Глава 1. Каждому нужен хозяин...

Каждому нужен хозяин.

Собаке, человеку, народу,

Прокси, убийце-одиночке, монстру,

Даже духу лесному,

Несомненно душе, плоти и крови.

Каждому нужен хозяин…

Он бесновался целый месяц, ища ответы. Ужас Леса и раньше сталкивался с чем-то, чему не мог дать ни имени, ни объяснения. Бесило другое. Он почти не чувствовал её — лишь иногда она мелькала на границах его восприятия. Он не мог пробраться в ее разум. Но кое-что он знал наверняка: она из плоти и крови, но существовала она по каким-то иным законам. И Ужас Леса искал решение этой загадки своим Совершенным Разумом — адским творением отступника Господа: «Люди обладают разумом. Звери — инстинктами. Духи — волей. У мертвецов — пустота. Почему её нельзя прочитать? Она бежит, но это ненадолго. Она думает, что одна и потому оставляет следы — глупо, неаккуратно, по-детски. Наивно. Люди всегда так наивны. Она дышит в моём лесу. Ходит под моими ветвями. Совершает обряды, колдует. Оскверняет мои владения, собирает мои травы, мхи. Она думает, что этот лес ничей, что она здесь владыка. Хозяйка. Кем она нарекла себя? Колдуньей? Ведьмой? Жрицей? Маленьким потерянным ребенком, которому только и остаётся, что играть в ожидании смерти? В ней сидит то, что давно должно замолчать. Она не одна из НИХ. Но и не совсем чужая. Не убийца. И не простой человек. Не жива, не мертва. Что-то между. Словно… звено, выпавшее из чужой цепи. Связь, оборванная кем-то. Обрезанная, но пульсирующая, гниющая, дышащая. Кусок головоломки, который никто не просил и не ждал, но который не выкинешь, потому что он что-то значит. Я чувствую в ней... вмешательство. Запах чужих рук. Отголосок чужой воли. Влияние. Не моё и не ИХ. Не людское, иное. От нее веет мертвечиной. Она не от мира людей, не от меня, не от них, иначе она не попалась так просто. Её взяли. Как собаку, которой слишком долго позволяли кусаться. Наконец. Эти безмозглые прокси. Упрямые, глупые, жестокие, думают, что поймали её ради меня. Но Я не приказывал. Я только наблюдал. И теперь наблюдаю за ними. Они сделали это сами. Наивные, думают, что правят этим миром, что они главнее природы, что они хозяева своих тел, душ и чего-то ещё. И Я наблюдал. За каждым взглядом в её сторону. За каждым словом, фразой «моя» или «оставь её мне». За каждой грязной фантазией в их головах, каждым желанием сломать, подчинить. Они думают, она ничего не стоит. Просто девочка, что притворяется ведьмой. Но есть и другие взгляды. Далеко. Ниже. Выше. Тех, кто давно не вмешивались в мои дела. Кто вслушивается. Кто делает вид, что не наблюдает. Тех, кто чувствует, как от неё идет разлом. Не сила. Возможность. И всё же Я первый. Я увидел её раньше. Я позволил ей войти. Я позволил ей играть. Теперь она моя. Она будет кричать. Она будет прятать свои имена и ритуалы, но я всё вытяну. Я — тишина в лесу. Я — структура. Я — первый. И если у неё нет хозяина — я стану им.»

***

Она была сама себе на уме. У неё не было хозяина. У него — тоже. Они были чем-то вроде симбиоза. Но кажется, его что-то не устраивало. У него не было тела, не было души, не было способа совладать с этой самовольной, дрянной девчонкой, но была воля, сила, могущество. И было пристанище — влажное, дышащее, мокрое, пульсирующее, безграничное, вечное, пожирающее.

Лес.

