Пролог. Тени за спиной.

Литтл Уинкинг

1987 год

В чулане под лестницей пахло пылью, старыми тряпками и чем-то еще… острым, как разбитое стекло. Семь лет Гарри Поттер называл это место домом. Семь лет он сжимался в комок на тонком матрасе, прислушиваясь к скрипу ступеней над головой и громогласному хрюканью Дадли перед сном. Но хуже всего были тени. Не те обычные тени от старого пылесоса Вернона или вешалки с пальто Петуньи. Эти были другими. Они струились по стенам, как чернила в воде, принимая формы, которых не должно было быть: крючковатые пальцы, тянущиеся из угла; безликие силуэты, плывущие сквозь дверную щель; огромный, расплывчатый паук, качающийся на невидимой паутине прямо под потолком. Гарри зажмурился, зарылся лицом в колени. "Не настоящие. Не настоящие. Тетя Петунья сказала, что это от плохих снов и грязных мыслей." Но холодок по спине был настоящим. И шепот… всегда этот шепот. Не слова, а ощущение, будто кто-то царапает ногтями по стеклу прямо в его голове. Страх. Злость. Пустота. Внезапно, сквозь хаос, ощутилось что-то новое. Легкое, как дуновение ветерка. Прохладное прикосновение к виску. Шелест, похожий на перелистывание страниц старой книги. И тихий, мелодичный звук – не голос, а скорее вибрация в самой тишине. — Тише... Тихо, дитя. Гарри приоткрыл один глаз. Клубящаяся тень над ним не исчезла, но ее очертания смягчились. Извивающиеся ноги паука превратились в мерцающие ленты тумана. Шепот в голове не стих, но острые ноты страха приглушились, уступив место странному, леденящему спокойствию. Холодное прикосновение скользнуло по его щеке, оставив за собой ощущение… звездной пыли? Гарри невольно потянулся к щеке пальцами, ожидая влаги, но кожа была сухой. — Не бойся темноты — прошелестела тень, ее форма теперь напоминала мерцающую вуаль.— Темнота -лишь обратная сторона света. А ты - мост. Гарри не понял. Он не хотел быть мостом. Он хотел, чтобы тени исчезли. Чтобы Дадли перестал его пинать. Чтобы тетя Петунья не смотрела на него так, будто он принес в дом чуму – с этим смесью ужаса и омерзения, которую он чувствовал кожей, как электрический разряд.

1989 год

Гарри Поттер сидит в чулане под лестницей, прижимая колени к груди. Гарри Поттеру девять лет и он точно знает три вещи: 1) Тени разговаривают. 2) Тётя Петунья их боится. 3) Дядя Вернон запрещает говорить об этом, и говорить с ними. Сегодня ночью тени гуще обычного. Они вихрятся в углах, словно дым, скользят из под дверей. — Не бойся... — Шепчет одна из теней, она будто касается его волос призрачной рукой. Тень шепчет ему, её шёпот как шелест листьев, такой же едва слышный, и кажется мгновение, и шёпот стихнет в тьме. Гарри зажмурил глаза. — Она тоже нас видела... Твоя тётя. — добавила другая тень, слов на паутина тонкая. Её голос был более глухим нежели первый. — Кто вы все-таки? — Всхлипывает мальчик. Эти странные темные тени не пугали его, но кто же они? — Мы? Мы, то что забыли... Дверь чулана резко распахнулась за дверью стояла бледная как мел тётя Петунья. В глазах видна не только ненависть, но и страх. Страх на уровне интуиции, не котролируемый ужас.        — Замолчи — практически шипит тётя—Ты снова говоришь с ними!? Гарри не понимал тётю, почему это плохо. Они хоть и страшные, но они же не могут ему навредить. Они так ему сказали. Петунья хватает мальчика за плечо, её ногти впиваются в плечо Гарри, она немного склоняется к его глазам. — Ещё раз услышу, что ты бормочет в пустоту, будешь есть только раз в день всю неделю, и будешь заперт в чулане. Дверь в чулан захлопнулась. По щекам Гарри потекли горькие слезы обиды. Почему у остальных родственники любят их, не обижают, а тётя не только не любит его и обижает, но и лишает единственного утешения в лице теней,пусть они и страшные, но они не обижают его и не кричат. Гарри пришёл к выводу, что тени не такие уж и страшные по сравнению с взрослыми и страшными людьми. Тут из тёмного угла чулана возвращается самая маленькая тень. — Не плачь... — шепчет тень —Она боится потому что знает, что ты... особенный боится

На следующий день.

