вальс со сменой партнера

Кэйа ранен. В висках отдаёт жужжанием, но боль ещё не приходит: отшатываясь, рыцарь врезается спиной в каменную глыбу, рефлекторно защищает пострадавший бок руками, а когда через секунду бросает взгляд на свои ладони, не понимает ничего. Они все в крови, густой, черно-алой. Приятный оттенок. Кэйа уворачивается от нового удара в последнюю секунду – лишь капля промедления – один враг мажет стрелой, другого, с мощным щитом, заносит в сторону. Над головой свистят орудия, правее блещет стихия электро, в ушах звенит от пронзающего хохота этих тварей. Они тоже знают, что Кэйа ранен. Они хотят больше крови. Когда он только примерялся, их было с десяток, и, конечно, с началом сражения выскочила ещё дюжина. Теперь и сдвинуться с позиции было не с руки: Кэйа подскочил к горному выступу, и под подошвами у него захрустела каменная крошка. С края она срывалась глубоко вниз, где мелкая река холодно поблёскивала лунными огнями. Спасали сильные ветры Мондштадта – так отзывалась погода осенью, но среди острых скал безопасно спланировать можно было, только если бок у тебя не был раскроен рваным ударом. Дерьмовый был план. Ошибка в расчете. Мысли проскакивали лихорадочно: в это время патрулей нет, маршрут не просматривается, интересоваться местоположением Кэйи никто не станет… Но на северо-востоке, по ту сторону скалы, вечереет в Спрингвейле, и медленно пустеют торговые дороги. Скоро там станет совсем тихо, и до самого утра случится пройти, может, паре увлеченно болтающих рыцарей, не замечающих перед собой ничего... Или выйдет проехать одинокому торговцу, слишком спешащему в город. Там, на холодных скалах, ему останется терпеть до утра, не теряя сознание от кровопотери, или, с другой стороны… Вот же, на юго-западе. Здесь, с этих острых камней, было видно мерцание огней винокурни. Ведь там, по меньшей мере, десяток слуг… Даже если не все из них там живут. И ещё, раз Кэйа узнал об ораве монстров сегодня, то и господин Полуночный Герой пожалует. И ещё. Кэйа точно сегодня не придёт в таверну. Вальс вероятностей. Ещё капля крови. Да, приятный оттенок. Он невольно улыбнулся – било дрожью. Поймать ветер, спланировать вниз… Дотянуть бы до того, когда он, живой, попадётся хоть кому-то. Риск без выбора. Что за мысли? Вставай. Его повело, подгибались колени. Голова гудела: вой оравы монстров за отвесной скалой, воинственный клич и гул атак. Вот в боку. Острая боль оформилась, начала тянуть и жечь. Не спи, поднимайся, ну! Давно это с ним? Твари искали его. Их было так много, что стоило бы сказать Джинн прежде, чем вообще сюда соваться – она бы, наверное, послала с ним приличный отряд для подстраховки. По стандартам Ордена, на одного митачурла два рядовых... Рёв его кустарной осады где-то там, за камнями, отталкивался от гор и становился оглушительней с каждой убегающей секундой. Кэйа терял время и кровь. Капля… Он упёрся стопой в край скалы, оттолкнулся криво, рывком подался вперёд, кое-как раскрыв планер, и, только оторвав от раны ладони, заскулил вслух. В лёгкие ударил воздух, и, сверкнув остроконечной звездой на прощание, пелена сошла с глаз. Яркая боль отрезвила перед самой землёй. Капля за каплей. Жесткий удар пришёлся на колени, и Кэйа безропотно завалился вперед, шоркаясь плечом о камни. Там, за отвесной скалой, остался Спрингвейл и любая надежда на сослуживцев. Да к чёрту. Ничего не меняет. Выбор – это лишь капля в море. Выбор ни-че-го не меняет. Кэйа задышал тяжело, сползая спиной на мерзлую землю. И здесь всё-таки могли быть патрули – вечерний или утренний, если кто-то стал бы интересоваться, как поживают твари наверху… И