спас.       Чонгук и Шиён переглянулись и, словно по команде, выдохнули.       — Это… — осторожно начала девушка, её голос дрожал, будто боялся разрушить хрупкое равновесие.       — Знаю, — перебил её Чонгук. Его глаза сверкнули, а уголки губ дрогнули, будто он вспомнил что-то важное. — На церемонии для новобранцев он стоял рядом с одним из солдат.       — Я видела его в тот день, до моего ареста, — призналась Шиён. Бровь Чонгука изогнулась вопросительным полукругом. — Он хотел отомстить за сына, — продолжила она, и в её голосе проскользнула горечь. — Я сказала ему слова… такие, какие самой нужно было услышать год назад. Но рядом никого не оказалось. Если бы тогда я услышала их, всё, может быть, пошло иначе, — Чонгук слегка наклонился к ней, его тёмные глаза потеплели.       — Всё идёт так, как должно, Шиён, — произнёс он негромко, но уверенно. — Ты должна была пройти через всё это, чтобы однажды сказать их именно ему. Возможно, его сын умер бы при любых обстоятельствах, но без твоих слов он бы не выдержал. А теперь у него есть сила жить, — Шиён моргнула, едва заметно кивнув.       — Ты правда так думаешь? — прошептала она.       — Да, — Чонгук на мгновение отвёл взгляд, будто возвращаясь мыслями в прошлое. — В нашей роте был мужчина, уже немолодой. У него не было левой руки, а правый глаз был слеп. Всю жизнь он мечтал стать монахом, философом… Но с такими изъянами его туда не брали. Приходилось работать на ферме. Он работал сутками, пока однажды, закурив, не уснул от усталости. Из-за пожара сгорело два сарая, и его признали виновным. Так он оказался на фронте, — Чонгук на секунду закрыл глаза. Перед ним в памяти всплыло обветренное лицо того мужчины: густая седая щетина, широкие ладони, иссечённые шрамами, и спокойная улыбка, несмотря на всё. Шиён внимательно слушала, не перебивая. — Он никогда не жаловался. Говорил, что ещё до рождения мы сами выбираем свою судьбу. А значит, она нам по силам. Тогда мне казалось это странным — ведь боль есть боль, она невыносима. Но он верил, что без боли нет счастья. Что всё в мире имеет противоположность: холод и жар, любовь и ненависть. И между ними тонкая грань, — ветер пробежался по площади, холодными пальцами коснувшись щёк Шиён. Она поёжилась, прильнув к Чонгуку ближе, из-за чего теперь утыкалась подбородком в его грудь. — И самое главное, — продолжил Чонгук, — мы ничего не можем изменить. Он говорил: если смерть назначена на определённый день и час — от неё не уйти. И если уж суждено погибнуть от пули — она тебя найдёт. Я не верил ему тогда. Но теперь, оказавшись на грани смерти, где все обстоятельства складывались против меня, я всё же выжил. И именно в тот миг я вспомнил его слова… и понял, что в них была истина. Так что не вини себя, Шиён. На всё есть своя причина. Даже если мы не понимаем её — она есть.       — Но мы не можем этим оправдывать по-настоящему злые поступки, — тихо сказала она. Её губы дрогнули, и в глазах блеснула влага.       — Это всегда выбор, — твёрдо ответил Чонгук. Его голос прозвучал как удар меча о камень. — И за каждый выбор человек будет отвечать перед Богом. Мы должны жить так, чтобы однажды выиграть это судилище, — Шиён кивнула. Лицо её стало серьёзным, задумчивым, и какое-то новое выражение — тихая сила — проступило в её чертах.       Уже через минуту на «сцену» вышел полный мужчина в возрасте, с сединой и небольшой бородой — чиновник Чой, японский служащий, которого Шиён нередко видела прогуливающимся со свитой и охраной от отеля к отелю, окружённого девушками. Его голос, будто сквозь маску довольства, звучал высокомерно, когда он зачитал имена людей, работающих на неё.       В списке был Чанхо, но не оказалось Хёджин — неудивительно: врачей, если и ловили, то держали при себе на поводке, но не убивали. А вот Минсу… его отсутствие тревожило сильнее. Он всегда шёл рядом с Чанхо. Сейчас же пустота в списке давила на Шиён, заставляя сердце биться быстрее. Что-то было не так. Очень не так.       — Чонгук, мы должны их освободить. Я… это всё моя вина, — прошептала Шиён, глядя на Чонгука, который хмуро смотрел вперёд.       Судя по объявлению, у них оставалось всего два дня, чтобы придумать и осуществить план по спасению.       