Утро в доме №4 по Тисовой улице началось, как обычно, с грохота. Дадли, как слоненок в носках, скатился с лестницы, вопя о своих новых кроссовках. Вернон Дурсль, уткнувшись в газету, что-то ворчал про "непотребное поведение соседских кошек". Петунья суетилась у плиты, ее длинная шея напряжена, словно антенна, улавливающая малейшее колебание. Гарри, уже успевший подмести кухню и поставить чайник, сидел на краешке стула, стараясь занимать как можно меньше места. Он чувствовал, как тетя Петунья бросает на него короткие, колючие взгляды. Каждый раз, когда это происходило, по его спине пробегал холодок. Ее страх был для него почти осязаем – острый, кислый, как уксус. Он не понимал почему. Что он сделал? Он старался быть тише воды, ниже травы. Похоже это все из-за вчерашнего случая. На стене за спиной Вернона заплясала тень. Не просто силуэт от его тучного тела – это было что-то иное. Она вытянулась, обрела клыки и когти, ее очертания пульсировали в такт тяжелому дыханию дяди. Гарри быстро отвел глаза. Не смотреть. Не видеть. Он сосредоточился на своей тарелке с овсянкой, которая казалась ему серой и безвкусной. — Пап! Гарри пялится на мои тосты — заныл Дадли, тыча толстым пальцем в его сторону. — Я не пялился! — автоматически возразил Гарри, но было поздно. Вернон шумно отложил газету.— Мальчик! Сколько раз тебе говорить? Не смотри на Дадли, когда он ест! У тебя дурной глаз, от твоих предков! Петунья, скажи ему! Петунья вздрогнула, будто ее ударили током. Она резко повернулась от плиты, лицо ее было бледным, а глаза широко раскрытыми – не гневными, а… паническими. — Не смотри! — прошипела она, и ее голос сорвался на визг. — Не смей смотреть на него своими… своими глазами! Ешь и молчи! Гарри потупился. Его глаза? Что не так с его глазами? Они просто зеленые, как у мамы, как ему иногда шептали тени… Еë глаза. Лили. Имя матери, запретное в этом доме, вспыхнуло в его сознании, как крошечная искра. И вместе с ним – волна чего-то горячего и щемящего. Обиды. Гнева. "Почему они так со мной? Почему она боится меня? Я ничего не сделал!" Он сжал ложку в кулаке так, что костяшки побелели. Внезапно мир вокруг него вспыхнул. Краски стали неестественно яркими, ослепительными. Красная клетка на фартуке Петуньи заалела, как кровь. Желтый жир на тарелке Дадли засверкал ядовитым золотом. Даже серые обои заиграли перламутровыми переливами. Это было красиво и ужасно одновременно – как смотреть прямо на солнце. И в этот момент Дадли, довольный скандалом, решил добавить масла в огонь. Он схватил со стола свою пустую тарелку и с глупым хохотом швырнул ее в сторону Гарри. — Лови, придурок! Тарелка пролетела мимо, но Гарри инстинктивно вздрогнул и отпрянул. Волна горячего гнева внутри него, усиленная ослепительной яркостью мира, вырвалась наружу. Не как крик, а как… толчок. Ба-Бах! Звук был не громкий, но резкий, как лопнувшая шина. Ваза с искусственными цветами, стоявшая на буфете – подарок тети Мардж, которой Вернон боялся больше магов и странностей – вдруг взорвалась. Не просто упала и разбилась. Она разлетелась на тысячи ослепительно белых осколков, которые с шипящим звуком разметались по кухне, как крошечные звезды. Один осколок чиркнул по щеке Дадли, оставив тонкую красную полоску. Другой вонзился в руку Вернона, заставив его взреветь от боли и неожиданности. Наступила мертвая тишина. Даже Дадли замолчал, тыча пальцем в капельку крови на своей щеке. Яркий свет погас, мир снова стал обычным, тусклым и пыльным. Все взгляды уставились на Гарри. В глазах Вернона – ярость и животный страх. В глазах Дадли – недоумение и зарождающаяся трусость. А в глазах Петуньи… Гарри видел только чистый, бездонный ужас. Она смотрела на него не как на племянника, не как на неудобство, а как на что-то непостижимо чужеродное и опасное. Как на монстра. — Вон! — прохрипел Вернон, зажимая руку окровавленной салфеткой. — В ЧУЛАН! СЕЙЧАС ЖЕ! И чтобы я не слышал ни звука, ни единого проклятого звука! Гарри, онемевший от произошедшего и от собственного страха, попятился к двери. Он сам не понимал, что сделал. Это был он? Или… тени? Петунья не произнесла ни слова. Она отвернулась от него, ее руки тряслись. Когда Гарри проходил мимо, он увидел, как она судорожно рылась в ящике стола. Ее пальцы сжали кусок белого мела и маленькую пузырёк с прозрачной жидкостью, пахнущей странно – ладаном и пылью. Заперев дверь чулана на ключ, как понял Гарри по характерному щелчка, Петунья Дурсль опустилась на колени перед дверью. Ее шепот был едва слышен сквозь дерево, но Гарри, прижав ухо к щели, разобрал обрывки: — ...нечисть... от сестры... как Лили... глаз из леса смотрит... не войдете... святая вода и соль... мелом круг... охрани... Он услышал царапающий звук мела по полу в коридоре и сладковато-едкий запах ладана, смешанный с чем-то металлическим. Петунья что-то рисовала. Окружность? Символы? Гарри отполз вглубь чулана, к своему матрасу. В углу снова зашевелилась тень, принимая знакомую форму мерцающей вуали. Холодное прикосновение коснулось его мокрой от слез щеки. — Не плачь,— прошелестело в тишине его сознания, и это было похоже на утешение. — Ты не зло, ты свет, что они не могут вынести. Но Гарри не чувствовал себя ни светом, ни тьмой. Он чувствовал себя маленьким, испуганным мальчиком, запертым в темноте, вокруг которого рушился мир, который он не понимал. И единственное, что приносило хоть каплю странного утешения, были эти невесомые прикосновения и непонятный шепот невидимых друзей в тенях.