269,5

      В колледже становится чересчур уж тесно, и Маки честно не помнит, когда так было в последний раз. Так, чтобы нельзя было пройти и шага, чтобы не столкнуться с кем-нибудь в коридоре нос к носу. И от этого, разумеется, избегать Юту намного сложнее — Юту с его вечным талантом оказываться не в то время и не в том месте.       В колледже тесно — даже после того, как удается наконец-то спровадить киотских гостей. На прощание Мива тянет Маки свою узкую ладонь, маленькую, но мозолистую, натруженную катаной, и скулы у Маки отчего-то начинают безбожно гореть.        — Спасибо, что прикрыла спину, — кое-как выдавливает из себя Маки, стискивая ей руку. Силу явно рассчитать не удается, и Мива разве что не скулит в ответ от неожиданно сильного мертвого хвата. Но на бледной физиономии девчонки тут же расцветает смущенная улыбка от уха до уха.        — Пустяки, Маки-сан! Мы ведь все сражались плечом к плечу. Так что я делала то, что должна была.       Видеть перед собой лицо мертвой одноклассницы Миве, наверное, дается тяжело. Но она бесстрашно стряхивает наваждение и с уверенностью истинного шамана добавляет:        — Я буду рада скрестить с тобой клинки в следующем году!       До Маки не сразу доходит, что она говорит о ежегодной, мать ее, программе обмена. А когда доходит, то язвительности хватает только на то, чтобы сдавленно фыркнуть. В том, как все вокруг делают вид, что все правда в полнейшем порядке, есть что-то такое невыносимо жалкое. Но необходимое до ужаса. Вот так вот, выстраивать по кусочкам паззла прежнюю жизнь.       Годжо наверняка бы остался в величайшем восторге, если бы узнал, что теперь его дорогие студенты ложатся не раньше полуночи, тайком от Кусакабе-сенсея пропускают за ворота колледжа доставщиков из «KFC» на великах, доверху нагруженных фаст-фудом, и по ночам марафонят дебильные ужастики Юджи в общей гостиной.       В том, что Юджи выбирает отстойные фильмы, уверены, конечно же, абсолютно все. Но на протертом до дыр диване обычно даже не остается свободного места — на ночные кинопросмотры все приходят по расписанию. Разумеется, кроме семпаев, которым позажиматься в комнате Кирары кажется более удачной перспективой, чем очередное погружение во франшизу «Человека-червя». У Маки, в общем-то, нет никаких причин осуждать старших за такой выбор. Маки искренне ненавидит сценаристов, режиссера и вообще всю съемочную группу, которые наштамповали в свое время кучу этих детских хорроров с дешевыми спецэффектами, ненавидит старый диван, на котором слишком уж мало места для шестерых человек и плюшевого медведя, ненавидит, как бедро Юты каждый раз касается ее бедра. Каждый чертов раз, когда этот идиот, собственноручно воспитанный Маки в идеального воина, совершенно искренне пугается из-за какой-нибудь дебильной фигни на экране.       Юджи улыбается своей щербатой улыбкой (с вырванным куском плоти в уголке рта) и попросту не умолкает, взахлеб объясняя всю режиссерскую гениальность, которую, к сожалению, не постичь простым смертным. Терпеть дыхание Юты на своей шее в какой-то момент становится совсем уж невозможным, и Маки перекладывает сонного Панду со своих коленей на колени Тоге. Поднимается с места, полностью игнорируя молчаливые мольбы Нобары не оставлять ее одну с этими придурками, и коротко кивает Мегуми, прежде чем свалить окончательно.       Ей ведь правда нужно время. Может, чуть больше времени, чем всем остальным. Чтобы тоже увлеченно делать вид, что вокруг порхают волшебные пони, что Синдзюку не лежала в руинах, что Юта не отдавал свою жизнь в жертву и что все они действительно рано или поздно будут в порядке, хоть и шаманам в принципе быть в порядке не положено.       В груди то и дело ощущается тот самый противный комок, который с каждым разом только растет и набухает. Когда усталость вдруг неожиданно берет верх, и никакие небесные оковы не могут заставить забыть о том, что две черные вспышки в живот — это вообще-то охренеть как больно. Даже для такого совершенного куска мяса, как Маки, которую не признавал собственный отец, но отчего-то признал король проклятий, плотоядно облизывая окровавленный рот.       Комок дорастает аж до горла, напрочь сдавливая дыхание, когда Маки думает о том, что Юте не идут швы на лбу, что иногда какой-то иррациональный, чужой голос в голове зудит о том, что Юта — это не Юта. Потому что попросту сложно поверить, что в кои-то веки он рядом, не рискует собой, не приносит себя на жертвенный алтарь, не клянется в том, что окончательно и бесповоротно принял непростую долю монстра.       Маки знает, что Юта — это, наверное, самый ужасный лжец в ее жизни.       У монстров все-таки не бывает нежных, внимательных глаз. Уж в чем-чем, а в монстрах Маки разбирается отлично.       