Толпа гудела вокруг, и даже сквозь шум доносились обрывки фраз, из которых угадывалось: люди не поддерживали это решение. Наоборот, во многом они были благодарны этим «преступникам» за помощь. Они не говорили открыто, но в каждом взгляде и шёпоте ощущалась ненависть к власти, которая долгие годы гнобила их, как могла.       — Это не твоя вина, — тут же припечатал Чонгук. — Виноваты те, кто довели страну и её людей до подобного краха из-за своей мелочности и слабости к деньгам, а не те, кто жертвуют собой, чтобы спасти шаткое положение, — тут же добавил он. — И мы их спасём. Они уверены, что поймали всех тех, в ком была твоя сила. Да, твои люди — это определённо твоя почва, но только ты сама — ядро всего. Они недооценивают тебя и тех, кто верен тебе и твоим идеям, — эти слова вселили в Шиён на минуту утраченную уверенность, и она выдохнула, прикрыв глаза.       — Нам нужно как-то попасть к Хосоку, — Чонгук в ответ кивнул, даже не задаваясь вопросом о том, каким образом они оказались знакомы.       Сам Чонгук с Хосоком был в странных отношениях ещё с начала службы. Хосок был раздражителем для спокойного Чонгука: вечно шутил, не сидел на месте и говорил неприемлемые в обществе вещи. Но в своей работе, отрицать этого он этого не мог, тот был лучшим. И если он хоть как-то мог помочь им, Чонгук и вида не подаст, что ему его присутствие рядом не приносит удовольствия.       — Пойдём, — сказал Чонгук, взяв Шиён за руку и уводя её подальше от площади.       Добраться до нужного места удалось без препятствий: офицеры больше не носились по городу в поисках преступников. Наверняка сейчас они пытали тех, кто уже был под арестом, пытаясь выведать хоть какую-то информацию. И даже если бы задержанные что-то знали, они бы не выдали.       Чонгук постучал в неприметный каменный дом недалеко от центра Сеула, на пустынной стороне улицы. Рядом стояли такие же серые, скромные дома, без клумб и оград. Сам дом был строгой красоты: крыша с лёгким изгибом и тёмной черепицей, резные деревянные балки с изящными узорами, окна с узкими решётками, словно ловушки света, и маленький внутренний двор, окружённый каменными стенами.       В архитектуре угадывался китайский стиль — он отличался от привычных корейских ханок и японских построек, привнося в тихую улицу ощущение дальнего, восточного колорита. Шиён не имела понятия, что это за место, но не спешила задавать вопросы, полностью доверяя Чонгуку.       Дверь открылась, и перед ними предстала неожиданная сцена: Чон Хосок эмоционально разговаривал с кем-то, отвечающим ему с другой комнаты. Закатив глаза, он посмотрел вперёд на пришедших гостей. Мгновение — и он замер, глаза выпучились, а рот открылся, словно он был рыбой на воздухе. Шок застыл на его лице, и в этом мгновении они увидели всю его неподдельное удивление.       — Матерь Божья! — воскликнул Хосок, схватив их за руки и резко втянув в дом, захлопывая дверь за спинами. — Я уж думал, вы пропали с концами! — выдохнул он, и в голосе звучало явное облегчение. — Как услышал про случившееся в участке, чуть не поседел в одно мгновение, — пробормотал он, хватаясь за волосы.       На шум из соседней комнаты вышла девушка. Шиён, всё ещё в лёгкой прострации, медленно перевела на неё взгляд — и замерла. В дверном проёме стояла Хёджин, с глазами, полными слёз.       — Шиён, ты в порядке? — подбежала к ней подруга, хватая за плечи и крепко сжимая их. — За эти дни столько всего произошло. Я уже не знала, что и думать, — быстро заговорила Хёджин.       — Всё нормально, — прохрипела Шиён и, обернувшись на Чонгука, добавила: — Хёджин, он ранен. Я сделала всё, что смогла, но ты всё равно проверь, — Хёджин перевела взгляд на мужчину и кивнула.       — Не нужно, — тут же отрезал Чонгук, в голосе звучало холодное упрямство, а во взгляде — нежелание признавать слабость. Но Хёджин уже подошла ближе, а Шиён сжала губы, давая понять, что спорить с ней бесполезно.       — Лучше, если она посмотрит, — твёрдо повторила она.       — Ну что же вы, товарищи… — протянул Хосок, скрестив руки на груди и смерив их внимательным взглядом. — Но вы не хотите объясниться? Глядите на себя — словно вас всю ночь мотало в сеновале, — он нарочито прищурился, дотошно осматривая их с головы до ног. — Да за что?! — возмутился он в следующий миг, когда Хёджин без промедления отвесила ему подзатыльник и зло зыркнула.       — Мне кажется, у тебя язык без костей, — осадила его Хёджин, строго глядя прямо в глаза. — Сначала приведите себя в порядок: смойте грязь, усталость и переоденьтесь в чистую одежду.       Её взгляд упал на Хосока, и тот фыркнул, скрываясь где-то в доме, при этом тихо причитая о том, что эта девушка распоряжается в его доме так, будто он ей полностью подчинён, словно она хозяйка и даже жена одновременно. Уже через пару минут он вернулся, неся аккуратно сложенную стопку одежды, и протянул её им.       — Шиён, душка, уж прости, — усмехнулся Хосок, забросив дружески руку ей на плечо. — Женской одежды у меня в этом доме и в помине никогда не было. Хотя… иногда мне кажется, что с твоим характером и способностями что-то перепутали на облаках, и ты должна была родиться мужчиной.       Шиён еле заметно улыбнулась, но Чонгук лишь нахмурился. Лёгкая, почти фамильярная близость между ней и Хосоком неприятно кольнула его сердце, и, сам того не желая, он задержал взгляд на их переплетённых глазах лишнюю секунду, словно пытаясь понять, что именно здесь его тревожит.       — Поверь, то, что я девушка, никак не помешает мне выиграть у тебя в спарринге, — закатила она глаза. Хосок охнул, будто получил удар в самое сердце.       — Ты покушаешься на мою гордость и честь. Играешь с огнём, — прищурился он, лениво улыбаясь.       — А где была твоя гордость и честь, когда ты бегал от меня по всему двору тётушки Ли, умоляя не убивать? — усмехнулась Шиён, качая головой, наслаждаясь моментом своего очередного триумфа.       — Ты была с веником в руках! — возразил он, услышав смех Хёджин сбоку. Он бросил быстрый взгляд на неё, сжав губы: почему-то не хотелось выглядеть дураком в её глазах. — Всё, идите уже! — прозвучало с энтузиазмом, но с лёгкой торопливостью. — Не мнитесь на пороге! В ванную! И не благодарите. Будьте потише… и воды используйте поменьше! — он затолкал их в светлую, компактную ванную комнату и крепко закрыл дверь за ними. Интересно, что на ключ он не стал закрывать — Шиён была уверена, что при желании он бы не постеснялся.       — Что ж, Хосок себе не изменяет, — выдохнула Шиён, тихо усмехнувшись, и подошла к раковине. Там лежало фабричное твёрдое мыло с едва уловимым запахом эвкалипта и небольшая бутылочка масла сандалового дерева. — Не густо… — пробормотала она, поджимая губы. Ей так хотелось сейчас окунуться в ванну, где всё было иначе: куча баночек с кремами и маслами, мыло, которое отлично пенилось и источало аромат, в котором можно было раствориться. Но выбора не было, — она подошла к ванне и включила горячую воду, наблюдая за струями, которые быстро наполняли небольшой белый резервуар. Затем её взгляд невольно упал на Чонгука, задумчивого и хмурого, стоящего в углу комнаты. — Что такое? — забеспокоившись, спросила она и сделала шаг к нему, словно пытаясь прочесть что-то в его взгляде.       — Странное чувство внутри… — задумчиво проговорил Чонгук, будто вслух пытался уловить то, что сам ещё не до конца понимал. В груди сжалось что-то острое, и он едва заметно сжал челюсть. — Рядом с Хосоком ты другая… словно перестаёшь думать, растворяешься в моменте. Вы… по-настоящему близки, — сказал он тихо, но его взгляд оставался крепко прикованным к её глазам, обнажая то, что словами не выразить.       В этот момент Шиён почувствовала, что слова Чонгука больше чем просто слова — это напряжение, ревность и даже страх.       — Я не растворяюсь в нём, Чонгук, — мягко возразила Шиён. Она медленно села на край ванны, сложив руки на коленях, стараясь собраться с мыслями, чтобы ясно донести их до него. — Может казаться, что рядом с Хосоком я полностью остаюсь собой, — продолжала она, — но это не совсем так. Я всё равно держу ум и контроль. Он это понимает и редко выходит за грани, потому что знает: шутки шутками, но я всё равно ко всему отношусь серьёзно, — Шиён сделала паузу, глубоко вдохнула, стараясь выбрать точные слова: — Это могло показаться незаметным или незначительным, но рядом с тобой я учусь жить иначе. Даже вчерашний день… я никогда не позволила бы кому-либо, и уж тем более Хосоку, отвлечь меня от мыслей о том, как поступить в ситуации, в которой мы оказались. Это не только о сексе. Я хотела, чтобы ты имел власть надо мной, и я её тебе отдала. Ты — тот, кто действительно важен для меня, — она подняла глаза на него, спокойно и ровно, как взрослый человек, который знает, чего хочет. — Если тебя ещё что-то волнует по этому поводу, я готова выслушать все твои переживания и развеять их.       