только идиот стал бы ждать от рыцарей уровня информированности самого Кэйи. Но и добраться ползком до Спрингвейла в обход он тоже никак бы не смог. И винокурня стала единственным прибежищем его надежд. Давно это с ним? * Капля крови. Застывшая. Время выбирает не его сторону. Прижимая ледяные ладони к ране, он скоро начинает слабеть. Каменный навес укрывает его густой тенью, голова у него кружится, и его начинает бросать в озноб. Мысли медленно спутываются. Лихорадит. Это почти как проклятие. Чистое море. Ему не приходится чувствовать боль – он то выныривает из забытья, то снова с плеском уходит в пустоту бессознательности. Проходят минуты или часы, теперь уже не прячется луна... Капля в море. Чистое, замерзшее море. Мелко вздрагивая, он иногда находит себя существующим – где-то на дне. Кэйа коротко прислушивается: он мог бы подать сигнал искрами крио, если бы понимал, что кто-то есть наверху. Но наверху тихо – даже монстры к ночи забывают о нём, перестают выть и затаиваются в укрытиях. Силы ускользают от него, капля за каплей. Он перестаёт связывать мысли. Жизнь ускользает сквозь пальцы. Кэйа видит пыльные блики и жемчужное сияние звезд в вышине неба, – взгляд у него мутнеет, – видит непокорные вершины хребта, его снежные манящие горы. В этой ледяной пустыне играет крио, и лёд обретает невиданную мощь, и стихия буйствует, побеждая человека. Ему бы каплю этих сил. Каплю в море. Бескрайнее море крови. Перед Кэйей – бесконечные огни родины, бессолнечной, оставленной Богами земли. Перед Кэйей – равнины, холмы и скалы, мир не разрушенный и никем не брошенный. Святая родина. Без противостояний и проклятий. Без детей, рождённых для войн. Давно это с ним? Вальс с бессознательным. Это странные мысли. Странные. Думай о другом. Перед Кэйей – свободный Мондштадт. Миролюбивое место. Где каждый счастлив, ничем не обязан никому, даже своему Божеству, где каждый – с чистым сердцем и душой. Где никто не мёртв. Где Дилюк, Дилюк, у которого есть Кэйа. Что за тоска. Лучше не думай. Всё тихо: бескрайнее чистое море. Спокойно. Кэйа бредит. Он открывает глаза, когда стоит глубокая ночь. Звёзды сияют ему в насмешку. Мысли тлеют: Кэйа продирается через поток сознания с трудом, с усилием держа глаза открытыми. Он видит только чёрное море звёзд и блеск пелены перед глазами. Он, наверное, умирает. Мысли гаснут, капля за каплей. Давно он здесь? Кэйа бросает сноп слабых искр: они взмывают далеко вверх, как салют, льются светло-голубым сиянием, и разлетаются в стороны, не касаясь ярких звёзд. Такое прощание. Наверху, на скалах, никого нет. Долина отвечает ему пустой тишиной. Звёзды в ответ смеются так, как над невезучим человеком смеётся сама судьба. Вальс со смертью. Она ведёт. Может, он и прорвётся сквозь пару часов беспамятства, но до утра не дотянет. Полусонное сознание колеблется: молчат огни винокурни. Что будет, если первыми его тело обнаружат слуги? Что с ним будет? Давно это с ним? Проходят минуты, и он слышит звуки. Один и другой. Ещё. Осторожная, уверенная поступь. Звуки обретают смысл. Капля за каплей. Шаги, решается Кэйа. Ему бы хоть обозначить себя, но стоит напрячь мышцы – он со стоном заваливается назад. Тупая, острая, разная, странная боль. Всё размывается в разводы и подтёки. Алый, черный, сепия. Возни хватает, и человек заворачивает за выступ скалы. Когда Кэйа видит его, звёзды над ним хохочут. Алый, да. Вальс с восприятием. —Боже, – говорит он и посмеивается с ними, – не хочу знать, зачем ты это. Кэйа не знает, что именно произносит: скорее, составляет буквы в знакомое обличие. Поток образов в голове мешается с внешним, физически совпадая