Пособие номер 1: Наш маленький подарок судьбы

Кул Кид сидел, нахохлившись, в углу, пиная коврик. Он злился: на ребят с площадки, на папу, на мир. Обидно вытерев нос рукой, вскрикнул: – Они сказали, я не твой. Я весь красный! А ты — как хлеб, бежевый…– возмутился Кул Кид. Кид замолк, но глаза были полны слёз, даже если упрямо не собирался плакать. Н7 смотрел на него сверху, с дивана, облокотившись на колени. Он был в своей дурацкой футболке — той самой, где смешно отфотошопленное лицо Паровозика Томаса почти стёрлась от большого количества стирок. Он усмехнулся. – Они правы, – сказал он неожиданно мягко. – Ты и правда не от обычного роблоксианина. Да и кожа у тебя и правда неправильная, мне сказали что это что-то типо болезни. – … – Но ты действительно мой сын. И вот почему. – заботливо погладил по голове Кида Н7. Он медленно опустился на пол рядом с сыном. Кул Кид пытался не смотреть, но глаз всё равно косился в сторону той самой синей ткани с лицом, навязчиво вызывавшей лёгкий смешок. – Это было… лет четыре-пять назад. Поздний вечер. Когда в городе ни души, а только свет из окон. Я тогда ещё учился... кажется... Или делал что-то... Не помню. И тут... Он замолчал.

***

Вечер разливается криво, будто свет загрузился не до конца. Город ещё не уснул полностью: модули зданий мигают пустыми окнами, тротуар под ногами едва ощутим, как будто ещё не догрузился. Тишина. Н7 уже готовился, оделся прихорошился для очередной вылазки с небольшим крашем здания: он привычно проверил перчатки, поправил маску в кармане кожаной куртки и уже потянулся к замку, чтобы выйти. Работа требовала тишины, расчёта, и полной отрешённости от всего личного. Он был к этому готов, всё как всегда. Но вдруг — стук. Нерешительный, но настойчивый. Не полицейский, что наконец нашли его, нет, он не бы скорее выбили двери нежели стали церемониться. Это стук не выдает угрозу, скорее мольбу. Он замер, движения напряглись. Быстро подошёл к двери, скосил глаз в глазок — никого, ни силуэта, ни шума, только лёгкий свет от фонаря на стене соседнего дома. Дверь открылась с коротким звуком скрипа, наклонилась вбок плавно. По крайне мере на него пока что не направлены лазеры или оружие не прибитое дулом к его виску. И тут его охватил холод, не от улицы, а изнутри, из груди. Лучше бы был пистолет. На деревянном полу, прямо у порога, обёрнутый в белые пелёнки лежал младенец. Совсем крошка, только лицо было видно из пелёнок. Он ревел надсадно, беспомощно, будто вся его боль и страх сейчас прорезали ночь. Ребёнок, полностью красный, тёплый, дрожащий, вздрагивал от собственных рыданий и, словно слепой котёнок искал помощи криком, не пытаясь от страха открыть глаза. Влажные щёки дрожали, лицо такое маленькое и чужое. Будто ребёнок был не совсем обычным, несмотря на его роблоксианские черты тела. Мужчина застыл, испипиляя своим взглядом каждую черту тела малыша. Он чувствовал, как всё внутри него борется: привычка — идти, сделать дело, и что-то другое — неожиданное, почти забытое. Сердце сжалось, словно вдруг вспомнил, что оно у него есть. Он не мог отвести глаз. Привычная уверенность куда-то испарилась, осталась только неловкость и растерянность. Что делать? Он шагнул наружу, огляделся — ни души. Ни следов, ни намёка на объяснение в чём дело. Только он и этот ребёнок. Не знал, как держать таких маленьких, не знал, что делать с этим криком, этим доверием, которое возникло без спроса. И всё же он опустился на корточки, протянул руки, осторожно взял ребёнка на руки. Тот вздрогнул, но продолжил кричать, уткнувшись в грудь с запахом сладких десертов. Этого было сильно мало. Мужчина чувствовал, как что-то ломается внутри — не больно, но необратимо. Впервые за долгое время он понял, что не сможет пойти туда, куда собирался. Он никогда не держал ребёнка. Его мир — интерфейсы, команды, модули, взломы, сбои. А тут — что-то настоящее. Тёплое. И оно нуждается в его, свободной от дел, части личной жизни. Н7 почти тянется к терминалу, чтобы вызвать городскую опеку. Почти. Но… Малыш вдруг открывает глаза. И в следующую секунду его взгляд замирает. На груди — синяя футболка. Он сам забыл, что надел её. Смешная, с рожицей Томаса, нарисованной в духе смешных пластилиновых фигурок. Глупая, но когда-то любимая. Малыш смотрит и затихает. Плач наконец сходит на нет. Издаётся что-то вроде хриплого смешка и замирает, а потом тянется к изображению маленькой ручкой — прямо в смешную морду на груди Н7. – Эй… что ты резко прекратил? – шепчет он, не зная, откуда в нём этот голос, не хакерский, не харизматичный. Кто-то другой... новый. – Я... не знаю, что с тобой делать, малец. Ты кто? Откуда? Что мне с тобой делать? – бессмысленно спрашивает Н7. Но ребёнок снова хрипло хихикает, как будто его уже всё устраивает. Оно не описывало свои действия, что по коду оно должен дальше сделать; ни протоколов, ни подсказок. Оно только дышит. Медленно. Впервые за долгое время — не в такт Н7. Н7 несёт его вглубь дома: кладёт на свой диван, как на пьедестал, перетаскивает старый плед в угол комнаты и делает из него гнездо, потому что кроватки нет, включает обогреватель, достаёт старую, чистую ткань – пытается создать уют. Он не знает, как быть «папой», не уверен, хочет ли им быть. Несколько раз почти звонит в центр приёма детей — и каждый раз бросая взгляд на мягкое лицо малыша, видя, как тот спит, и не может. Он гуглит, как держать ребёнка, как понять, голоден ли он, что делать, если он не ест, где взять молочную смесь в этом районе. Пока ребёнок не спит, Н7 просто сидит рядом. Иногда дотрагивается до его руки, слушает, чувствует его дыхание, а потом, впервые за много лет, засыпает рядом с кем-то, ощущая странно мягкое чувство, при котором ни один сигнал тревоги его не разбудит. Потому что этот день стал началом. И он сам ещё не знает — чего именно.