Чонгук подошёл ближе и выключил воду. Его взгляд задержался на Шиён, глубокий и проникновенный. Осторожно, почти нежно, он приподнял её подбородок пальцами, и, наклонившись, оставил лёгкий поцелуй на её губах.       — Спасибо, — тихо проговорил он, и это простое слово вызвало мягкую улыбку на её лице.       Уладив этот вопрос, они быстро сняли с себя одежду и погрузились в тёплую воду. Они помогли друг другу смыть с себя усталость и грязь, осторожно передавая мыло и полотенца, следя, чтобы вода не разбрызгивалась. Затем надели одежду Хосока, которая хоть и была великовата, но всё же подходила для временной защиты и уюта. Чонгук аккуратно помог Шиён подкатить штаны, затягивая резинку на талии, и слишком длинную для неё рубашку, следя, чтобы она не сползла с плеч. Сам он ограничился нижней частью одежды, оставив верх на потом.       Когда они вышли в гостиную, их встретил аромат свежего кофе. За столиком уже сидели Хосок и Хёджин, и на лицах обоих читалась лёгкая улыбка. Заняв места, Хёджин сразу приступила к обработке раны, аккуратно и уверенно, показывая опыт и спокойствие. Она похвалила Шиён за умелую «первую» помощь, отмечая, что та справилась лучше, чем ожидалось.       Атмосфера оставалась тихой и размеренной, наполненной неторопливыми разговорами о стратегиях на будущее. Хосок вставлял колкие замечания, разряжая напряжение, Хёджин делилась практическими советами, не отрываясь от перевязки.       Шиён же снова взяла на себя всё руководство и контроль над планом: её голос становился серьёзным, каждое слово — выверенным и твёрдым. Она задавала направление, ставила вопросы, расставляла приоритеты. Остальные, естественно, без проблем и предрассудков приняли её лидерство, и в этой слаженности возникало чувство надежды.       Чонгук большую часть времени оставался молчаливым наблюдателем, но стоило Шиён поднять глаза, словно ища у него подтверждения, он отвечал лёгким кивком или едва заметной улыбкой. Этого хватало, чтобы она чувствовала за спиной его невидимую опору.       Небольшой уголок гостиной на время стал безопасным пространством для всех четверых — местом, где можно было выстраивать планы и говорить о будущем так, словно у них действительно было это будущее.

* * *

      Двери жалобно скрипнули, выпуская наружу протяжный и неприятный звук. В округе царила пустота: с тех пор как в кабаре «Тени Бархата» ворвались с арестами и обысками, сюда не заглядывала ни одна живая душа. Следы недавнего разгрома всё ещё кричали о случившемся — перевёрнутые столы, осколки люстры, расколотые бутылки, осквернённые гримёрки. Даже стены казались обиженными, впитавшими в себя боль и унижение.       Шиён остановилась у обледенелых кустов сирени, что сиротливо дремали неподалёку, и глубоко вдохнула морозный воздух. Вернуться в место, которое всё это время было её домом и убежищем, — оказалось труднее, чем она представляла. Здесь время застыло в руинах. Каждая тень напоминала о смехе, что ещё недавно наполнял зал, каждый осколок — о потерянной надежде. Кабаре теперь дышало лишь горечью, холодом и безвозвратной тоской.       Голова гудела от тяжёлых мыслей. Восстановить внутренность кабаре было легко — камень и дерево поддаются руке мастера. Но вернуть прежний дух, ту атмосферу свободы и вольности — нет, даже если сменить весь мир и его законы. Людская боязнь больше не позволит зажечь огни здесь заново.       Шиён не знала, к добру ли всё это или к худу. Одно было ясно: впереди придётся создавать новое. А новое всегда пугает. Страх — это древний страж, что стоит на пороге перемен. Он испытывает, действительно ли ты готов ступить дальше. Если в сердце хватает решимости, страх отступает, открывая путь. Но если сомнения сильнее — он разрастается, превращается в неприступную стену, через которую пробиться становится почти невозможно. Преодолеть его можно лишь несгибаемой силой воли и жгучим желанием идти вперёд.       