400 метров.

мефодий посмотрел на носки своих старых, разношенных кед и пытался, пытался понять, где их видел. пытался вспомнить, когда они были перепачканы в чужой крови, когда вина затапливала, начиная с пальцев ног, когда внутренности было не отличить от пластилиновых, когда рядом было что-то, что могло лежать в углу комнаты и стенать, желая крови и зрелищ. будто только вчера. мама снова заперлась в ванной, выблевывала из себя нежность к очередному мужику по телефону. она лилась в раковину включенным краном и непереваренными остатками пищи, состоящей из ненужного ребенка, маленькой квартирки на окраине москвы и какой-то крошечной светящейся штуки, которая все не желала выходить сама. словно ее нужно было дарить. словно нужно было сказать липкому человечку в полосатом костюме "да забери уже", чтобы не жглась внутри. мефодий ковырял шнурки, пытался завязать, но пальцы скользили по кровавым ошметкам подвздошной кишки, которые продеты в дырки вместо веревочек. заправил в итоге их внутрь. и по обыкновению - ушел из дома. по обыкновению - заткнул себя самым мягким способом: вонзил меч себе же в грудь. казалось. всего лишь казалось, что шею затягивала цепочка с ввинчивающейся между ребрами сосулькой, стремящейся что-то выжрать, отобрать, вобрать в себя и бесконечно мучить, испивая свет из трубочки. эдя что-то крикнул закрывающейся двери. мефодий боролся с руками, лишь бы не свернуть себе шею. это как ритуал. прохрустеть каждой фалангой, обвести языком сколотый передний зуб, оторвать волос с головы, чтобы увидеть, что он все еще кровоточил. каждый раз, закрывая глаза, он отчетливо видел. себя, сжимающего в руках чужое, чудовищно огромное сердце, бледную девушку в красном платье, стоящую, как высеченная из розового кварца шахматная фигурка. похоже было, что королева. брызнувшие в разные стороны капли крови. а потом все измазывалось, расплывалось, ощущалась только холодная, тяжелая цепочка на шее, обжигающая кожу. и тогда хотелось блевать. вывернуть из себя все органы, рассматривая их с наслаждением хирурга, наконец увидевшего то, что действительно важно в человеке. дрожащими, скользящими пальцами перебирать кровавые ошметки - а меф был уверен, что внутри только они и остались, раздробленные в кофемолке. и искать, искать. сначала вколовшуюся в левый желудочек сердца сосульку с переливающимися, напившимися живой, горячей крови гранями. а потом крошечную песчинку. которую хотелось одновременно раздавить и прижать к груди, как самое дорогое. отчаянно искать в этой искорке кого-то. у кого-то должны были быть светлые волосы, мягкие руки, пахнущие яблоком, флейта и большие белые крылья, подернутые черными перьями по случайности, по ошибке. этот кто-то деревянным гребнем рассчесывал ему волосы, когда цепочка до хрипа скручивалась на горле. этот кто-то ослеплял, но приносил спокойствие. балансирующий, как канатоходец филипп пети на высоте больше четырех сотен метров, мефодий внезапно осознавал, что там, в кромешном мраке и пустоте, блестят огромные крылья, готовые подхватить, когда он неминуемо оступится. руки привычно коснулись шершавой от слезшей краски перекладины турника. пятьдесят раз - по десяткам. остальные пятьдесят - с болью и раздираемыми ладонями. воля - обоюбоострый меч. потом у этого кого-то отобрали флейту. и с душераздирающим хрустом вырвали крылья. смутно мефодий ощущал, что все из-за него. этот кто-то рвался вверх, выше облаков. и это "выше облаков" этого кого-то приняло к себе в теплые объятия. которых от самого мефа нельзя было дождаться. ведь цепочка на шее оттягивала ниже, заставляла опуститься на колени и пробивать лбом асфальт. но тянуть окровавленные от перекладины руки к все еще протянутой ладони. ладони кого-то, чья кровь раньше переливалась золотистыми звездочками, но никогда не должна была проливаться. память брыкалась, плакала и отплевывалась снами. путанными, от которых он во сне ворочался, постоянно подскакивал и бормотал, а эдя швырял в него гантелей. или уже наутро от него же метко прилетало толстым справочником в ухо. всегда, падая на пол, он открывался на странице "мо", где первым словом скупо значилась "мораль". иногда чудилось, что из темных щелей, из углов за ним наблюдали пластилиновые глаза, алчно направляя зрачки прямо в центр груди. где переплелись воедино шрамы от сосульки и от горящей внутри искорки. и тогда хотелось отправиться прямо туда и, отпустив бурлящую злобу, смять мягкий череп со звуком, с которым проминают подмерзшее тесто. как будто ничего не изменилось с его тринадцати. когда он был ребенком, за чьим взглядом следовала луна, по чьему слову у бешеной собаки разрывалось сердце. только сейчас хотелось, чтобы собака тогда все же выжила. он помнил полную пенистой слюны пасть, трясущиеся лапы и тихий визг животного, встретившего смерть. взмокшие ладони соскользнули с перекладины, трясущиеся руки уже не могли держать тело. мефодий позорно свалился на колени, кожа на которых разбилась от столкновения с острым гравием даже через ткань джинсов. у кого-то далекого было имя. явно не земное, мягкое. кому-то больно было дотрагиваться до его ледяной кожи, потому что яд от сосульки на шее расползался по артериям, застаиваясь в капиллярах, растекаясь геморрагиями. и мефодий вспомнил. яркой звездочкой имя врезалось в место, где когда-то висели ее бронзовые, небольшие, похожие на орлиные крылья. дафна. сидя на коленях, как тогда, когда цепочка давила его к обожженной земле и заливала в глаза растворитель. мефодий посмотрел наверх. на луну, которая когда-то ехидно подмигивала из луж, следуя за ним по пятам. "пожалуйста, помоги мне". но она не услышит. она за гранью неба, она там, где должна быть. где ее наполняющаяся сиянием кровь будет спокойно циркулировать по трубочкам сосудов, а не испиваться по капле. где ее крылья снова расправятся, растеряв черные перья. где флейта будет тихо плести мелодию жизни, которую она когда-то переливала в него, как в опустевший сосуд. дафна не придет. он понял это так отчетливо, как будто очнулся от забвения. дафны здесь больше нет. – прости меня, - одними губами прошептал он. и чья-то мягкая рука, пахнущая яблоком, невесомо дотронулась до его ноющих волос. только не живая. дафны не было.