𓄼

      На запястьях у Люсиль выведен солнечный свет. Глаза — насыщенный янтарь. Волосы — сверкающая пшеница — прямо до плеч. Голос — гречишный мёд. Белые одежды с поясом-позолотой, и высокие сапоги. Размах ослепительных крыльев, дыхание ветра по всей груди. Но есть один секрет. Маленький, будто бы сжать в ладошке, спрятать в кармашек — не углядят. Только чш-ш-ш. Всевышний не должен проведать.       Эфирные нити рвутся под пальцами, лопаясь паутиной. Люсиль мысленно гладит вспотевшие лбы, отгоняя кошмары — происки тьмы. Примеривается, сплетает. Осторожно кладёт в отдельные головы светлые, тёплые сны, льющиеся молочной гладью.       Крошки божественной любви достаются со склада, соскребаются, подмешиваются в души, как в тесто, рассеянно просыпаются на тротуары — в грязь, под подошвы. У Люсиль покалывает ладони: истёк срок годности. Что ты тут сделаешь? Поставщик состязается в гольф с друзьями в других вселенных — стройный кружок демиургов. Земля покрывается городами, как варенье — плесенью. С тех пор, как бог наигрался с динозаврами, его, случается, тянет на эксперименты. И никто из восьми миллиардов не осмелеет задать вопрос, прямо, глядя в зрачки: «Что, если и с нами он набалуется?»       А впрочем, какая разница?       На самом деле здесь давяще одиноко. Как мотыльки в стеклянной банке, безродные ангелы. А их прибежище в райском саду — всё горный хрусталь и металл, не жрущийся ржавчиной с самого сотворения, — в нутро веет холодом. Ангелы греют сердца у кострища ушедшей эпохи. Это пламя не существует, а потому является вечным.       Однажды творец звонит среди ночи по нерабочему сотовому, кашляет в трубку, горланит: «Марина! Марина! Где мои голубые попугаи? Нужно похвастаться». Ему отгружают семь ящиков. Никто не спит. Птиц приносят демиургам в клюквенном соусе. Бог, довольно потирая брюхо, воздаёт дань уважения печёному картофелю, рабочим субботам, чилийским кедрам. Будто бы сам всё выдумал. После берётся за дартс.       Кто-то в раю натужно играет на арфе с высоких готических шпилей, шаловливо покалывающих бока кучевых облаков. Кто-то растит на подоконниках розмарин, сливаясь с его пряным ароматом и тюлевой пылью. Кто-то пускает гулять перед восходом салатовых ахатин с треугольниками зубов. Кто-то вплетает в волосы тмин. Марина идёт в аптеку в мире людей за белым вымученным хрустом аскорбинок и парацетамола.       Люсиль любит красный.       Изысканным, чувственным взмахом блестящий клинок льнёт к бархатистой щеке могучего демона без следа щетины. Расцветает, кровит, отражается всплеском в глазах. Имитируя магией удушение, Люсиль зачарованно пробует на ощупь разводы, добавляет вниз линию. Как живописно. Едва не до жжения на сетчатке. Полоска-раскол мерно чертится алым прямо за рёбрами. Уже не первая. Богу никто не рассказывает.       Гадкая морось втискивается в ландшафт, воздух треплет воротники, мечтая удавками затянуть на шеях чёрные галстуки. На негнущихся ногах печальный Гавриил добредает до ларька, отжимает перья. Бог в обличии нищего старика эффектно трясёт костями, делает шапочки из газет и крадёт кошельки. И ничего, в сущности, не меняется тысячелетиями.       Люсиль нечаянно ступает каблуком в чьи-то непереваренные неоновые мечты, чуть кисловатые от температуры, нарочно — на грудь поваленного на землю нечистого. Прокатывается вибрация до самых щиколоток, когда из глотки плещется маняще-карминово. Люсиль коротко сглатывает. И опускает меч без раздумий. В шею, словно в коробку сока соломинку. Внутри что-то сладостно тлеет почти до спазмов. Бог изгибает клинья ворон в неприличный жест на радостном празднике мегаполиса.       Зло шуршит из мрачных углов пакетами чипсов со вкусом малосольных огурцов. Короткорогий демон Нуриэль плачется на адские перебои с отоплением, помогая иссохшей бабуле донести пакеты из продуктового. Кто-то случайно спускает с цепи разъярённого чихуахуа в бирюзовых ботинках. Ангел в линялом длинном пальто пьёт водку из термостакана большими глотками.       Пьяняще пахнет железом. Люсиль во все лёгкие с жадностью дышит и смотрит на созданный вид. Вены рвутся, как жилки кошмаров, податливо. Кровь обитателей тартара точно такая же киноварная, как у крылатых. У Люсиль запятнано полрубашки, горячо течёт с напряжённых фаланг, хлюпает под ногами. Губы будто бы сами кривятся в жуткий оскал. Она неистово лижет кровь прямо с кинжала, наслаждаясь, напитываясь красным до вспышек за веками. Почти болезненно.       Кудрявая пухлая демоница подбрасывает прохожим в мысли пошлые анекдоты. В раю проектируют мраморный мавзолей для пустоты. Бог отбывает на дачу Иеронима пожарить шашлык и пошвырять в звёздный боулинг — феерия взрывов. В палитрах безжалостно, неостановимо находится красный.       И, когда Люсиль натыкается на сумрачный лик зеркального коридора в подвале скромного храма, в который её заманивают дорогой искусственных грёз, она вдруг роняет короткий клинок — надоедливый лязг. Пространство сбоит, шипя шорохами пугающих сновидений. И ничего, кроме тьмы, не виднеется в аляповатой старинной раме, так что Люсиль почти сомневается, что это зеркало. Но что-то оно всё-таки отражает. Только бы не…       Всякому по деяньям его.       Lux in Tenebris . Угасает?       Коченеет тело. Смутно, радиопомехами какие-то звуки. «Gloria tua ». Зеркало разлетается оглушительно, сгущается дымка. Люсиль укрывает лицо за локтевыми сгибами. Задыхается от тревоги. Захлёбывается в обрушившейся тиши. Оступается почти до треска коленей. Кричит во всё горло — бог далеко. Боится, что так и останется в этом мраке.       И остаётся там навсегда.