Шиён прикрыла глаза. Внутри было пусто, словно в зале за её спиной. И в тот миг, когда тишина стала особенно гнетущей, она уловила быстрые шаги. Кто-то бежал прямо к ней. Не успев открыть глаз, Шиён почувствовала лёгкий удар о ноги.       Перед ней стояла девочка — крохотная, на вид лет пяти, в меховой шапке и тёплой шубке. Щёки её горели от мороза, а глаза сверкали живым задором. Она то и дело переминалась с ноги на ногу, не чувствуя холода, и, смеясь, выглядывала в сторону поворота, откуда уже доносился встревоженный материнский голос.       Шиён застыла, не зная, как поступить. С детьми ей почти не приходилось иметь дела — если не считать младшего брата, о котором теперь напоминали лишь смутные воспоминания. Они всегда казались ей существами из иного, чистого мира: приносили светлые мысли, но оставляли вопрос, как правильно к ним приблизиться, чтобы не спугнуть, не причинить боли.       Она медленно опустилась на корточки, стараясь оказаться с девочкой на одном уровне. Улыбнулась, чуть неуверенно, и заглянула в её глаза. Они были светлые, тёплые — словно песок на пляже Пусана в солнечный день. В этих глазах было что-то завораживающее, что-то большее, чем детская любознательность: тихая, безмолвная надежда, которой Шиён вдруг позволила коснуться своей души.       — Тётя, вы такая красивая, — пролепетала девочка и протянула пухлую ручку в варежке к её длинным волосам, свободно падающим на плечи. — Когда я вырасту, хочу быть такой же, — она смутилась и спрятала носик в шарф.       — Не спеши взрослеть, милая. Сейчас твои глазки смотрят на мир особенным образом, и это чудно, — тихо сказала Шиён, закусив губу. Она не была уверена, поймёт ли ребёнок смысл этих слов, но продолжила, мягко щёлкнув её по носу: — Я бы сама хотела снова быть ребёнком, — девочка засмеялась звонко и искренне.       — Тётя, а если вы взрослая, значит, можете делать всё, что захотите? — Шиён замялась, не желая рушить детскую веру, и лишь протянула, задумчиво качнув головой:       — Наверное, могу, — её ответ зажёг детские глаза.       — Тогда не грустите. Если вам нравится играть в куклы — играйте. Какая разница, если кто-то будет дразниться, если вам это принесёт радость? — слова прозвучали удивительно мудро для такого возраста. Шиён выдохнула и едва заметно улыбнулась:       — И правда.       — Мико! — раздался зов матери. Девочка махнула рукой на прощание и, смеясь, побежала к появившейся из-за угла женщине.       Шиён поднялась, отряхнула юбку от пыли и медленно зашагала прочь от кабаре. Каждый её шаг отзывался гулом в сердце: сзади оставалась не просто громада стен и развалины, а целая глава жизни. Она понимала — это прошлое, и оно должно быть закрыто. Но разве кто-то вправе запретить ей делать то, что любит? Она не станет возвращаться к старому, не будет собирать осколки и пытаться оживить призраков. Вместо этого — создаст нечто новое. И в этом новом уже звучала её сила.       Войдя в дом, Шиён сразу уловила приглушённые, но напряжённые голоса из гостиной. Там кипела дискуссия: её друзья спорили о мелочах плана, который она уже составила и утвердила вместе с Чонгуком. Они все были взбудоражены тем, что должно было произойти с минуты на минуту.       Эта неделя выдалась особенно оживлённой — предрождественские праздники сменяли друг друга. Хосок знал: именно в такие дни влиятельные люди любили собираться в тесных залах под звуки музыки и звон бокалов, чтобы похвастаться успехами и решениями, прежде чем разъехаться по городам и странам встречать Новый год.       Сегодня вечером все они соберутся под одной крышей.       Один вечер.       Один зал.       Один шанс.       Шиён вошла в гостиную, и мгновение тишины словно замерло вокруг. Все взгляды устремились к ней, и даже шёпоты стихли. Сегодня в зале собрались Чонгук, Хёджин, Хосок, Азуми и несколько людей, приехавших из других городов. Она почувствовала знакомое, почти сладкое ощущение контроля: когда она появляется, мир на мгновение подчиняется её воле.       — Чтобы вы сейчас не говорили, моё решение не изменится, — спокойно предупредила Шиён. — На это задание я пойду одна, — слова прозвучали как гром среди ясного неба. В гостиной мгновенно всполошились: люди переглядывались, шептались, явно несогласные с её решением.       — Шиён, ты сошла с ума?! — воскликнул Хосок, приподнимаясь со стула. За ним не отставала Хёджин, полная возмущения.       Шиён не отводила взгляда, её голос был ровным и уверенным:       — Прежде всего я хочу попросить прощения. Я лгала себе и вам. И я не так давно это поняла. Вся эта революция… изначально была лишь жаждой мести за жизнь брата. Я втянула вас всех в водоворот этих событий, будучи эгоисткой. Но я безмерно благодарна вам за то, что вы сумели преобразить мою идею в нечто большее. Возможно, этого никогда не будет достаточно, но я верю, что мы сделали всё, что могли. Вы должны жить дальше, без риска для жизни, на который я вас подвергала.       — А как же ты? — с недоверием спросила Хёджин, подняв бровь.       Шиён улыбнулась и подошла ближе. Она стала за спиной Чонгука, который всё это время стоял молча, и положила одну руку на его здоровое плечо, а другой взяла его ладонь.       — Я тоже собираюсь быть счастливой, — сказала она, ловя нежный взгляд Чонгука на себе. — Но это всё равно моя битва.       Повисла долгая и плотная тишина. Никто не решался больше ничего сказать. Они опустили взгляды в пол и думали каждый о своём.       — Шиён, ты молодец, — тихо, но уверенно произнесла Азуми. Шиён бросила ей благодарный взгляд. Она обвела глазами всех присутствующих, делая паузу, словно желая запомнить каждого. Не сказав больше ни слова, Шиён вышла из дома, оставляя всех в шоке, но при этом уверенных в том, что они находятся в безопасности.       За ней последовал Чонгук. На удивление всех — и самого мужчины — Шиён не произнесла ни слова против.       — Надеюсь, ты понимаешь, что моё решение пойти с тобой тоже не подлежит изменению, — наконец тихо сказал он, шагая по заснеженной дорожке.       Понимала и ничего не предпринимала. Они уже давно стали единым целым.       На улице уже начинало смеркаться. Людей не было видно. Шиён шагала медленно, но уверенно подбрасывая снег кончиком острого сапога, словно ребёнок, играющий с зимней магией, и долго молчала.       — Чонгук, знаешь, чему я на самом деле рада в этой жизни больше всего? — вдруг спросила Шиён, не обращая внимания на его реплику. Чонгук вопросительно дёрнул бровью, побуждая её продолжить. — Тому, что моя жизнь не была лёгкой… — сказала она, слегка улыбнувшись. — Звучит абсурдно, ведь я искренне страдала, переживала многое. Но только благодаря этому я смогла собрать вокруг себя людей, с которыми могу разделить свои взгляды на мир, и найти свою истину, к которой теперь стремлюсь. Без всего этого я не была бы собой, и возможно, мы никогда бы не пересеклись.       На мгновение между ними повисла тишина, наполненная искренностью и тихой теплотой.       — Знаешь, чему я рад в этой жизни больше всего? — тихо повторил Чонгук её вопрос. Шиён улыбнулась, ожидая ответа, и в этот момент в его взгляде она увидела всю глубину чувств, скрытую под сдержанностью. — Может показаться слишком приторно, — сказал он с лёгкой улыбкой, — потому, что я встретил тебя. Потому что ты… изменила всё вокруг. Не только мою жизнь, но и мир тех, кто был рядом. Ты не просто пережила боль и потерю, ты превратила их в силу, в движение вперёд. И я… я рад, что мне досталась возможность быть рядом, видеть, как ты растёшь, и хотя бы немного идти рядом с тобой этой дорогой, — он сделал паузу, словно пытаясь подобрать слова, которые смогут передать всю глубину чувств, но знал, что даже их не хватит. — Встреча с тобой… — тихо добавил он, — вот чему я действительно рад. Всё остальное — детали.       Шиён смущённо опустила голову, но быстро подняла её, с недоумением наблюдая, как Чонгук отошёл в сторону к каким-то кустам. Через мгновение он вернулся, в руках — одинокий стебелёк цветущего морозника. Белый, с едва заметными красными вкраплениями внутри. Она взяла его и, едва коснувшись лепестков, ощутила на лбу нежный поцелуй.       Сердце её невольно дрогнуло.       Чонгук не забыл о своём заверении.       — Спасибо тебе, Чонгук, — тихо сказала она, переплетая пальцы с его и шагая вместе с ним дальше. На горизонте уже маячило здание, возле которого их поджидал брат Хёджин. Он смотрел безучастно вперёд, но в глазах виднелась решительность. Его выбор.       — Я всё проверил, — безэмоционально проговорил Хевон. — Лишних людей нет, — Шиён кивнула. Больше такой оплошности она не могла допустить, да и сам мужчина помогал только с подобным условием. — Остальные на месте. Всё готово. Ваш предатель — в машине, — кивнул тот в сторону. — Думал, придётся выманивать, но его сами выперли. Шавки есть шавки, — брезгливо выплюнул тот.       Шиён не колебалась ни секунды. Холодная решимость держала её тело, как стальные обручи. Она шагнула к припаркованной машине, а Чонгук, не тратя слов на любезности, резко рванул дверь. Его рука ухватила связанного Минсу за ворот и вытянула наружу, словно мешок, брошенный на грязный снег.       Минсу едва держался на ногах. Один глаз заплыл от удара, губа разбита, одежда пропиталась грязью и влагой. Жалкий, обессиленный, но в своей мерзости — непоколебимый. И даже сейчас, с разбитым лицом и сдавленным дыханием, он стоял, упрямо выгнув плечи, дерзко глядя на неё снизу вверх. Будто гордился. Будто считал, что всё сделал правильно.       Шиён не верила, что могла так просчитаться. Не понимала, как могла позволить этому человеку, когда-то стоявшему рядом, вонзить нож в их общее дело. Её горло сжалось от презрения и тошнотворной злости. Но она заставила себя не моргнуть, не отвести взгляд. Предательству нужно смотреть в глаза.       — Почему? — её голос прозвучал низко и глухо, будто сорвался с каменной стены и ударился о землю.       — Я просто плыл по течению, — Минсу усмехнулся, губы растянулись, оставив на зубах следы крови. — Мне всё равно, кто из вас прав. Я просто хотел жить.       Шиён задержала на нём взгляд, долгий и ледяной, словно проверяя, есть ли хоть тень сомнения в его словах. Но не было. Он был полностью уверен в своих словах.       И в них была доля правды. Шиён не могла не признать этого. Но какая у тебя будет жизнь — всё ещё выбор. Жить во благо добра или зла — тоже. Исход всё равно имеет две ветви развития.       — По-твоему, это та жизнь, которую ты хотел? — осмотрев его с ног до головы, спросила Шиён.       — Всё зря… — горько и раздосадовано усмехнулся тот. — Ты и сама рухнешь вместе с этой революцией.       — В таком случае, — тихо, почти ласково ответила девушка, чуть склонив голову набок, — я упаду последней, — она подняла руку. Дуло пистолета смотрело прямо ему в лицо. — Прощай, Минсу.       Выстрел разрезал морозный воздух, будто ледяной кнут. Минсу откинуло назад, тело рухнуло на землю, потеряв остатки дерзости. Его глаза остались открытыми, но уже пустыми, как стёклышки.       Шиён не задержала дыхания, не позволила себе ни секунды паузы. Никакого сожаления, никакой мысли. Просто шагнула вперёд — и перешагнула через тело, как через сломанную ветку. Так, будто оно никогда не имело значения.       Не стоит больше минуты думать о тех, кто не верен тебе.       Ни тем более — себе.       Она вернулась к бесстрастному Хевону. Он протянул ей небольшой металлический коробочек с одной кнопкой. К проводу, который уходил в снег к зданию, была подключена батарейка и простой электрический детонатор — примитивная, но надёжная система. Шиён приняла его, сжимая ладонь Чонгука, и устремила взгляд прямо вперёд. Немигающий, спокойный, полный решимости.       Палец Шиён коснулся кнопки, и она поджала губы, уставившись в пол. Вдруг её пронзила мысль: что-то неправильно. Несколько мучительных мгновений пролетели в ожидании. Шиён резко опустила руку и повернулась к Чонгуку, легко протягивая ему пульт. Внутренний голос шептал: да, вот так, и Шиён впервые за долгое время ощутила свободу.       Чонгук скользнул взглядом по пульту, а затем снова посмотрел на неё.       — Почему? — спросил он, уже понимая её просьбу. Он знал: это не страх и не сомнение. Здесь было что-то иное, глубже, и он хотел услышать это от неё.       — Я ведь больше не одна, — слова дались ей легко, и в них было всё.       Они несколько секунд, не моргая, с лёгкой улыбкой на губах, смотрели друг другу в глаза. Потом Чонгук забрал пульт.       Больше они не колебались.       Щелчок прозвучал тише их дыхания.       А затем ночь разорвалась: пламя и грохот вырвались наружу, стены здания рухнули внутрь себя, погребая под завалами чужие судьбы.       Но трое, стоящие в тени, остались недвижимы. Ни один мускул не дрогнул.       Потому что для них это не было чудовищным.       Это было правильным выбором.

