24 декабря

      В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое шрам на лбу вдруг отчего-то начинает неистово напоминать о себе и разгорается под шестилетними швами так, как будто бы только-только полоснули скальпелем по коже. Легким, точным движением опытного медика. Так, что сначала боли совсем не чувствуешь, а потом кидает в самое пламя.       Юта кое-как смаргивает наваждение. Может, просто в голову слишком сильно бьет дорогое шампанское, и Юту вот так вот с непривычки, ведет и мутит. Может, слишком давит на шею узел галстука, который по-хорошему бы стоило немного расслабить. Жесткий накрахмаленный воротник впивается в горло, и Юта аккуратно (с невозможной неловкостью простолюдина, забредшего во дворец) ставит недопитый фужер обратно на поднос. Бойкий официант тут же выстреливает в него заинтересованным взглядом, но вовремя опускает глаза.       Юте честно хочется провалиться под землю. А еще лучше — прямо в сугроб. Холодный, глубокий и бесконечно отрезвляющий.        — Рождество все-таки, а ты весь в черном. Как на поминки. Давай-ка улыбнись.       Изящный фужер в руках Мей-сан легонько толкает его в плечо. Самая богатая шаманка Японии, с головы до ног покрытая бриллиантами, сверкает своими камнями настолько ослепительно, что Юта застенчиво жмурится и коротко кивает — куда-то в сторону.        — Рубашка белая так-то.        — Так-то и лицо у тебя белое, — Мей на мгновение приподнимает тяжелую серебряную челку, и ободряюще подмигивает. — Второй Сатору-кун. Он тоже с выпивкой был не в ладах. С одного бокала лицо кривил.       Юта снова кивает. Марокканская забегаловка в самую одурительную жару кажется каким-то далеким температурным сном. Но на замызганном столе перед Ютой встают три банки пива — какого-то явно сомнительного, но Мигель-сан почему-то уверен в них как никогда.        — Я… я же несовершеннолетний… — мямлит Юта, подавая глазами отчаянные сигналы сенсею. Мигель-сан качает головой и тоже вдруг смотрит на Годжо. Пристально, нарочно сдвинув на нос солнцезащитные очки.        — Пусть тогда учитель подаст пример ученику, — говорит Мигель, и как будто бы в его голосе диковинный африканский акцент звучит еще ярче, чем при их первом знакомстве, когда Юта вообще с трудом понимал, что от него хотят. И Годжо-сенсей затаскивает свои очки на лоб, по-смешному взъерошивая волосы, оттягивает нижнее веко и, точно самый невыносимый хулиган в старшей школе, показывает Мигелю язык.        — Не в этой жизни.       Потом они с сенсеем ходили на местный рынок, потому что он без остановки болтал о том, что гостям из Киото уж точно не обойтись без приветственных сувениров. Потом наскоро провели спарринг, в котором Юте все равно почему-то строжайше запретили показывать территорию. А потом сенсей посерьезнел, и взял с него обещание, что если вдруг что случится, то именно ему, Юте, защищать всех ребят.       И в предрождественскую ночь он не прощался. Привычно потрепал по макушке, отчитал за неряшливость техник, но чуть-чуть даже и похвалил за успехи с обраткой.              Прощаться он в принципе не собирался. Как и проигрывать свою битву.       Юта сдавленно тянет улыбку. От него как от наследника великого клана и не менее великого Годжо Сатору требуется в эту ночь не так-то много. Не зевать на фуршете, четко и выверенно отвечать на все придирки других киотских наследников. Просто быть в нужное время в этом нужном месте. И играть роль. Когда хотелось бы быть совсем в другом нужном месте. За несколько сотен километров. Там, где ждут.       Это Рождество Юте потом придется выплачивать в качестве долга. С самой огромной радостью и с благоговейным трепетом, на какой он только способен. Быть там, где по-настоящему должен быть.       И сенсей с его жутким распорядком наверняка тоже хотел бы вот так. Быть, где хочется, с кем хочется, а не задирать высокомерных богачей. В том, что стараниями сенсея любой банкет в Киото оканчивался самыми скандальными историями, Юта, конечно же, уверен на двести процентов.        — Рождество все-таки, — повторяет Мей, хитро сжимая накрашенные губы в ниточку. И у Юты в какой-то момент сдавливает дыхание. Даже музыка как будто бы начинает звучать приглушенно. Где-то далеко.       