Часть 1

Лука стоял на вершине холма, ветер развевал его изношенную рясу, пока внизу, словно преисподня, горело аббатство. Огонь пожирал последние остатки его бывшего дома, выплевывая в воздух клубы едкого дыма. Юноша не отводил взгляда, даже не смотря на невыносимый жар. Любой другой на его месте сейчас бы захлебывался слезами и проклинал судьбу. Но Лука не мог. Он смотрел на пляшущее пламя, и в груди его была лишь… пустота. Парень не ощущал ни панического страха, ни едкого чувства утраты, ни даже жалости к погибшим братьям - тем, чьи имена он едва помнил. Лука знал, как должен реагировать нормальный человек. Он мог бы даже попытаться выжать из себя слезу, вспомнить лица братьев, их имена, но зачем? Это не имело значения. Уже привычные голоса в его голове вели себя странно. Обычно они грызлись, перебивая друг друга, словно стая голодных псов, но сейчас… просто молчали. Будто и они сами завороженно наблюдали за происходящим. Это молчание, некогда столь желанное, вызывало в нем смутное беспокойство. Лука так бы и продолжил стоять подобно истукану, если бы не шепот, который каждый раз, как в первый, пробирал его до мурашек. – Пора уходить, дитя мое. Ты же не хочешь заболеть, стоя тут на холоде? – слова, источавшие притворную заботу, звучали так сладко и одновременно так властно, что Лука невольно вздрогнул. Принадлежали они Матери. Так Лука сам назвал один из самых первых и громких голосов в своей голове, который был ему и наставником и чем-то ещё более близким, даже, можно сказать, родным. Она всегда поддерживала и защищала его от любых невзгод, но несмотря на это было в ней нечто, что на подсознательном уровне пугало юношу. Особенно сейчас, когда ее голос звучал так… спокойно. Он молча повернулся спиной к догорающим углям, которые он раньше называл домом, и как завороженный начал плестись в глубину леса. Ноги несли его сами, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, а не его воле. Куда он шел? Он сам не мог дать ответа на этот вопрос. Куда-нибудь подальше, лишь бы Мать не нудила своими нравоучениями, ну и аббатство не мозолило глаза, или по крайней мере то, что от него осталось. Он брел сквозь дубовую рощу, спотыкаясь о корни, словно пьяный. Лунный свет пробивался сквозь листву, очерчивая причудливые тени на земле. Ноги не чувствовали холода, хотя ряса была изорвана и едва прикрывала тело. Наконец, впереди возник силуэт покосившегося сарая. Вот так, конечно, удача наткнуться на нечто подобное посреди такой глуши. Впрочем, сараем эту развалюху можно было назвать лишь с большой натяжкой: кривые, почерневшие от дождей доски, зияющие дыры в крыше, сквозь которые виднелось звездное небо… Но выбирать не приходилось, и Лука, все так же неторопливо, проковылял к этому подобию крова. Он толкнул дверь, и та, скрипнув, отворилась, обнажив внутренности сарая. Внутри пахло сыростью и плесенью, а холод пронизывал до костей. Лука опустился на грязный пол, прижавшись спиной к потрескавшейся стене. Свернувшись калачиком, он спрятал голову в коленях, надеясь обрести хоть немного тишины и покоя. Но вместо этого внутри его черепной коробки вновь загремел гвалт голосов. Лука лишь судорожно выдохнул, морально готовясь к очередной мучительной головной боли. – Ну и чё теперь? – пропищал тонкий, дрожащий голосок, похожий на скрип ржавой петли. – Аббатства больше нет! Мы теперь как крысы по помойкам будем шариться?! – Крысы? Как вульгарно, – в ответ прозвучала бархатистая насмешка, словно из уст старого аристократа, допивающего коньяк. – Мы, дорогой мой, отныне вольные странники и искатели приключений! Но, признаюсь, перспективы наши… несколько подкоптились. – Да какие к черту перспективы, старый хрыч! – взвизгнул первый, уже на грани истерики. – Нам жрать нечего, спать негде! Мать, конечно, постаралась, устроила нам тут огненное шоу, но что дальше-то? Она хоть раз подумала о нас?! – О, да она всегда думает о нас, – из глубины донеслось хриплое бормотание, низкое и неразборчивое, как у пьяницы. – Просто… как бы это сказать… заботится своеобразно. Как та мать, что бросает детей в реку...выплывет – молодец… утонет – ну, значит, не судьба. – Тихо! – вдруг раздался уже знакомый тон, властный и обволакивающий, словно теплый мед. Это говорила Мать. Ее голос, обычно звучавший лишь в самых сокровенных уголках сознания Луки, теперь наполнил весь сарай, заставив замолчать всех остальных. – Не смейте так говорить. Я сделала это для нас, для нашего блага. Лука, продолжавший сидеть в углу, вдруг почувствовал, как тепло разливается по его телу. Это было странное, обманчивое тепло, похожее на то, что чувствуешь, когда греешься у костра, зная, что через мгновение придется снова выйти на леденящий ветер. Он не поднимал головы, но знал, что Мама смотрит на него, гладя его по волосам невидимой рукой. – Бедный мой Лука, – шептала она, – не тревожься. Все будет хорошо. Ты же знаешь, я всегда забочусь о тебе. Ты устал, да? Пора тебе отдохнуть. Скоро все наладится. Все будет так, как должно быть. “Как должно быть” – это как? Лука не понимал. Он всегда следовал ее указаниям, как верный пес. Но сейчас, в сыром мраке сарая, в тишине, нарушаемой лишь шепотом Матери, в его голове, как слабый росток, начало пробиваться сомнение. Как он дошел до этого? Он закрыл глаза, и его тут же захлестнула волна воспоминаний, обрушившись всей своей тяжестью...