* * *

      Дом Хосока был наполнен звоном голосов и лёгким аккомпанементом цокающих бокалов. Сам хозяин, не теряя привычной ухмылки, кружил в танце смущённую Хёджин, которая то и дело сбивалась с шага. Чанхо, устроившись в кресле, азартно что-то объяснял Суквону, размахивая в руке измятыми газетами. Остальные смеялись, выкрикивали тосты, чокались чарками — словно хотели перекричать тишину, что так часто сопровождала их раньше.       Шиён и Чонгук стояли в стороне, у окна. Курили одну сигарету на двоих, молча наблюдая за всеми. Подмечали маленькие детали: чьи-то оживлённые жесты, тихий смех, редкие взгляды, полные благодарности и боли.       Арестованных удалось вытащить — но далеко не всех. И в душе Шиён до сих пор стояла та секунда, когда она едва не опустила руки, когда увидела количество умерших от пыток. Многие вернулись искалеченными: у Суквона на плече навсегда останется выжженное клеймо, Чанхо теперь всю жизнь будет хромать, а Ёна никогда не сможет иметь детей.       И всё же те, кто остался, не сдавались. Они умели радоваться даже самому малому: новой песне, лишней чарке, обещанию встретиться завтра. Они вспоминали погибших не затем, чтобы утонуть в слезах и вине, а чтобы, глядя в огонь свечей, тихо шепнуть им о будущем.       О той жизни, что они обязательно проживут — пусть и в другой раз, в другой судьбе.       — Знаете, почему я назвала своё кабаре «Тени Бархата»? — спросила Шиён, внезапно, почти шёпотом, будто делилась секретом, который хранила годами. Об этом знали лишь тогда ещё живой поэт, который помогал ей, особенно с финансами. Все застыли и мгновенно замолчали, и она выдержала паузу, чтобы дать вес своим словам, и продолжила: — Потому что бархат притупляет внешний мир, а тени обнажают правду, — все слушали молча, не перебивая. В зале повисла лёгкая дрожь, словно воздух сам признавал важность её слов. Шиён выдохнула, слегка опуская голову, и на мгновение в глазах промелькнула ностальгия. — Кабаре… — начала она, — изначально было создано, чтобы стать голосом народа, чтобы стать ядром, раскрывающим гной и боль нашей страны. Мы использовали его как оружие, как свет в тёмное время… Но всё в этом мире имеет начало и конец, — она подняла взгляд, и в её глазах вспыхнула новая, неизгладимая решимость: — Сегодня вы уже не один раз спрашивали, верну ли я кабаре к жизни. Мой ответ: нет, — взгляды окружающих неотрывно следили за ней: Чонгук чуть нахмурился, словно анализируя каждую деталь, Хёджин сжала руки, стараясь скрыть эмоции, Азуми улыбнулась, Чанхо с Суквоном и Ёной задумчиво смотрели вперёд, а Хосок лишь слегка кивнул, понимая, что Шиён нашла своё новое место в мире. Шиён сделала шаг вперёд, голос её стал мягче, но наполнен уверенностью: — Я хочу создать нечто иное. Светлое. Место, где будут развиваться таланты, где люди смогут радоваться и вдохновляться, а не бороться. Место, где можно забыть о будущем хотя бы на миг и наслаждаться настоящим. Где музыка, смех и искусство будут соединять людей, а не разрывать их, — она замолчала, позволяя словам осесть в воздухе. — Мы с Чонгуком уже подумали и решили, что имя ему «Иохейра», — она бросила на мужчину взгляд полный любви и получила такой же ответный под восклицания всех присутствующих, взбудораженных новостями.       Через три месяца на месте кабаре «Тени Бархата» поднимется новое здание.       Там будет джаз-клуб — светлый, тёплый, полный музыки и свободы творчества.       Вывеска над входом будет сиять золотом: «Иохейра».       Независимость, решительность и внутренняя власть, лёгкость, чистота и мистическая сила.       Вечность.       Жизнь города наконец задышит полной грудью: война осталась позади, улицы и площади наполнились светом и радостью, а память всех погибших была увековечена на грандиозном параде и аллее славы, где среди имён был и Шивон. И именно это позволило Шиён наконец выдохнуть, почувствовать, что всё, что они пережили, не прошло зря. Всё, за что они боролись, было оправдано.       Для Шиён и Чонгука началась собственная глава: прекрасная тихая свадьба, обмен обещаниями и радостная новость о том, что их семья скоро станет больше.       И в будущем на вопрос детей о том, какое впечатление на отца произвела их мама при первой встрече, Чонгук тихо скажет: «Драгоценность», на что Шиён, слыша это уже бессчетное количество раз, ласково улыбнётся.       Прошлое осталось в тени, впереди были музыка, смех, свет и новая жизнь, которую они строили вместе — с памятью о тех, кто не дожил до этого дня.

Тот, кто меняет мир, сначала меняет себя, потому что свобода начинается там, где человек перестаёт бояться себя и свои желания превращает в поступки.