в цельный мир… Размывая границы. Капля за каплей. Красная акварель. Холст в некрасивых разводах. Кэйа смотрит на раскрашенную пустоту, и из расплывающегося изображения собирается Дилюк Рагнвиндр. Он что-то говорит. Он, кажется, чем-то обеспокоен. Кэйе уже всё равно – он танцует с бессознательным. * Он счёл бы правильным прийти в себя на холодной стерильной кушетке в окружении омерзительно взбудораженных, снующих повсюду сестёр, трясущихся над каждым его вздохом. Он бы отсиделся, может, день или два, поболтал бы с Розой. Она бы угостила его своими крепкими сигаретами, потом Кэйа сбежал бы. Джинн, устало вздыхая, покачала бы головой, и всё могло бы встать на круги своя – несложной, опостылевшей действительности. Он к ней прикипел. Никаких перспектив, никакого движения – только серая, пустая стабильность. Которой не нужно бояться. Залёг бы навечно в своей норе. Но ему вышло очнуться в тепле винокурни. Кэйа, проморгавшись, рассмотрел мерцающие лампы, дорогие ковры и крепкие стены. Где-то в глубине комнаты трепетали огни свечей, и по полу, прослеживая путь из открытого окна, стелился холодный воздух. Всплывали знакомые очертания: не часы гостевых визитов сюда, но что-то очень родное, точно Дилюк повторял какую-то комнату из особняка своего отца, когда создавал эту. Кэйа поёжился – движения давались с трудом: напополам с болью его сковывало тяжёлое, большое одеяло. Заботливо. Странно. Кэйа, как только мог, очень медленно приподнялся, зашуршав шёлком незнакомой ему рубашки, мелко усыпанной некрасивыми ржавыми разводами. Он был один. За окнами собирался густой вечер. Ещё одно маленькое движение – натянувшись, бинты надавили на рану, и это было так оглушительно больно, что Кэйа тут же рухнул назад. Перед глазами сначала заплясали черные пятна, а потом и вовсе наступила темнота. Второй раз он очнулся от холода, точно кто-то распахнул те злосчастные окна. Поморщившись в полудрёме, Кэйа ощутил скользкую лёгкость – и отсутствие кошмарного одеяла – и, обрадовавшись свободе, вдохновлённо открыл глаза. Вышло отчаянно и самонадеянно: реальность тут же обрела очень горький вкус. —Холодно? Прости, прости… – Аделинда покачала головой, мягко улыбнувшись, но, благо, одеяло не вручила. – Я сейчас закончу, подожди немного… У неё был какой-то невесомый талант – Кэйа всегда очень тонко это улавливал, размениваясь с ней внимательными взглядами – держаться так, точно она вхожа в высший свет наравне с самим господином Рагнвиндром, но только вечное материнское беспокойство было в ней неуёмно – и очень уж заметно. Аделинда, как чётко настроенный прибор, находила уместнейшую дистанцию, в присутствии кого бы то ни было общалась с ним только на «Господин Кэйа», но стоило ей взглянуть на этого самого господина, сердце её сбоило, и перед ней снова оказывался тот семилетний мальчик, которого Крепус только что подобрал в ливень… Кэйа тотчас поморщился – машинально и по-дурацки не вовремя. —Больно? – брови у неё изогнулись, и она тут же ослабила бинты, которые всё пыталась аккуратно завязать слегка подрагивающими руками. Он замотал головой, ещё приходя в себя, – Может, воды? Внимание ускользало, и увёртливо рассеивались мысли. Кэйа заморгал, усиленно вспоминая, кто он и где он – и точно знал, что какую-то часть своей памяти ему никак не получалось отыскать среди бесконечного потока слов, образов и нитей. Где это всё? Что это всё? Что он забыл? Всё было странным. Прокашлявшись, он попробовал вздохнуть так, чтобы не взвыть от боли, и только сейчас в нос ударил навязчивый, тяжёлый запах лекарственной мази. Кэйа сказал: —Не надо. Привет. – голос у него, складывающийся