Goddess.

Дети Пустоты существа неописуемого разнообразия, ибо сама плоть их то, что является всем сущим. Для кого-то матери, отцы, прародители, верховные сущности и просто боги, но для друг друга - братья и сестры, несущие на своих плечах ношу одиночества. Как бы иронично это не звучало, ведь у Пустоты нет ни начала, ни конца, и Детей такое же бесконечное множество. Вот только на просторах того, что не кончается, толком и не начавшись, они одни. Может лишь Первородное знает, как появились Дети Пустоты. Могущественные создания, в тот же момент и жалко слабые, не мертвые и не живые, заточенные в своих Сферах, дабы укрыться от того, что когда-то им дало жизнь. Ибо “Ничего не абсолютно” - таков первый постулат Первородного. Как появилась Первородное тоже остается лишь гадать: для Детей Пустоты оно и родитель, и Бог, и надзиратель, что бдит за исполнением его постулатов. Оно и что-то близкое и вечно далекое, недостижимое. То ли сила, то ли сущность - создание столь скрытое, что даже Дети Пустоты не могут дать ответ, что есть Первородное. А сами они, истинно имени своему, лишь Дети. Порой глупые, капризные и наглые, сидящие в своих маленьких мирах, что подобны шарам на новогодней елке, вращающейся вокруг своей оси, не имеющий конца своим колким ветвям. Глас не была иной. Капризная, с чересчур большим самомнением и даже ноткой излишнего нарциссизма, она не была Богиней (или же Богом, ведь понятие пола свойственно лишь части низших существ), которую желали бы видеть ее собственные творения - в ее сущности не было добродетели или материнской заботы о Сфере, которую она породила. Разве только забота о своей излюбленной и, к ее скорби, единственной игрушке – по земле повалять можно, но полностью ломать лучше не стоит. Она была воплощением далекого зрителя с трибун колизея, наблюдающая за тем, как гладиатор отважно (или поневоле) выходил против свирепого льва. “Игр и зрелищ!” – вот чем она жила, наслаждаясь в равной мере и спущенной шкуре льва и прокушенной шеей гладиатора. В конце концов, не важно было, кто победит до тех пор, пока были новые игры, новые зрелища. И вся ее Сфера была для нее тем самым колизеем, где люди были гладиаторами, а на место льва становились как катаклизмы, направленные лишь хлопком ресниц, либо твари, выжившие после слияния с чужой Сферой. Чем больше, тем лучше, не так ли? Именно поэтому Глас не противилась слиянию, хотя, в ее случаях, скорее, ее Сфера жадно поглощала чужие, ослабшие, распускающиеся по швам. В конце концов их бесчисленно много, разве будет Первородное против, если из трех получится одна? Так, с первым слиянием пришли Амальгамы, со вторым – Арканы, если не считать менее разумных тварей, выживших при коллизии. Были там и другие Дети Пустоты, но Глас их не порадовала даже собственным появлением ведь, в ее глазах, они были очередными гладиаторами на сцене, ждущие своего противника. Как милы они оказались. Арканы свое Чадо зовут ласково Незримая Мать, Амальгамы звали свою Квизалит, свет во тьме, и она тоже была матерью. Столь отличные от Глас, которая для своих порождений была чем-то недостижимым, далеким, практически несуществующим. Глас смеялась, первую тысячу лет. Матери. Какое громкое, почти ласковое имя для Дитя Пустоты, какое… фамильярное. Может именно эта фамильярность, эта привязанность к своим творением, забота и любовь и стали причинами краха их Сфер, краха их народа, и, в случае Квизалит, причиной смерти. Хотя смерть тоже слово громкое. Дети Пустоты и не живут, чтобы умереть – скорее это растворение, возвращение частички пустоты, из которой они когда-то обрели свое начало. Глас, какое-то время даже сочувствовала участи Квизалит - погибнуть, защищая свои творения при слиянии сфер это, конечно, храбрый поступок. Храбрый, но невероятно глупый, слишком… эмоциональный. Не менее глупый поступок совершила и Незримая Мать, в свое время так же принеся себя, по незнанию, в жертву ради мнимого спасения своих оставшихся “детей”. Обманутая и запертая в клетке с не просто львом, а настоящей химерой. И кем запертая? Обычными людьми. Какая глупость– Какой скандал! Такой исход событий лишь больше убедил Глас в том, что быть, как бы выразились люди, стервой и нарциссом, оказывает положительную динамику на выживаемость. Люди жили чертовски мало – для нее меньше мгновения на ленте ее бесчисленных лет, они были многочисленны, так же как и сотни, тысячи и миллионы сфер. Там где умирал один, рождаются трое, бесконечно умножая популяцию, несмотря на катаклизмы, на опасных, пусть и менее разумных тварей и соседство с