—

В эту Саовину в костер ударила молния. Боги благоволили. Праздник грянул вспышкой света, треском, громом и всполохом пламени; ворвался в сумерки, как клинок в горло воина, и разлился по Каэр Трольде кровью, вином и медом. — Вот так вот, — хохотнул Хьялмар и широким жестом направил свой рог с медом к костру. — Заткнули недовольных. Пусть знают: нечего против ан Крайта на троне выступать. — С тобой мы бы и так справились, — попыталась перекричать толпу Керис и усмехнулась. — Тобой и твоим топором. — И то верно, сестричка. Смотри! Новый год каждый раз рождался крикливым и пестрым из-за огней. Только что было тихо, и темно, и холодно, и все ждали, когда мрак подкравшейся зимы разгонит пламя — и вот уже все ликуют, подхватывают огонь факелами и разносят по домам. Десяток красно-желтых пятен ринулся в сторону замка. Так надо: принести тепло сейчас, чтобы оно согревало всю зиму, Керис хорошо это знала. Но этого мало. Оставались боги, которые тоже хотели пировать и праздновать. Когда друид и его помощники вышли за кромку толпы, окружившей костер, все замолкли. Гул голосов уступил вою ветра, потрескиванию древесины и испуганному блеянию. Сверкнуло лезвие в руке друида. Женский голос завел песнь. Может, Беанн’ши переродилась в деву и решила прийти на праздник, кто знает. Керис сжала рог с вином в руках и уставилась на ягненка в руках мужчины в цветах ан Крайтов: он был слишком мал и едва держал курчавую голову. В маленьких черных глазах угольками отражалось ритуальное пламя. На вытянутой серой морде мерещилась улыбка. Он не пережил бы зиму, его болезненность бросалась в глаза даже с расстояния в несколько шагов — но он мог выслужиться перед богами. Каждому свой способ. Друид не спешил. Ягненка наклонили над блюдцем, тот вяло забился в мощных руках, а старик, занеся кинжал, наклонял его в разные стороны и пробовал пальцем, будто сомневался. Высокая нота песни растягивала мгновения, как мед. Наконец, друид прижал острие к мохнатой шее, резким движением увел его вбок: кровь прыснула ярко-алым на миску, на бледные руки, держащие ее, на камни траву, в полутьме напоминавшую железо, политое золотом. Женщина пела. Костер трещал. Керис не могла отвести взгляд. Каждый год она видела, как маленьких барашков убивали у ритуального костра. Несколько раз слышала рев там, где скот забивали не так милосердно и в куда больших масштабах. Но чувства, возникающие при виде обряда, не повторялись; в детстве было больше страха, теперь — завороженности. Это не та смерть, которой стоит бояться. Не та смерть, от которой необъяснимо больно и пусто на душе. Миска наполнилась, и тушку унесли; друид подошел к толпе, к нему тут же просочились дети, чтобы на них оставили кровавый след. В другое время их самих отправили бы на нож, но об этом все давно забыли — Керис нравилось читать и знать больше остальных. Кто-то заорал в толпе: «Нет!» — и раздался гогот, разделенный на три мужских голоса. Керис обернулась на звук, вытянулась, пытаясь разглядеть крикуна за десятками голов. Отступила вместе со всеми, дав дорогу троим юношам и еще одному за ними; они, смеясь, волокли парня вперед, заломив руки, а тот кричал, кашлял и вырывался. Весь покрасневший и задыхающийся от собственного голоса. — В огонь! — прозвучало бодро и громко, и фразу тут же подхватили: «В огонь, в огонь, в огонь». «В огонь, в огонь, в огонь», — поддержал Хьялмар. «В огонь», — кивнула Керис, когда парень глянул на нее. Неудачно вытянул жребий. Бывает. Его отпустили, толкнули вперед так, что он чуть не упал. «В огонь, в огонь, в огонь», — не унимались люди, как море в шторм. Парень зарычал, потом заорал, и толпа ответила ему воплем и улюлюканьем, еще громче, еще дольше, с еще большим чувством. — В огонь! — проревел он с предвкушением и ударил воздух. Отошел, разогнался и бросился прямо в пламень. Мгновение — и вот он по ту сторону, рычит уже счастливо и опустошает рог, выхваченный из чьих-то рук. Оставшиеся трое прыгнули за ним, желто-красная завеса расступилась насколько раз, чтобы сомкнуться снова, вызывая других смельчаков. Когда-то смельчаки горели бы. Их связали и бросили бы в огонь, чтобы вместе со зрителями с небес посмотреть, как кожа слезет с их массивных тел и закоптится, как мышцы обуглятся, и от рослых мужей останутся одни скелеты. Вонь не перебил бы ни морозный воздух, ни запах выпивки. А потом вслед за ними пошел бы летний король — и пусть Фрейя возрадуется, что один из сынов вернулся к ней. Но это было слишком давно, чтобы кто-то всерьез думал повторять путь смертников; теперь это была игра. Люди прыгали еще несколько раз, остальные завели хоровод. Керис отступила, позволила Хьялмару схватить за руку стоящую рядом