из тишины полутонов, был тихий и бесцветный, но это ему не помешало составить аккуратную улыбку. Аделинда всё поняла сразу, но до сих пор тактично подыгрывала. Кэйа это очень ценил. —Досыпай, ещё рано. Тебе прописан постельный режим, – улыбнулась она вежливо, упрямо водружая на столик рядом с кроватью графин с водой, – нужно было сделать перевязку. —О, я думаю, я достаточно выспался… – засмеялся Кэйа, всё силясь медленно приподняться на предплечьях, и Аделинда засмеялась тоже. —Ты иногда приходил в себя, если помнишь… – он задумчиво сощурился, неопределённо кивая, – Врача пригласили сразу, прошло уже двое суток после этого, он сказал… Кэйа позволил ей рассказать так, как она хотела это сделать. Не перебивая, выслушал все эти серьёзные врачебные суждения о его небольшой кровопотере, покивал на все самые важные рекомендации, тысячу раз поблагодарил Аделинду за заботу и ни разу не пожалел, когда любовался любовью, проскальзывающей между строк. Она всё говорила и говорила, пока, наконец, ей не стало спокойнее. Вот же он, Кэйа. Да, раненый, упрямый и самовольный – такой, какой всегда был, – родной. Справятся уж. Справятся все вместе – в её самых далёких мечтах. —Заболтал, – улыбнулась она солнечно, – то есть я прошу прощения, Господин Кэйа, мне следует подать завтрак. – Аделинда встала, коротко обозначив поклон головы, (Кэйа, разумеется, заговорщицки улыбнулся ей в ответ), – Хочу предупредить ваши ожидания: вас точно захотят навестить, – подмигнула она напоследок, растворившись в дверном проёме. Стоило щелкнувшей двери затихнуть, Кэйа, только сейчас почему-то рассмотревший, что он одет в совершенно незнакомую ему рубашку, с ужасом дёрнул рукой, накрывая правый глаз ладонью. Он шумно выдохнул, стоило только пальцам коснуться плотной повязки. Вот уж – кто кого заболтал… Внутри неприятно закололо. И давно это с ним? * Было солнечно и пыльно – не в укор Аделинде. В другой раз, этим же днём, в дверь коротко постучали. Кэйа, жмурясь, поднялся на кровати и откинул голову на спинку, примеряясь к тишине неизвестности. Стук повторился. Потом ручка двери накренилась, пропуская тусклый свет из коридора в комнату. Тени двинулись, стали шире – Дилюк чеканил мелодичные, ровные шаги. Солнечные лучи брызнули ему на лицо, и Кэйа невольно засмотрелся. В этом блестящем свете глаза у Дилюка отливали темно-алым, и вокруг появлялась жизнь. Мир, замерший вокруг Кэйи, обретал дыхание. С ним всегда так было. Они колебались, встречаясь взглядами, и тогда Кэйа заторопился начать, расплываясь в очаровательной ухмылке. —Мастер пришёл за поклоном благодарности? – казалось, улыбка у него стала ещё шире, и интонация сделалась почти язвительной, – Я бы с удовольствием, но бинты… —Хватит устной. – тускло перебил Дилюк. Лицо у него было спокойным и очень бледным, и с этим шутить перехотелось вовсе, – Я ничего не сделал. Никогда бы не нашёл, если бы не знак. Ах, вот оно что, – Кэйа дёрнул уголками губ в немой улыбке. Просто повезло. И тут же нашлась мысль, колющая: а он искал. Да? —И всё равно. Спасибо. – Ровный голос разбивался о кривую улыбку. Дилюк, с этим стушевавшийся, отвел взгляд, кивая как-то совсем неестественно, точно самая маленькая искренность могла его обжечь. Кэйа разбирал его эмоции. Пробовал, точно мог их разжевать. Переламывал. Дилюк со всеми этими глухо застёгнутыми воротниками и манжетами, со всеми его пренебрежительными колкостями, отстранённой заботой – для каждой перемены взгляда Кэйа находил своё объяснение. Для каждой фразы. Они учились привыкать. Им выходило, почти не разговаривая, делать шаги – ближе. —Слушай, ладно, я просто… –Кэйа потёр