Лес был глухим. Не ночным, а мёртвым. Никакой жизни, кроме редких отголосков реальности. Из звуков: её бешено колотящееся сердце, прерывистое дыхание и ветер, бьющийся о ветки, как раненый зверь. Лес изменился. ...до того как всё это началось. Прошлой ночью она сидела у реки. Травы цвели. Кукла лежала рядом. Всё было просто. Лес был другим: понятным, тёплым, живым. Теперь он будто захворал, будто медленно разлагался, будто был готов вот-вот зачахнуть. (или она оказалась в другой его части?) Он увядал. Мучительно, долго. Здесь не шевелились звери. Ветер шёл против логики. Звуки тонули, не доходя до ушей. Она бежала, не помня, как началась погоня, погрузившая её в пучину страха и щемящего безумия. Он ей больше не отвечал — её «ангел-хранитель», иногда она называла его так в шутку, про себя, в мыслях. — Готвальд, Готвальд... Тишина. — Блять, прошу! — Готвальд! — она кричала в пустоту, надеясь услышать или почувствовать. Но он молчал. Ее преследовали. Не духи. Не призраки. Не звери. Люди. Но не совсем. Они не звали, не кричали, не требовали. Они молчали. Просто приближались, как хищники, как волки, как что-то невероятно зловещее, страшное, пульсирующее, непонятное и пугающее. Её ноги подкашивались. Ритуальные символы на коже ныли, словно в них копошились личинки. Когда она их обрабатывала? Магия больше не откликалась — Лес не слышал. Её Лес не слышал... или не хотел. Он затих. Будто ждал. Или наблюдал свысока. Остались только руки и ноги, в которых давно уже не было силы, и дыхание, рвущееся из груди с болезненными хрипами. Шаг. Шорох. Резкий хруст. Как будто кто-то сломал ветку... ...или чью-то шею. Она замирает. Губы раскрываются — тишина. Вдох. Болезненный хрип. Кашель. Вновь тишина. И силуэт. Наверху. Человеческий? Нет?

Да.

Она не успела понять. Кто-то налетел сзади. Сила — холодная, уверенная. Не ярость, а методичность. Удар, но не сильный: такой, чтобы она оступилась, упала, почувствовала слабость, но осталась в сознании. Свет пробивается сквозь кроны деревьев. Сверху: холодный, серый, лесной. Тени ползут по краям. Где-то наверху что-то еще шевельнулось. Её взяли. Как добычу. — Вот и поймали Мальвину, — голос над самым ухом. Ровный. Мужской. Глумливый. Она дёрнулась, но чьи-то пальцы легко перехватили её за плечо — грубо, но без ненависти. Она рефлекторно пытается отойти, падает, вжимается в землю. Пальцы зарываются в грязь. Куклу — к груди. Глаза закрыть. Может, если не смотреть, они уйдут? Как ритуал. — Эй! Второй-силуэт, спрыгивает вниз с дерева. Легко, как кот. Она дёргается. Ещё и ещё. Отползает. Скребёт ногтями по глине, по мху, по корням. Тот первый преграждает ей путь. Из под маски зияет ничто? Или линзы? — Ты что дикарка? — спрашивает или скорее говорит тот второй, спрыгнувший с дерева, — Смотри на меня. Смотри, сказал! Он хватает её за подбородок. Властно, сильно, так, что невозможно вырваться. Она бьёт его кулаком — слабым, тощим. Смешно. Пытается оттолкнуть. Он в несколько раз сильнее и больше, смеётся. — Злая какая. Понравишься боссу — снова тот первый, а этот второй просто брезгливо отталкивает, будто чумную, в грязь, обратно, туда, откуда достал. Она снова кричит. Пытается кричать. Не слова — просто звук. Будто не умеет говорить по-человечески или не может. — Сколько ж ты от нас бегала... А теперь всё. Хватит. — новый голос, который она до этого не слышала. Их... сколько? Трое? Что за костюмы? Маскарад? Бред. Они в лесу. Тут не бывает маскарадов. Чего-то просто так тоже не бывает. Что происходит? Третий грубо хватает за талию или за то, что должно быть на её месте. Она не возражает — её всё равно не послушают. Сумку с плеча сорвали, и она лишь беззвучно шевельнула губами в безмолвной молитве. Кукла в руках. Пальцы словно окаменели — не разжать. Они уходят. Несут её сквозь лес, как трофей под названием «мешок с картошкой». Щека горит от руны. Ноги висят. Тяжёлые берцы даже не достают до земли. Она не знает...

...кто они...

...куда несут...

...зачем...