***

– Я? – удивлённо воскликнул Кид. – Младенец, запеленованный, красный как помидор, как варёный краб и… во весь голос визжал, будто пережил апокалипсис. Ни записки, ни сумки, а просто… ты. Я сначала подумал: ошибка. Но потом подошёл, и ты посмотрел на меня: не как на незнакомца, а как будто… как будто ты меня узнал. – приукрашал действительность отец, всё ради интересной истории, и не опровергнешь ведь. – Я? – ещё сильнее округлил глаза мальчик. – Ага, а я был в этой самой футболке. – он указал пальцем на принт – Весь потный, уставший после тяжёлой работы. А ты вдруг перестал плакать. Просто ткнул ручкой в рисунок и захихикал... Он протянул руку, легко прижал ладонь к макушке сына. – Не было "папа" в тот день. Только ты, обезумевший маленький пришелец и я, глупый, растерянный, но уже навсегда твой. – приобняв, сказал Н7. Кул Кид долго молчал. Потом подполз ближе и ткнулся лбом в плечо отца. – Ага, – кивнул Кул. – Только не выбрасывай эту футболку. Никогда. – Кид вцепился в ткань, как в спасательный круг. Он наклонился ближе и чуть ткнул лбом в лоб сына. – Разве не всё равно, из чего мы сделаны, если мы выбрали друг друга? Так что не загоняй себя по поводу своей внешности, я тоже не красавчик, но никто же в лицо мне это не говорит. Попробуй найти других друзей, что будут более снисходительно к тебе и не обблюют при встрече за внешность, ведь в тебе это не главное. – мягко улыбнулся Н7. Кул Кид долго молчал. Потом пробормотал, вспомнив почему обижался: – Спасибо, пап. Надеюсь я найду хоть кого-то как ты сказал... Н7 хмыкнул. – Хочешь пиццу? – достав телефон из кармана потряс им. От безысходности только это для него лучшая отговорка. – Да! – важно кивнул Кул, пока его маленькие волосы на голове немного распушились от злобы. Он прыгнул отцу на колени, а Н7 только и подумал — может, важнее был не билет в университет, а билет в эту жизнь. Может знак судьбы? Начало его пути исправления? Точно нет! Или... Да?