переносицу, словно это могло помочь ему хоть на йоту. В него вливалась эта бесконечная бессильная усталость, которая подмывала прикрыть глаза – он не знал, что сказать, чтобы это устроило Дилюка, – Просто думал, как Аделинде объясняешь. Мастер решил погулять вблизи оравы монстров и вернулся с уловом? Смех вышел надломленным и тихим. Капля искренности не могла всё исправить. Но могла бы помочь. —Я перед ней не отчитываюсь. – твердо проговорил Дилюк, – Если хочешь знать, она прекрасно осведомлена. —Ну конечно. Прекрасно осведомлена о всех моих приключениях. Как и мастер. – улыбка его стала исключительно издевательской: Дилюк не мог бы не вскипеть. Никто бы не смог. —Твоё приключение чуть не стоило тебе жизни. – сквозь зубы начал он, опасно ступая ближе, – Неблагоразумно, Кэйа, валяться в кровати при смерти и делать вид, будто у тебя было право так рисковать. К ужасу Дилюка и очень предсказуемо – он не промолчал. Он засмеялся – холодно и колко, блеснув льдистой синевой радужки. —Говоришь, право… Будто я спрошу твоего разрешения. – весь напряжённый, Кэйа сощурился. Всё становилось бессмысленным: они не раз говорили о… —Мозги тебе нужны, а не моё разрешение. – бросил Дилюк, – Мог же пойти не один, но тебе просто нравится делать из меня героя. На секунду всё замерло, окольцованное полной тишиной, а потом… Потом Кэйа расхохотался так изумлённо и несдержанно, что едва не затряслись тонкие стёкла в резных деревянных комодах. О, Архонты. —О, Архонты… По-твоему, я это устроил намеренно? – он всё смеялся и, только Дилюк нашёлся со словами, заговорил дальше, – Я бы не обиделся, если бы ты меня не спас. Мог бы не спасать. Просто: выбрать помощь рыцарей вместо твоей – настоящее самоубийство. —Ты хотя бы не споришь, что орден бесполезен. – он вздохнул, и в глазах у него стремительно потухла любая страсть к перебранкам: слова-издёвки теперь не доставали Дилюка. Спесь сходила на нет, точно вечерняя прохлада, ускользавшая теперь из сумеречных пейзажей за окном, закрадывалась в залитую тусклым светом ламп комнату и укоренялась там бесконечным спокойствием и лёгкостью. Ты хотя бы доверил свою жизнь мне, он хотел произнести. Дилюк умел всем своим видом сказать «хватит», и Кэйа отчего-то принимал правило. Может, не торопился стать разочарованием на ночь глядя… И неизменно становился. Капля за каплей. – И, хотя бы не выбрал самоубийство. Я счастлив. Спасибо, что дал мне шанс успеть, он хотел сказать. Спасибо, что ты жив. Но он не сказал: только, круто развернувшись на каблуках, вышел. Мол, выздоравливай. Мол, ты не в себе ещё. Спи, мол. * Шёл дождь. Кэйа привыкал: Аделинда наведывалась к нему всё чаще, согревая заботой, и каждую её тёплую улыбку он старался запомнить. И всё же мысли продолжали медленно ускользать, дни тянулись сквозь туманную толщу времени. Ничего не запоминалось ему так, как прежде. Кэйа чувствовал непроглядную тьму, – её невесомый взгляд, – к которой тянулся. Которую никак не мог отыскать в этих слепленных из солнца стенах, напоминающих ему родной дом. С каждым днём он становился всё более потерянным. Её присутствие – присутствие чего бы то ни было – дышало в затылок, точно Кэйа бредил до сих пор. Всё было странным. Полночь неспокойными облаками клубилась в небе, уныло скребли по окнам ветви горбатых деревьев, и где-то далеко, в темноте, за стеной дождя, его молчаливый надзиратель… Архонты, ты просто параноик. Он поднялся – медленно, не перебивая дыхание. Боль мало беспокоила его. Комната отозвалась молчанием, только с улицы в аккомпанемент к струящейся по комнате прохладе заливался ровный шум ливня. Огни свеч, дрожа, вспыхивали