Часть 2. Пергаментный шквал и человек(?) из леса.

На следующее утро после первого письма в доме №4 воцарилось хрупкое, звенящее перемирие страха. Вернон Дурсль, с красными от бессонницы глазами и перевязанной рукой (от осколков вазы тети Мардж, разумеется, а не от его яростной схватки с кочергой), забил почтовый ящик наглухо деревянным щитом, прикрутив его шурупами размером с палец Дадли. Петунья провела у двери новый, еще более сложный меловой узор, щедро полила порог святой водой, смешанной с чем-то резко пахнущим, и развесила по всем окнам пучки засушенной травы, от которой в доме стоял горький запах полыни. Дадли сидел в гостиной, тупо уставившись в выключенный телевизор, его губы беззвучно шевелились. Гарри, как обычно, мыл посуду. Он чувствовал напряжение, висящее в воздухе, как предгрозовую тяжесть. Но сквозь него пробивалось другое чувство – ожидание. Тот тихий зов из не сгоревшего письма все еще отдавался эхом где-то под грудной костью. Его тень на кухонной стене казалась сегодня спокойнее, почти умиротворенной. Холодок у виска, привычное прикосновение его незримой "подруги", был мягче обычного, ободряющим. "Они не умеют слушать," прошелестело в его сознании, и Гарри почти уловил нотку... презрения? "Они думают, что стены спасут. Стены – ничто." Первое новое письмо прилетело не через дверь. Оно материализовалось прямо в тосте Вернона. Один момент дядя с ожесточением намазывал на хлеб масло, следующий – вскрикнул и отшвырнул тост, как ошпаренный. На хрустящей поверхности, прямо в масле, лежал аккуратно сложенный квадратик пергамента с теми же изумрудными буквами: Мистеру Г. Поттеру. Чулан под лестницлестницей... — ЧТО ЭТО?! КАК ОНО СЮДА ПОПАЛО?! — заревел Вернон, в ужасе вытирая руки о скатерть. Петунья завизжала, схватилась за столешницу, и оперевшись на неё Дадли повернул голову и тупо уставился на тост. Гарри молча подобрал пергаментный квадратик. Он был теплым и слегка влажным от масла, но буквы светились ровным, неземным светом. Он чувствовал легкое покалывание в пальцах. Это был зов. Сильнее, чем вчера. — Отдай! — прошипел Вернон, выхватывая письмо. Он скомкал его в кулаке, побежал к камину и сунул в огонь. На этот раз пергамент вспыхнул ярким зеленым пламенем и исчез без следа, оставив лишь запах озона. Вернон тяжело дышал, вытирая пот со лба. — Видишь? Сожгли! Надо просто... быть начеку! Но "начеку" быть было невозможно. Письма приходили везде. Второе письмо выпало из крана, когда Петунья мыла салат. Она разрыдалась, увидев, как пергамент, не намокая, кружится в струе воды, адрес светится сквозь жидкость. Третье выпорхнуло из духовки, когда Вернон пытался разогреть пирог. Оно было чуть обуглено по краям, но целое. Четвертое просто упало с потолка гостиной, прямо перед носом у Дадли, который замер, глядя на него с открытым ртом. Пятое, шестое, седьмое... Они появлялись в карманах Вернона, в сумочке Петуньи, внутри холодильника, застрявшее между банкой с солеными огурцами и маслом. Казалось, весь дом постепенно заполнялся этими настойчивыми, светящимися кусочками пергамента. Запах мха, древнего дерева и электричества висел в воздухе постоянно, смешиваясь с полынью и ладаном. Вернон метался по дому, багровый, с выпученными глазами, сжигая каждое найденное письмо в камине с диким торжеством, которое быстро сменялось новой волной паранойи. Он проверял замки каждые пять минут, заглядывал под мебель, тряс занавески. Петунья превратилась в тень. Она непрерывно бормотала молитвы и посыпала солью каждый новый пергаментный "трофей", прежде чем Вернон хватал его для сожжения. Ее руки тряслись так, что она не могла держать ложку. А Дадли... С Дадли происходило что-то странное. После пятого или шестого письма его апатия сменилась странной сосредоточенностью. Он перестал бормотать и начал... Собирать. Не письма, которые