Коридор в общежитии впервые в жизни кажется долгим и бесконечным — точно закольцованным проклятием. По спине прокатываются мурашки — вместе с невыносимым, звонким «Маки-сан!», которое эхом пробегается по стенам и бьет насквозь. Стрелой в самое ненавистное, мягкое и теплое, что испуганно стучит в груди.        — Маки-сан! — повторяет Юта, и Маки, откровенно говоря, хочется рывком ухватиться за дверную ручку, захлопнуть дверь своей комнаты прямо у Юты перед носом, и всю оставшуюся ночь выговариваться цветку на подоконнике (подарок от Тоге на шестнадцатилетие, наполовину засохший бедняга, про которого совсем позабыла непутевая хозяйка, пока начищала морды древнейшему злу). Рассказывать о том, что если Оккоцу Юта действительно непроходимый идиот, то сама она уж точно еще хуже.       Язык шевелится с трудом, и Маки неумело пытается выкарабкаться. Чересчур уж внимательные глаза Юты настойчиво забираются ей под капюшон толстовки, натянутый на лоб.        — Ни слова про «Человека-червя», Оккоцу. Сегодня твоя очередь играть хорошего семпая.       Юта загорается и вдруг выдыхает с облегчением.        — Прости. Я не подумал, что ты могла просто устать.       Маки уже готовится скормить ему наскоро скроенную ложь про то, что да, ну просто-таки чертовски она устала, но Юта снова открывает свой дурацкий рот, и снова слова бьют в самую плоть. Точнее не бывает.        — Мне показалось, ну… что ты меня избегаешь. Хотел извиниться, если я вдруг тебя обидел.       Маки бессильно сжимает кулаки.       Черт бы тебя побрал, Оккоцу! Со всеми этими извинениями к месту и не к месту, со всем этим выверенным образом хорошего мальчика, в котором, впрочем, нет ни капли фальши. «Тебе ли извиняться, а, Юта?» Все-таки это она накричала, отругала в пух и прах, оттаскала за шиворот так, что уж точно будет помнить до конца своих дней. Все-таки это она снова прокололась. И бегает теперь от него как нашкодившая кошка.       Потому что глупая. Глупая и гордая, и как будто бы эта самая гордость стоит рядом с заряженным пистолетом и пальнет в висок, если вот это самое мягкое и неправильное, то, что называется сердцем, вдруг заставит открыть рот и выболтать все начистоту. Не «ты важен для всех нас», а «ты важен для меня». Настолько важен, что никогда даже не сумеет себе вообразить.        — Юта, — тихо говорит Маки (самая отчаянная трусиха в мире). — Все в порядке. Я правда чертовски устала и рублю с плеча. Лучше забей. Дело не в тебе.       Юта кивает, но с места все равно не двигается. Изучает. Вглядывается. И Маки не сразу понимает, что смотрит он так взволнованно именно на новый рубец на щеке. Смертельный поцелуй от Двуликого Сукуны.        — Если тебе что-нибудь нужно, то я буду рядом. Отдыхай. Хорошо, Маки-сан?       Он тянется вперед, и неизвестно, какое из его желаний в иерархии кошмаров Маки стоит выше: обнять или огладить щеку. И отступает, когда Маки инстинктивно дергается назад. Не сейчас, Юта. Она должна быть другой. Ласковой, правильной, податливой. Это маячит где-то на границе с невозможным и несбыточным.       Юта, черт возьми, заслуживает этой несчастной любви. А не щелбана в раскроенный лоб.        — Я… могу принести тебе что-нибудь с кухни. Если хочешь.        — Воды, — хрипло говорит Маки.        — Понял, Маки-сан!       Когда он поворачивается к ней спиной — широкой, ссутуленной — Маки вдруг осознает, как же сильно она терпеть не может вот так смотреть ему в спину. Отпускать и прощаться. Отпускать неведомо куда. И ждать.       Поворачиваться спиной к хищнице уж точно не стоит, и Юта (с его-то самой жульнической техникой на свете!) попадает в ловушку. Очень подлую, нагло сворованную у него же самого: подойти со спины и крепко, отчаянно обхватить обеими руками.       Маки стискивает его в кольце рук, утыкается раненой щекой в белую футболку, и зажмуривает глаза так, чтобы нарочно из них полетели искры. Юта, по-неправильному большой, по-неправильному мягкий, пахнет как тепло, пахнет как Юта — своим знакомым запахом. И если его отпустить, то он, конечно же, вдруг растает в воздухе, оставив ее с пустыми руками и влагой в уголках глаз.       Маки искренне ненавидит и себя тоже — за неумение извиняться, за очередную хитрость, за глупую слабость, которая никак не позволяет посмотреть в синие усталые глаза. В голове, естественно, все строится логично и складно. В груди — совсем наоборот. Вслух получается что-то совсем уж идиотское.        — Не уходи, — глухо выдает Маки, тыкаясь носом в спину. По каждому импульсу теплого тела Юты она считывает новое растерянное движение. Как беспомощно опускаются вниз его руки, как лихорадочно он вертит шеей, в попытках выкрутиться так, чтобы заглянуть Маки в лицо.        — За водой… не уходить?..        — Не за водой… Вообще. За тобой ведь хрен угонишься, если тебя вдруг выпустить.       Новый импульс. Кивок. Тихая вибрация беззвучной улыбки.        — Я не уйду.       Во рту у Маки действительно такая каша, что она и сама себя поняла бы с трудом. Но Юта почему-то покорно кивает. Вечно напряженное на тренировках тело вдруг расслабляется в объятии. Рука Юты благодарно ложится на запястье.       «Дурак», — упрямо думает Маки, носом зарываясь только сильнее в его запах. Вот ведь. Извинений от нее так и не получил, но проглотил без остатка все ее жалкие попытки. Попытки во что-то большее.       Юта все еще кажется эфемерным и нереальным. Когда выскальзывает из ее хвата, когда оставляет ее покорно ждать в комнате (аскетичной точно больничная палата, но бесконечно своей, первым кусочком свободы после того, как скинула с глотки ошейник клана). Когда возвращается с этой дурацкой бутылкой воды, зайдя с вежливым стуком (а как же иначе!).       Шрам на лбу хочется оттереть голыми руками, отскрести ногтями, может, даже коснуться его лба губами — мягко и коротко. Но вместо этого Маки решительно совершает самую страшную ошибку.        — Юта…        — А?       Назвать по имени, наверное, сойдет за предупреждение. Маки удовлетворенно кивает — сама своим мыслям, скручивает ворот чужой футболки в руке, тянет вниз, заставляя склониться. Удивленные синие глаза оказываются близко-близко.       Маки неумело припадает ртом к его губам.       Тоже — до искр из глаз.       Даже если это считается за коварное «без предупреждения», с этим Маки ничего поделать не может. Все-таки выучилась у младшей сестрички. Прощальный, предсмертный поцелуй Май тает в памяти и растворяется. Будто в тумане. Ничего больше не имеет значения. Ничего, кроме мягкого рта Юты. ***       Нобара мечтательно трещит о какой-то новой кофейне в Харадзюку, куда, без сомнений, они с Маки-сан обязаны сходить, потому что банки с холодной кофейной водой из автоматов возле кампуса — это отстой полный. Маки слушает ее вполуха, великодушно вытряхивая ей из автомата арбузную газировку (от арбуза там только водянистый сладкий привкус) и пару шоколадных батончиков. «Прекрасная возродившаяся Мадонна» в лице Нобары благодарно принимает шоколадку, закидывает ногу на ногу, явно любуясь одолженными у Маки белыми гетрами, и вдруг звонко заявляет с притворной обидой в голосе:        — Маки-сан, ну, это вообще-то не честно! Можно было и рассказать.        — Чего?!        — Узнаю все сплетни последняя, — вздыхает Нобара, безжалостно вскрывая шоколадку. — Ну, я имею в виду, про тебя с этим Оккоцу.       Маки тут же сует Нобаре в руки пресловутую арбузную жестянку. Чтобы не сплющить в блин от разгорающейся внутри злости. Вот ведь придурки.        — И кого из этих двоих мне пустить на сашими?       Нобара всплескивает руками.        — Так это правда? Поверить не могу, что я проспала даже то, что у Маки-сан появился парень!       Маки машинально трясет головой, пытаясь вытряхнуть из головы все на свете и оставить только яростное желание мести: или Тоге, или Панде, или сразу обоим. В зависимости от того, кто наплел эти сплетни Нобаре.       Вытряхнуть из головы самого Юту и его осторожные, но усердные поцелуи (в щеку, в губы, в нос, в заботливо очерченную линию челюсти) никак не получается. Маки с горящими щеками честно бросает Нобаре:        — Твои семпаи придурки. Больше им верь.        — Вообще-то это Фушигуро проболтался.       Мегуми?! Маки остается только беспомощно закашляться. Нобара тут же окидывает ее ободряющим взглядом.        — Ну, он ничего такого не сказал так-то… Говорит, что вы очень близки. И что Оккоцу вечно таскается за тобой хвостом.       Про себя Маки вдруг отмечает, что Мегуми после Синдзюку действительно перестает быть совсем уж колючим, сам просится к ней на тренировки и называет наконец-то по имени. Никаких Зенинов. Повод смягчиться, а?        — Этот Оккоцу… Он, ну, похоже, что добряк, да? И парни говорят, что он крутой в бою и всякое такое. Но его узкие джинсы это сущий кошмар.       Маки смеется.       Засыпать рядом с горячим сердцебиением Юты, в его руках и под его дыхание, под шепот самых невообразимых слов, неправильных, будто бы ею украденных у кого-то другого, и страшно (до щемящего колотья в груди), и спокойно. И Маки угоманивается, рвано хватая воздух ртом. Чувствуя себя самой слабой в этом полуразрушенном проклятом мире.       Оба шрама — на лбу и вокруг запястья — Маки бережно обводит руками. Привыкшими к оружию, а не к ласке.       Юта тоже заслуживает тех самых слов. Больше, чем кто бы то ни было. Пусть не сейчас. Пусть потом.       Кошмары о Синдзюку этой ночью как будто бы впервые никому не снятся.