в темноте. Ручка двери блестела серебром в полумраке. Кэйа, отчего-то не решаясь, сделал аккуратный шаг, другой и, не успев прикоснуться… —Тебе прописан постельный режим. …Отскочил, как обжегшийся. Дверь, щёлкнув, закрылась, и Дилюк шагнул к нему – ближе. —Ты что, поджидал меня...? – Кэйа рефлекторно отшатнулся, и бок потянуло до темноты перед глазами, растушевав всё пятнами-проплешинами. Дилюк придержал его ладонями, крепко и осторожно. Руки у него, в перчатках, были невесомыми и холодными. —Не хотел пугать. – быстро сказал он, поджимая губы, и сжал предплечья Кэйи сильнее, – Не отключайся. Слышишь? – он, зажмурившись, ткнулся носом в плечо Дилюку. Всё было странным: плавающим и тёмным. —Я и не... Мир стремительно терял краски. Архонты, да что с ним происходит. —Эй, – Дилюк несильно потряс его, – Слышишь меня? Хорошо… Это пройдёт, сядь на кровать. Да, хорошо. Просто расслабься, да. Дыши, главное… – он ещё что-то говорил, держа его в руках. Всё плыло. Что происходит? —Мне нельзя выйти отсюда? – хрипло отозвался Кэйа. Дилюк только мягко покачал головой. Всё у него было решаемо. —Два шага, и ты почти лежишь без сознания. Восстановись и гуляй. Где угодно. – коснувшись волос, он погладил с нажимом. Кэйа не почувствовал ничего, кроме холода. Ничего у него не было странным. —Со мной… Что-то случилось, – беспокойно начал он, дёрнувшись. —Ты был ранен и чуть не умер. —Нет, – движения выходили текучими и смазанными. Слабо отстранившись, Кэйа заглянул ему в глаза, пропуская выдох, – что-то… Не знаю. Может, головой ударился. Смех вышел надломленным и тихим. Дилюк не поверил. —Я не удивлюсь, – он покачал головой, возвращая уверенный взгляд, и убедил мягким, убаюкивающим голосом, будто сам был согласен, – но врач вчера сказал, что после полученных травм реакция психики непредсказуема. Он сейчас был так похож на Крепуса. —Не в первый же раз, – мрачно отозвался Кэйа, опускаясь на простыни. Дилюк не поддался на это: выдержал его колкий взгляд своим - вверяющим надежду. Кэйа не поверил. —Не в первый. – аккуратно согласился Дилюк, – Попрошу заварить чай с лилией калла сегодня. Поспи, пора: рассвело. Дверь щёлкнула ещё раз, и Кэйа остался один. Приподнявшись на локтях, он задумчиво заглянул в окно: стояло раннее утро. И когда это кончился дождь? * —Может, воды? – Кэйа, моргнув, перевёл взгляд на Аделинду. Вечера на винокурне были тёплыми, но дни - просто жаркими, и пекло зачиналось с самого утра. Угораздило же слечь в летнюю пору: теперь его не спасла бы даже целая бочка холодной воды, но графин, никем не тронутый, так и покоился на тумбе. Поэтому Кэйа, аккуратно улыбнувшись, покачал головой, но так ни слова и не произнёс – дверь открылась снова. —Аделинда, – встревоженно обратился Дилюк и тут же завис, приковывая неспокойный взгляд к кровати, – пришёл в себя? На секунду всё замерло тоже, с ним, окольцованное полной тишиной, и Кэйа встретил его взгляд гулким непониманием, только Аделинда быстро подхватила: —Недавно, – кивая, продолжила, – врач с утра передал рекомендации. Постельный режим в первую очередь и перевязки. Встряхивая в руках странно тяжёлое одеяло, она укрыла Кэйю: ощутимо дрожа от прохлады, он постоянно ёжился. Окна были распахнуты. —Как себя чувствуешь? – Дилюк двинулся ближе к кровати, и Аделинда, оставив полный графин с водой на тумбе, не стала их больше беспокоить. Заботливо. Странно. —Когда был врач? – не понял Кэйа. Приподнявшись на кровати, теперь он цеплялся за Дилюка взглядом, будто тот мог… —С утра, – повторил он, – ты был без сознания. Аделинда переодела тебя, всё было в крови… Будто тот мог что-то объяснить. Всё здесь