Но теперь у неё нет выбора. Ни имени. Ни свободы. Она приподняла голову, чтобы хотя бы осмотреться. Зачем? Она не знала, не могла ответить. Один из них — высокий, в странной белой, будто фарфоровой маске, небрежно уложенные волосы, жёлтая куртка. Второй чуть ниже, в смешных очках и маске, снова в маске, закрывавшей лишь рот. Он наклонился к ней ближе. Что-то в нём было... не то... грубое — обожжённое изнутри. Он смотрел с почти жалостью и в то же время с недобрым оскалом. Неправильно. Как хищник-палач. Третий нёс её на плече, под животом что-то склизкое, тепло-холодное, будто живое, пульсирующее. А он как камень. Только чуть грубо перехватывал её, видимо, чтобы не грохнулась. Она не верила. Не могла поверить, что всё закончится так... — Маленькая ведьмочка? — сказал тот второй в странной маске, закрывавшей лишь пасть, выплюнув последнее слово. — Такая хрупкая, чтобы так долго сопротивляться. Она отвернулась, зажмурилась, чтобы не видеть. — Смотри, какая хорошенькая, чистенькая, на куклу похожа... — он взял за волосы, потянул на себя, чтобы она смотрела на него. — Смотри мне в глаза. — Гляди-ка, какие у нее волосы! Крашеные небось — продолжал он. — Окстись, рано еще. Сначала босс. — сказал первый. — Босс? Ты хочешь, чтобы он испортил нам всё веселье, он наверняка заберёт такую куколку себе. И как только такие дурочки попадают к нам? — отозвался тот первому в фарфоровой маске. Слишком страшно. Шум ветра, необычайно сильный, резкий — будто знак. Она не медлила. Адреналин в крови подскочил. Она пнула своего носильщика в живот, ударила по спине. Тот от неожиданности упал на колени и издал что-то: то ли вздох, то ли крик. Вырвалась. Но ненадолго. Звонкий удар по лицу. Она упала в сухую листву без чувств. — Сучка, — сказал тот, которого ударили. — Какая смелая, — это был тот, который издевался, в смешных очках, которые больше не казались смешными. И тогда её связали. Руки и ноги — двумя грубыми, потрёпанными, мужскими ремнями.

Яма.

Они бросили её туда. Без лишних слов. Без оправданий. — Тут и полежит. Не вылезет — больно дохлая. Те же голоса, но теперь с высоты говоривших было сложно определить. Это тот в очках, что издевался? Или фарфоровая маска? Или тот, которого она толком не разглядела? Да и какая уже разница? Главное молиться. Молиться, звать и надеятся, что услышат, что Лес защитит свое непослушное дитя. — И куклу не выпускает. Прилипла, будто у неё душа в ней. Душа? Смешно. Если бы там была душа, это бы все упростило. Там было то, что не давало покинуть ей мир. То, что бросило ее сейчас в воспитательных целях. То, что являлось самим Лесом. Нечто непостижимое, древнее, могучее. — Ты глянь, — один из них уже шарился в её сумке, мерзко ухмыляясь, — Свечи, корни, порошки. Как с ярмарки ведьминой. Он вытащил нож. Покрутил в пальцах. — А у неё хозяин есть вообще? — Ага. Залго, наверное, — хмыкнул другой. — хоия вряд ли. Она бы не убежала от него так легко. Да и мы бы не поймали. — Значит, нет у неё никого. Самовольная. — Оно и видно. Пауза.

«Готвальд, только услышь...

Я... Прошу, пожалуйста, помоги и защити...

Молю тебя, Готвальд,

Во имя матушки моей и ее родительницы.

Пожалуйста, Готвальд...»

Вся дерзость этого существа, загнанного, беспомощного, озверевшего... вмиг испарилась. Это было её наказанием за непослушание и она прекрасно все понимала, молясь без разбора, как учила в детстве матушка, лишь бы только не они... не они стали её палачами. — Каждому нужен хозяин, — добавил кто-то, будто в шутку. Но ни один не засмеялся. Где-то — не в яме, а выше. В Его Лесу. Там, где начинаются Его покои. Там, где время идёт иначе, а воздух не пахнет ни жизнью, ни смертью. Он знал. Он чувствовал. Он видел. Не глазами, а каждой клеточкой тела, каждым мускулом, каждым щупальцем. Слишком слабая. Слишком молчаливая. Но... не пустая. Кто она? Откуда? Почему он не знает? Почему она связана с кем-то... и в то же время ни с кем? Ошибки быть не может. Он должен выяснить. Пытки. Допросы. Боль. Он заставит говорить. Даже если придётся медленно ломать каждую мысль.

Слендер был в ярости.

Тишина повисла ненадолго. Только ветер. Только бесшумное скольжение вдоль деревьев, вдоль травы, вдоль листвы, не предвещавшее ничего хорошего.

Собаке — поводырь.

Человеку — бог.

Убийце — цель.

Монстру — приказ.

Духу — ритуал.

Даже плоти — обет.

Каждому нужен хозяин…

И если у неё нет —

значит, теперь будет.