Houston, che sfortuna

Часы недавно пробили два. Четырнадцатилетнему Лучио не спалось. Такое с ним случалось частенько, начиная с самого детства. Мальчик погружался в собственные мысли и никак не мог заснуть, даже когда всё вокруг давно находилось во власти Морфея. Сначала мама волновалась, но в конце концов приняла это как очередную странность творческой натуры сына, противиться которой не возымело бы абсолютно никакого эффекта. Он никогда не вписывался в коллектив сверстников. Ни в начальной школе, ни когда стал старше. Из друзей у него был один Томмазо – так и шатались по тосканским полям два долговязых чудака с гитарами, подаренными на десятый день рождения родителями и тому, и другому (чем бы дитя ни тешилось!), то и дело что-то бренча и выдумывая собственные миры. В конце концов взрослых перестало это удивлять. Дети, в свою очередь, принимать в свою компанию мальчишек отказывались – слишком уж они были странными, почти «не от мира сего» – марсиане, может, которых случайно забыли на голубой планете их не менее чудаковатые собратья. Иногда ровесники бывали к ним жестоки, особенно к Лучио – со своими острыми локтями, худыми коленками и длинными волосами он казался им нескладным, будто деревянная кукла, слабым и похожим на девчонку, неспособным дать отпор. Несколько раз он приходил домой из школы с фингалами, но даже под пристальным взглядом строгого отца молчал и наотрез отказывался рассказывать о произошедшем. Он рано научился переживать боль в тишине – как физическую, так и эмоциональную, и даже чуткому Томмазо, которому тот доверял если не полностью, то точно больше остальных, не всегда удавалось выбить из друга причину его печалей. Будто почуяв бессонное состояние хозяина, тихо скрипнув дверью, в комнату вошла старушка-Эра и присела рядом, положив голову Лучио на колени. Он с нежностью погладил собаку по макушке и подошёл к окну, оставив на столе полусмятый листок в клетку с набросками каких-то слов. С обратной стороны листка просвечивал написанный чёрной ручкой конспект по математике недельной давности на тему «Центральная симметрия», где теория иллюстрировалась рисунком двух идентичных друг другу зайцев, соприкасающихся носами, нарисованным по клеточкам. Звёзды тосканского неба собрались в фигуры, о которых столько писали древнеримские астрономы – Лиру, Кассиопею, Треугольник, Большую Медведицу, Возничего. По центру авансцены расположилась полная луна, покрытая кратерами и пятнами. Она была прекрасна в своей неровности, шероховатости, неидеальности. Люди редко ценили такие качества. Лучио всегда казалось, что мир хотел от него – да и от всех – слишком многого – никогда не ошибаться, не плакать, быть сильным, прыгать выше головы. Спустя много лет, всё так же смотря на луну глубокой ночью, но уже из окон тесной миланской квартирки на верхнем этаже, слушая шум проезжающих мимо машин, он напишет: Подсолнухи в очках твердили мне: «Берегись света!» И что все луны без кратеров – подделки А сейчас, присев в кресло напротив окна, поглаживая пристроившуюся сбоку Эру, смотря в ночное небо и грызя карандаш, он думал. О своей жизни – немного, больше о сказочных мирах, жизни на Луне, Марсе и более далёких планетах и о том, что, по большому счёту, все люди – песчинки в масштабах Вселенной. Стоила ли того вся человеческая жестокость, давление друг на друга, стремления к невозможному – к звёздам, в том числе, если даже в соседней галактике от этого не менялось ровным счётом ничего? *** Проснувшись наутро и сварив привычную чашку эспрессо, такую необходимую, чтобы после пробуждения чувствовать себя человеком, Николетта Рабити постучала в комнату сына и, не получив ответа, приоткрыла дверь и вошла. Лучио спал безмятежно, как младенец, в кресле, так и, по всей видимости, не дойдя до кровати, обняв себя за коленки, а рядом мирно сопела Эра. Николетта вздохнула: «Опять бессонница, значит». Вдруг она заметила в руках мальчишки скомканную бумажку. Даже сквозь сон он отпускал её неохотно, но женщина не смогла остановить собственного любопытства. С одной стороны красовался конспект по теме «Центральная симметрия», а с другой вдоль и поперёк перечёркнутый, сотню раз исправленный текст: Хьюстон, какая неудача Мы опоздали, на луне уже сидит заяц Он прибыл в космос раньше нас Без особых усилий, ему хватило лишь прыжка Надо же.