было неестественно. —Я пришёл в себя ещё два дня назад, – ему вдруг так важно стало каждое произнесённое слово. Им же. Аделиндой. Дилюком. Всё с самого начала… – Два дня, ты слышишь? С утра не было никакого… …Казалось странным. Дилюк, дёрнув уголками губ, заговорил ещё мягче. —Кэйа, – выдохнул он, опускаясь на край кровати, – всё хорошо, ладно? Мы приглашали врача несколько раз. Вчера сказал, что после полученных травм реакция психики непредсказуема. —Ты слышишь себя? – он подорвался, выровнявшись, точно готов был к побегу в любую секунду, и одеяло сорвалось с его плеч, обнажая шёлковую рубашку, всю в некрасивых ржавых разводах, – Как я мог быть без сознания сегодня, если вчера… Внимание ускользало, и увёртливо рассеивались мысли. Кэйа заморгал, усиленно вспоминая, кто он и где он – и теперь уже точно знал, что какую-то часть своей памяти ему никак не получалось отыскать среди бесконечного потока слов, образов и нитей. Где это всё? Что это всё? —Провалы в памяти? – скептично заметил Дилюк, ловя его напуганный взгляд, – Мог же пойти не один. Ничего этого не случилось бы. Нет. Нет, нет. —Что ты знаешь… – зашептал Кэйа сорванно. Что он забыл? –Что ты знаешь, чего не знаю я? Всё было странным. —Тебе просто нравится делать из меня героя. Кэйа едва не взвыл, сотрясаемый мелкой дрожью. Звуки расплывались, мешались цвета и запахи. Всё плыло, делаясь грязным и размытым. Ему вспомнилось: Она тогда нервно теребила в ладонях криво нарисованную карту. Кэйа никогда не видел Вэл настолько взвинченной. —Вот здесь, ниже Спрингвейла, орава монстров. Прямо на скале, тут, – она обвела область, сразу продолжая, – и ещё одна: в логове Ужаса Бури. Мои ребята такого насмотрелись, знаешь. Возьми, может, кого с собой… Дерьмовый был план. Ошибка в расчёте. Сырой запах дождя с улицы бил в ноздри. В полумраке комнаты слабо колебались свечи: Кэйа измученно улыбнулся ему. —А ты не герой, да? —Не герой. – аккуратно согласился Дилюк, склоняя голову, – Больше твоего я не знаю. —И всё же я тебя выбрал. – он поднялся - рвано. Разбито. Тени ответили: мрак сгущался тяжёлым туманом. Кэйа почувствовал налипающие отовсюду взгляды. Дилюк улыбнулся в ответ, мягко и внимательно. —Спасибо, всё же. Что жив, – дыхание его за спиной Кэйи сделалось неизмеримо тихим, – что позволил успеть. Помочь. —Но ведь ты не помог. – ровно отозвался он, рассматривая старую комнату. Ту, куда Крепус определил его сначала, ещё не подозревая, что этот маленький мальчик никак не сможет спать один: реакция психики была непредсказуема. Неотвратима. Теперь Кэйа узнал её, гостевую комнату поместья, – Ты узнал про подозрительную активность бездны рядом с Двалином. Подумал, это более весомо. Оставил Спрингвейл рыцарям. Дилюк молчал. Звуки, капля за каплей, исчезали в волнах тишины. —Но предпочесть их помощь твоей - настоящее самоубийство. – он гнал безумие всё дальше. Кровь продолжала капать, – так что, я мёртв? Но комната была пуста. Кэйа шагнул – и ещё. Прижался ладонью к холодной ручке двери. Спину ему лизала липкая мгла. Щёлк. В лёгкие ударил воздух, и, сверкнув остроконечной звездой на прощание, пелена сошла с глаз. Яркая боль отрезвила. Было так холодно. Что будет, если первыми его тело обнаружат слуги? Что с ним будет? Давно это с ним? Вальс с восприятием. —Боже, – смеясь, произносит Кэйа, – не хочу знать, зачем ты это всё. Дилюк смотрит с ужасом. Ещё час – и не успел бы. Всё в крови. Дилюк смотрит с ужасом. Если бы не решился зачистить ещё и Спрингвейл? Он склоняется к Кэйе. Укрывает кое-как. Он что-то говорит. Он, кажется, чем-то обеспокоен. Кэйе уже всё равно – он танцует с бессознательным.