деву и унестись одной из десятков теней под настойчивые звуки барабанов и пьяных голосов. В другое время она тоже пустилась бы в дикий пляс, что изменилось? «Ты не была королевой, ястребица», — мелькнула шальная мысль, которую Керис тут же запила вином. Ночь между летом и зимой обещала быть длинной: костер погаснет, и люди хлынут замок пировать, гадать и драться; кто-то уйдет домой и будет трястись в родных стенах, боясь, как бы духи или твари из Морхегга не протянули к ним когтистые мертвые лапы. Но о них не принято говорить. Керис не любила о них говорить — скеллигийцы бывали слишком жадными до правосудия. Когда она вырвалась из шума и жара празднующих, она будто нырнула в воды позднего лета: приятная прохлада лизнула лицо и шею, пробралась под мех ворота, наполнила собою грудь. Пахло морем, хвоей и будущим дождем; за спиной остался беснующийся народ, гулкий и яркий, впереди — беспробудная природная тьма, чуть рассеянная новым брошенным костерком. Так и выглядит зима, подумала Керис и уверенно зашагала к огню. Она всегда была одиночкой, что уж там. Кто-то разложил шкуры вокруг огня, оставил бочонок с медом — не иначе ждали, что кто-то придет погреться. Чуть дальше лежали факелы: праздник праздником, но в эту ночь нельзя оставаться в темноте. — Жаль, псы черных не остались. Представляю, как они бежали бы и плевались, поджав хвосты — вот была бы забава. Не оборачиваться. Керис заставила себя усмехнуться, налила себе меду, стараясь смотреть прямо перед собой. — Они бы не поняли, испугались и все-таки решили бы напасть. — Чепуха! — произнесенная звонким мужским голосом, фраза прозвучала крайне убедительно. — Не та у них императрица. — Скорее, императрица у них уже не та. Связана по рукам и ногам. — Плохая фраза, очень плохая. Керис нервно покрутила рог пальцами, сделала глоток. — Но она справляется. Отстаивает свои интересы. Не буду же я ей мешать. — Ха! Говоришь как южанка. Не зря за Калантэ все детство бегала, а? Смешок вырвался сам собой. «Бегала» — самое точное слово; спустя время Керис сама себе начала напоминать влюбленную девчонку, так заводилась она с приездом цинтрийской королевы и так хотела быть на нее похожей. Все смеялись над этим. Но только один знал, что с этим делать. — Кроме умных слов нужна твердая рука. — Не женская, хочешь сказать? Положись на Хьялмара. И на тех, кто тебе верен. Беден тот… — …у кого за спиной нет брата. Знаю. Но если мы так и будем вечно воевать, какая разница, кто на троне — я или кто другой? Еще пару месяцев назад она не сказала бы такое. Даже не подумала бы: сомнения увели бы ее подальше от короны. Но все изменилось. Она изменилась? — Мне страшно. Молчание. Толпа у большого костра взорвалась вдруг хохотом, криками и пронзительным воем — наверное, кто-то неудачно прыгнул через огонь. Все прошлые годы Керис тоже была среди тех, кто испытывал свою ловкость. — Но ты не бежишь. Расправь крылья, перепелятник, и вперед. Считай свою корону затравкой перед большой охотой. Прогремело; Керис подумалось, что голос за ее плечом стихнет и исчезнет тепло и знакомый запах соли и кожи. Но раскатистый бодрый голос не унимался: — Совсем недавно едва стояла на ногах, и вот уже мы можем тобой гордиться. У кого еще такие дети, как вы с Хьялмаром? «У кого еще отец — величайший воин?» — хотела передразнить Керис, но промолчала. Попыталась найти взглядом брата, но тот веселился в самой гуще толпы. Ему повезло. Иногда Керис хотела относиться ко всему так же, как и он. «Нам тебя не хватает». Нет. Он сам выбрал смерть. — А мы гордимся тобой. Снова сверкнуло, а потом и прогремело. Пара холодных капель дождя упала на лицо. Керис поежилась, сделала еще глоток, ожидая ответа; мед приятно обжег горло, согрел живот, наконец ударил в голову. Нужно было вернуться к своим людям. Как они могут верить, что зима им не страшна, если королева сбегает от них самих? Как могут быть едины, если королева не позволяет объединиться вокруг себя? Отец взглянул в лицо королю Дикого Гона и занес на него топор. Что ей, его крови, собственные взбалмошные соседи? Молчание затянулось, в спину толкнул холодный ветер, колыхнулось пламя костра. Керис обернулась и не увидела ничего. Только клочок земли, освещенной светом костра, и силуэт зубьев гор вдалеке. Шум праздника начал стихать — народ готовился уйти в замок, где хозяйка-королева должна дать пир. Королеве пришла пора попрощаться со своим страхом и делать то, что должно. Королеве пришла пора делать то, за что она боролась. Перед королевой оказалась миска с еще не остывшей кровью. Керис протянула руку, макнула пальцы и провела ими по щеке. В эту Саовину летней королевой была испуганная потерянная девочка. Боги благоволили.