порождениями других Детей Пустоты. Столь высокая адаптивность, наверное, была единственным подарком капризного зрителя этого шоу – куда интереснее, когда зрелище не заканчивается за минуту, а выливается в накал страстей и неожиданную развязку. Даровать большее Глас не собиралась – разве был смысл делать их по своему подобию, столь же длительно живущими, практически неуязвимыми, как сделала это Незримая Мать с Арканами? “Все сущие - циклично. То, что приходит, должно уйти, все, что живет, должно умереть” – таков второй постулат Первородного. Но был смысл даровать им возможность использовать то, что они назвали “трансмутацией”, хоть и в большинстве сфер распространено понятие “магия”. Для самой Глас это… прядение. Будто тонкие нити, она тянет волны Пустоты сквозь точечные разломы, что зовутся Звездами, ловким движением пальцев вплетая их в сущности и предметы, будто перекраивая старый ковер в новый гобелен. Искусная ткачиха, из под руки которой хлопок способен превратиться в чистое золото, а мертвое древо стать плотью и кровью. Своим созданиям Глас дала лишь каплю своей крови - будто маленькая отмычка, она открыла сотни и тысячи дверей в путях трансмутации для ее жалких, но столь забавных созданий. За каждой дверью - тактики, орудия, постройки, прогресс. Казалось, лишь капля крови, едва ли потеря, но для людей она была даром, спасением, защитой и доказательством, что Глас, столь далекой и надменной, было не плевать на их страдания и мучения. Лишь одна капля породила несломленную веру в завтрашний день и в самих себя. И Глас продолжила наблюдать – далеким зрителем, которой чужды боль, страдания, ненависть и отчаяние. Скрытая за вуалью, сотканной из воздуха, в своем недостижимом саду, она наблюдала за своей сферой и иногда поглядывала на соседние, вдруг и их удалось бы поглотить. Капризная, нахальная, могущественная– и такая же одинокая. Лишь раз, из простого интереса, Глас вышла на контакт с другим Чадом Пустоты – того постигла безутешная судьба вырванного собственным творением, созданным по своему подобию, из груди сердца. То, что не убьет, но то, что надолго оставит в прострации что-то напоминающее физическую оболочку, пока не будет выращено новое. Такой же, для своего творения, родитель, которого постигла незавидная судьба. Довольно прискорбно, на самом деле, было наблюдать, как очередной Бог становился жертвой собственных детей в той или иной мере. Не зная зачем и почему, но Глас спряла ему сердце: из перьев, золота и света самых ярких “звезд”. С ним было интересно, какое-то время. Безутешный, но столь привязанный к каждому своему творению. Он так же, как и Глас, был одинок. Возможно, даже был чуть-чуть наивен в своей безграничной любви. И Глас нравилось это, но больше нравилось, как он смотрел на нее. Глазами, полными восторга и восхищения, какими на Богиню и должны смотреть. Он был внимателен и аккуратен и из-за всех сил стремился достичь ее высот, стать ей равным, когда они и так стояли наравне. В какой-то момент из-за их близкого общения между их Сферами образовался туннель – обычным существам недоступный, но сам факт его существования был… невероятным. Сферам тяжело сосуществовать столь близко, ибо одна рано или поздно сожрет другую. Но тоннель был. И Сферы, вскоре сошлись – столь близко и столь же далеко, кружась вокруг друг друга будто два пера. Но ничего не абсолютно. И так же скоро, как Сферы сошлись, они разлетелись на разные полюса. Тоннель был запечатан, а Глас оставила своего сородича с шрамом на сердце даже без банального прощания. А ведь могла попрощаться. И хотела, возможно, какой-то частью, но все равно исчезла без лишних слов, даже не махнув рукой напоследок, оставив после себя рану не менее страшную, чем когда тому Богу вырвали сердце. Может ей надоело. Может, наскучило. А может Глас испугалась, что ее непокорный, нахальный характер впервые за многие тысячелетия ее существования вдруг смягчился и позволил себе почувствовать эмпатию и, не позволь Первородное, привязаться. Этого она позволить себе не могла, особенно после стольких примеров где любовь, забота и эмпатия приводили других Детей Пустоты к краху, боли и смерти. Пусть страдают другие, ей на потеху. Пусть ее люди испытывают столь комплексные эмоции. А Глас нужны лишь игры и зрелища, пока само Первородное не скажет ей, что ее срок подошел к концу. До тех пор она будет кровожадным зрителем с трибун и умелой ткачихой: должен же кто-то плести интриги и ткать новые души из тех, что уже покинули этот замечательный клочок земли, дабы вернуть их обратно на сцену.