Вернон яростно уничтожал. Он собирал то, что оставалось после них. Маленький обгоревший уголок, упавший рядом с камином. Крошечный, чуть влажный клочок, прилипший к ножке стула после "водного" письма. Одинокую изумрудно-зеленую буковку "П", отвалившуюся от какого-то адреса. Он прятал эти трофеи в карман своих огромных шорт, поглаживал их толстыми пальцами, и в его маленьких глазах загорался тусклый, но осознанный огонек. Не страх, а... Интерес. Гарри наблюдал за этим хаосом со стороны. Его страх перед Дурслями куда-то улетучился, сменившись странным безразличием и тем нарастающим внутренним зовом, который звучал все громче с каждым новым пергаментным посланием. Его тень-спутница была необычайно активна. Холодные прикосновения участились, шепот в сознании звучал почти постоянно, не слова, а скорее поток уверенности и терпения. "Они бегут по кругу" "Стены их собственного страха выше крыши." "Скоро придет Тот, Кто Откроет." Она была права. Дурсли строили крепость из собственного безумия. Вернон, доведенный до предела, схватил ружье охотничье, незаряженное и начал палить холостыми в потолок каждый раз, когда находил новое письмо, вопя: — Убирайтесь! Вы не получите его!. Петунья, в истерике, пыталась рисовать меловые круги вокруг каждого окна и двери, но ее линии были дрожащими, прерывистыми. Соль сыпалась из ее трясущихся рук. И вот, вечером третьего дня пергаментного кошмара, когда Вернон, обессилев, сидел в кресле, прижимая к груди незаряженное ружье как талисман, а Петунья плакала в углу, обсыпанная солью и травами, Дадли подошел к двери чулана. Гарри, сидевший внутри на матрасе, услышал его тяжелые шаги и тяжелое дыхание. Дадли остановился у самой двери. Гарри видел его тень в щели под дверью. Потом раздался стук. Не яростный, не требовательный. Тупой, настойчивый. Тук. Тук. Тук. — Гарри... – голос Дадли был хриплым, непривычно тихим, лишенным обычной тупой агрессии. Он звучал... отрешенно. Как будто говорил кто-то другой, используя его голосовые связки. Гарри не ответил. Он прислушался к шепоту внутри. "Слушай..." — Гарри... — повторил Дадли. Потом добавил фразу, от которой кровь застыла в жилах у Петуньи, замершей в углу: — Он зовет. Ключ... в лесу. Ключ – это ты. Скоро дверь откроется. И глаз проснется. Наступила мертвая тишина. Даже Вернон поднял голову от ружья, его багровое лицо побледнело. Петунья издала тихий, душераздирающий стон, закрыв лицо руками. — Нет... Нет, не через него... Не моего мальчика... Дадли постоял еще мгновение у двери, затем его тень в щели исчезла. Они слышали, как его тяжелые шаги удаляются в гостиную. Гарри сидел в темноте чулана, прижавшись спиной к холодной стене. Он не боялся. Зов в его груди превратился в уверенный, мощный гул, как шум океана в раковине. Слова Дадли, странные и жуткие, не пугали его. Они звучали... как подтверждение. Он был ключом. Лес звал. Дверь должна была открыться. Он посмотрел на щель под дверью, где только что была тень Дадли. Его собственная тень на стене чулана медленно подняла руку – нечеткий, размытый силуэт – и легонько коснулась места, где у него должно быть сердце. Холодное прикосновение внутри совпало с этим жестом. — Скоро, — прошелестел знакомый голос в его голове, и в нем впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее нетерпение. — Скоро ты узнаешь, кто ты. И перестанешь быть их узником. Снаружи загрохотало. Вернон, подхваченный новой волной ярости и страха, начал заколачивать досками окна в гостиной. Петунья рыдала. Дадли, судя по звукам, снова уставился в черный экран телевизора. Гарри Поттер закрыл глаза и улыбнулся в темноте. Впервые в жизни он с нетерпением ждал того, что принесет завтрашний день. Пусть даже это будет глаз из леса и открытая дверь. Все было лучше, чем чулан под лестницей и безумие, пахнущее солью и страхом.