Толпа гостей с ощутимым ужасом расступается, и Юта тоже чувствует это — как бегут мурашки по шее и спине, щекоча под пиджаком. Щеки теплеют. Не от алкоголя. Мей Мей провожает его довольной улыбкой.       Маки, разумеется, в форме и при оружии (Юта знает, что она не без удовольствия распугивала великосветских снобов в лифте, пока ее поднимали на самый верхний этаж небоскреба), прямиком с вечернего патруля, но Юту искренне волнует только одно: Маки-сан уверена в том, что на черном ржавые пятна крови заметны не так сильно. Ноги моментально становятся твердыми.       Рукоять проклятой катаны упирается ему в бок, когда он сжимает Маки в полуобъятии.        — Маки… — шепчет он ей в макушку, насилу проглатывая надоедливое «-сан», от которого, по-хорошему, пора бы уже и избавляться, — Не ранена?        — За кого меня принимаешь, Оккоцу? — тихо фыркает она. — Опоздала, да?       Она гнала на последней электричке, чтобы непременно успеть до полуночи — это моментально встает у Юты перед глазами. Маки искренне ненавидит Киото. Родной город, о котором, по собственному выражению, не знает ни черта, будучи все детство накрепко запертой за стенами родового поместья.        — Не опоздала.        — Я не хотела приходить, — честно отвечает она. Отваживает от себя твердой рукой, но смотрит знакомо, по-мальчишечьи. Видимо, бесконечно довольная последней охотой.        — Но пришла, — удовлетворенно говорит Юта. — Спасибо.       Маки небрежно дергает плечом.        — Пялятся на нас, да? Клянусь, я точно разобью кому-нибудь здесь лицо, если хоть один хмырь назовет меня госпожой.       К Маки больше никто и никогда не обращается по фамилии, помня о великой трагедии клана Зенин и, не сговариваясь, решив больше не говорить о ней вслух. Маки становится безымянной в чужих глазах, и Юте правда хочется исправить это как можно скорее.       Она устало цедит приветствие Мей Мей, бесцеремонно хватает его за руку, утаскивает на балкон, отгороженный от залы французскими окнами. Подальше от чужих глаз. Маки меньше всего создана для вычурной предпраздничной суеты, и обрекать ее на такое было бы самым ужасным преступлением — Юта бы не простил сам себя. Маки и так бесстрашнее всех на свете встает рядом с ним перед старейшинами киотских дворцов, нехотя облачаясь в «традиционные тряпки». Самая лучшая напарница в мире, как и всегда, вооруженная до зубов.       Маки зачерпывает горсть снега с перильца балкона и молча тыкает плотным снежком прямо в лоб. Потревоженный шрам на лбу шипит, жжется. Плавит снег.        — Давай, вдох и выдох. Только глубоко.       Юта послушно делат вдох и выдыхает — под ее строгим контролем.        — Опять слишком много думаешь, Оккоцу? Я права?        — Спасибо, что пришла, — снова говорит Юта. Маки усмехается в ответ и сует остатки снежка ему за шиворот. Холодное прикосновение снега обжигает шею.        — Не могла же я тебя оставить. А если старики всунут тебе какой-нибудь хренов контракт, и ты, разумеется, подпишешь? Кто-то должен следить за тобой, раз уж ты теперь такая важная шишка. Этот седой придурок будет кошмарить меня во сне, если с тобой что-то случится.       Юте очень-очень хочется до конца исполнить обещание, данное под палящим африканским солнцем. Быть сильным и защищать. Позаботиться о том, чтобы они все были в порядке. Чтобы Маки тоже была в порядке.       Маки растерянно, будто бы невзначай, крутит помолвочное кольцо на пальце. Без всяких камней, потому что оружие в руках не терпит бессмысленных и громоздких украшений. Простое и легкое. Выточенное под нее.       Снежное и морозное Рождество на секунду заставляет ее поежиться. Юте не нужен дополнительный сигнал — черный (траурный, по версии Мей-сан) пиджак сразу же перекочевывает на плечи Маки.        — Прости, что постоянно втягиваю тебя в это. Ты не обязана сопровождать меня, но я правда рад, что ты здесь.       Маки тянет пиджак за лацкан. Ближе к груди.        — Юта, не оправдывайся. Раз уж я такая же вип-персона, я просто съем всю их черную икру. Или чем там кормят принцев и принцесс? Я голодная, и ты даже не представляешь, насколько.       Мей-сан с заново наполненным бокалом (третьим, пятым, или, может, даже двенадцатым) невозмутимо сбивает с плеча Юты оставшиеся хлопья снега. Холодные кристаллики тают, запутавшись в волосах, и Юта ужасно краснеет, когда Мей Мей вдруг удовлетворенно поздравляет и с Рождеством, и с днем влюбленных.