***

Дом №4 погрузился в хаос. Вернон, багровый от ярости и страха, продолжал колотить кочергой по негорящим клочкам пергамента, будто пытался забить до смерти саму идею магии. Петунья рыдала, поливая порог солью и брызгая "святой" водой на дверь, бормоча заклинания-обереги, вычитанные в дешевых оккультных брошюрах. Дадли хохотал, бился головой о стену, крича: "Ключ! Он в двери! В двери!" Его истерика была как колокол, звенящий в пустоте Гарри. Гарри стоял посреди кухни, оглушенный криками, но внутренне... тихий. Он чувствовал. Чувствовал, как зов из камина пульсирует в его крови, совпадая с ритмом его бешеного сердца. Чувствовал, как тени в доме сгущаются, становясь почти осязаемыми – они вились вокруг Дурслей, как хищные птицы, впитывая их панику. Чувствовал что-то новое – давление извне. Огромное, древнее, терпеливое. Оно приближалось. Не по тротуару. Оно шло сквозь что-то. Сквозь чащу снов. Сквозь корни старых деревьев. Через Запретный Лес его видений. — Он идет – прошелестел знакомый голосок тени у его виска. Холодное прикосновение было уже не успокаивающим, а предупреждающии — Сто спокойно, дитя. Не беги. Внезапно свет в доме померк. Не погас, а словую потуснел, стал серым, выцветшим, как старая фотография. Воздух загустел, запахло сырой землей, прелыми листьями и... озоном, как перед грозой. Смех Дадли превратился в захлебывающийся вой. Петунья замерла с пузырьком в руке, ее глаза стали огромными, полными чистого, немого ужаса. Вернон остановился, кочерга замерла в его руке. Он почуял. Животным нутром почуял угрозу, по сравнению с которой Гарри был лишь щенком. Тук. Тук. Тук. Стук в дверь был не громким. Но он прозвучал так, словно ударили не по дереву, а по барабанам внутри их черепов. Каждый удар отдавался вибрацией в костях, заставлял зубы ныть. Рисунки мелом на двери и полу вдруг засветились тусклым, больным желтым светом. Соль зашипела, как на раскаленной сковороде. — НЕ ОТКРЫВАЙТЕ! – завопил Вернон, отшвырнув кочергу и бросившись к двери, пытаясь подпереть ее своим тучным телом. — НЕ ВХОДИТЕ! У НАС НИЧЕГО НЕТ! ОН НЕ ВАШ! ТУК. На этот раз удар был сильнее. Дверь прогнулась внутрь. Не треснула, не сломалась – именно прогнулась, как резиновая. Дерево вокруг дверной ручки почернело, покрылось сетью тонких трещин, из которых сочилась... не смола, а что-то темное и вязкое, пахнущее дегтем и гнилыми грибами. Символы мелом пылали теперь ярко, но трескались, как пересушенная глина. — Глаз... Глаз из Леса... – прохрипела Петунья, падая на колени. — Он пришел... за ним... и за мной... за то, что я смотрела... что я знала... ТУК! Дверь взорвалась внутрь. Но не осколками. Она... растворилась. Обратилась в облако черной, клубящейся древесной трухи, пронизанной живыми, извивающимися корнями цвета вороненой стали. Эти корни вползли в прихожую, обвили ножку тумбочки, оставив на дереве черные, обугленные следы. В проеме, заполненном внезапно нахлынувшим мраком и запахом дикого леса, стоялафигура. Это было нечто, облаченное в шкуры непонятных существ, сшитые жилами. Ростом он был чуть выше дверного косяка, но казался огромным из-за своей ширины и ауры первобытной мощи. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном из грубой, темной ткани, но из-под него проглядывала лишь густая, черная борода, сплетенная с живыми веточками плюща и увядшими цветами белены. В одной руке, больше похожей на корявую ветвь, чем на человеческую кисть, он сжимал розовый зонтик – жуткий, нелепый контраст на фоне его облика. Зонтик был сломан, обожжен, и казалось, он вот-вот рассыплется. В другой руке – огромный, засаленный мешок, от которого шел запах серы и дикого меда. — Гарри, — прогремел голос. Он был низким, как грохот камнепада, но в нем слышалось что-то... искаженное. Как будто говорил не один человек, а целый лес, полный шелеста и скрипа старых деревьев. — Гарри Поттер. Пришло время. Вернон Дурсль издал звук, похожий на предсмертный хрип, и рухнул на пол, прикрывая голову руками. Дадли забился в истерике под столом. Петунья смотрела на фигуру в дверях с каким-то странным, почти освобождающим ужасом. — Вы... – прошептала она, глядя не на лицо его не было видно, а на его * руки. На кожу, покрытую корой и лишайниками. — Вы из... оттуда. Из Леса. Он послал вас? Фигура в дверях слегка наклонила голову. Капюшон скрыл движение. —Рубеус Хагрид, хранитель ключей и земель Хогвартса, – произнес он, и имя звучало как древний титул, а не просто имя. — И я пришел за мальчиком. За вашим долгом. Гарри стоял, парализованный. Он не чувствовал страха перед этим... существом. Он чувствовал резонанс. Как будто что-то внутри него – та самая тьма, те самые тени – откликалось на присутствие Хагрида. Его собственные тени на стенах заволновались, потянулись к фигуре в дверях, как железные опилки к магниту. — Он... он не пойдет! – выдохнул Вернон с пола, но в его голосе не было силы, только жалкая попытка. — Он... оно... опасно! Оно разрушает все! Хагрид шагнул внутрь. Его огромные сапоги, похожие на выдолбленные колоды, не оставили следа на полу, покрытом черной древесной трухой и тлеющей солью. Он прошел мимо Вернона, как мимо камня. Его невидимый взгляд упал на Гарри. — Опасное? – в его голосе послышался странный, дребезжащий звук, похожий на сухой смех. — О да, мальчик опасен. Опасен для лжи. Опасен для клеток, которые вы вокруг него построили.— Он протянул руку – ту, что не сжимала зонтик. Рука была покрыта шрамами, похожими на следы от ударов молний, и темной, потрескавшейся кожей. — Пойдем, Гарри. Пора домой. Пора учиться держать равновесие, пока тьма в тебе не съела то, что еще светится. Гарри посмотрел на эту руку. Посмотрел на сцену безумия: на трясущегося Вернона, на рыдающую Петунью, на воющего под столом Дадли. Посмотрел на тени, которые теперь явно вились вокруг Хагрида, как ручные змеи. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Его сердце колотилось, но не от страха. От предвкушения От ужасающего, неведомого освобождения. Он взял руку Хагрида. Кожа была шершавой, как кора, и теплой,как земля на солнце. В тот же миг последние клочки пергамента в камине вспыхнули ярко-зеленым пламенем и исчезли без дыма и пепла. — НЕТ! – закричала Петунья в последний раз, но это был уже не крик протеста, а крик потери. Потери контроля. Потери иллюзии. — Лили... прости... я не смогла... он такой же... он уходит в Лес... как она... Хагрид не обратил на нее внимания. Он развернулся, увлекая Гарри за собой, сквозь облако черной трухи, сквозь дверной проем, который теперь был не дырой в стене, а вратами* в густую, непроглядную тьму, пахнущую хвоей и грозой. Перед тем, как шагнуть в нее, Хагрид обернулся, и из-под капюшона на мгновение блеснули два крошечных огонька – не глаз, а углей, тлеющих в глубине пещеры. — Не пытайтесь следовать, – его голос прозвучал как скрежет камней. — И не пытайтесь забыть. Лес теперь помнит ваш адрес. Они шагнули в темноту. Дверной проем сомкнулся за ними, не оставив щели. На полу прихожей лежали лишь горсть черной трухи, оплавленные крупинки соли и... один живой, зеленый побег плюща, пробившийся сквозь половицы там, где стоял Гарри.