Глава 22: Разлом

В ночи, что окутала окраины Конохи, лес казался живым существом, где лунный свет, просачиваясь сквозь клочья туч, рождал призрачные тени на земле, пропахшей кровью и сыростью. Каждый шорох листвы, каждый вздох ветра шептал о чём-то сокровенном, словно лес хранил в себе души, блуждающие в поисках покоя. Саске Учиха, словно тень, скользил между деревьями, его Шаринган пылал в ночи, выхватывая из мрака следы чакры Мики, словно нить, ведущую его вглубь отчаяния. Сердце его сжималось от боли, переполненное яростью к Конохе, виной перед Сакурой, нестерпимой скорбью по Итачи. Свиток, сжатый в руке, жёг, как раскалённое клеймо, напоминая о страшном плане мстительницы — разрушить всё, что Сакура так отчаянно пыталась защитить. Он должен остановить Мику, любой ценой, но внезапный звук шагов, словно удар грома, заставил его замереть. Из мрака, словно лунный призрак, возникла Сакура Харуно. Лунный свет нежно касался её лица, подчёркивая бледность кожи, розовые пряди волос прилипли к щекам, а в зелёных глазах плескались решимость и боль. Платье её было изорвано, на руке виднелась запекшаяся кровь, но она стояла, непоколебимая, словно скала, несмотря на усталость, словно её любовь к нему давала ей силы. Она последовала за ним из храма, и её внезапное появление стало ударом, вернувшим его память к их поцелую под дождём, к её слезам, к её признанию. Саске сжал кулак, его Шаринган впился в её душу, ища обман, но увидел лишь искренность, нестерпимую вину, терзающую её. — Саске, остановись, — её голос был тихим, но твёрдым, дрожащим от переполняющих её чувств. — Ты не можешь идти за ней один. Это слишком опасно. Он резко повернулся к ней, и Шаринган вспыхнул ярче, словно желая испепелить её. — Я должен остановить её, Сакура, — произнёс он ледяным тоном, в котором, однако, чувствовалась скрытая душевная боль. — Она хочет уничтожить Коноху. Я не позволю этому случиться. Сакура сделала шаг вперёд, слёзы блестели в её глазах, но она не отступила, словно её любовь к Саске и к миру давала ей сил стоять на своём. — Мика заслуживает шанса, — прошептала она, её голос сорвался от волнения. — Как и ты когда-то его заслуживал. Ты был на её месте, Саске. Ты знаешь, что такое невыносимая боль. Дай ей шанс на искупление. Её слова пронзили его, словно острая сталь. Он вспомнил свой собственный путь, долгие годы, отравленные жаждой мести, гнев, чуть не поглотивший его целиком. Мика, однако, была другой, её план был не просто в разоблачении — она жаждала крови, хаоса, полного разрушения. — Правосудие — не в мести, — прохрипел он, его голос был полон отчаяния. — Она хочет сжечь Коноху. Это не искупление. Это уничтожение. Сакура покачала головой, её кулаки сжались до побеления костяшек. — Правосудие — это не убийство, — возразила она, её голос звучал твёрдо, как сталь. — Ты можешь её остановить, не убивая. Ты можешь показать ей другой путь, как я когда-то показала тебе. Если ты пойдёшь за ней один, ты потеряешь себя навсегда. Её слова были словно эхо её признания в храме, её жертвы ради него. Он видел её боль, её безграничную любовь, но его решимость была сильнее. — Я не могу рисковать, — произнёс он, его Шаринган потух, но глаза горели внутренним огнём. — Коноха — это всё, что осталось от Итачи. Я не позволю ей уничтожить его жертву. Сакура подошла ещё ближе, её голос был тише, но острее лезвия. — А что насчёт меня? — спросила она, и слёзы засверкали на её щеках в лунном свете. — Я рисковала всем, чтобы защитить тебя. Я лгала, скрывала правду, чтобы ты не стал таким, как она. А теперь ты уходишь, чтобы убить её? Это не справедливость, Саске. Это месть. Её слова жгли его, словно пламя. Он видел её — Сакуру, которая всегда была рядом, которая верила в него, даже когда он сам в себя не верил. Но Мика была его семьёй, её боль отдавалась в нём эхом, а её план угрожал всему, что Сакура так отчаянно пыталась спасти. Их спор разделил их подобно глубокой пропасти, а лунный свет, отражавшийся в лужах, показывал их искажённые лица, словно осколки разбитого зеркала. Он хотел остаться, поверить ей, но его долг был сильнее. — Я должен это сделать, — произнёс он тихо, но с непоколебимой решимостью. — Ради Итачи. Ради Конохи. Ради тебя. Сакура тяжело вздохнула, её глаза расширились от отчаяния, но она не отступила. — Тогда позволь мне пойти с тобой, — взмолилась она. — Вместе мы сможем её остановить. Не делай это один, прошу тебя. Он посмотрел на неё, и сердце его сжалось от невыносимой боли. Её любовь, её жертва были тем, что удерживало его от полного погружения во тьму, но он не мог позволить ей рисковать снова. Мика была слишком опасна, он не мог потерять Сакуру, ту единственную, кто видела в нём свет. — Нет, — произнёс он ледяным тоном, в котором чувствовалась душевная боль. — Это мой путь, и я должен пройти его один. Тени деревьев дрожали вокруг них, а лунный свет подчёркивал её слезы, её дрожащие руки. Напряжение между ними было таким осязаемым, словно воздух перед надвигающейся бурей. Саске знал, что этот спор о справедливости разрывает их на части, но он не мог остановиться. Мика была где-то там, в глубине леса, и её месть была совсем близко. Он должен найти её, даже если это означало оставить Сакуру позади, ту, кто любила его больше жизни. Заброшенные руины, скрытые в тени леса недалеко от храма, были окутаны мраком, и лишь тусклый свет факелов отбрасывал дрожащие блики на разрушенные стены, покрытые мхом и трещинами. Запах сырости и пепла пропитывал воздух, смешиваясь с горьким привкусом старой крови, витавшим в тенях, словно эхо давно прошедших событий. Сакура Харуно застыла в центре руин, и сердце её бешено колотилось, а зелёные глаза были полны смятения. Это было воспоминание, всплывшее из глубин её памяти, вызванное их спором с Саске в лесу. Тогда, много лет назад, она встретила здесь Итачи Учиху, его фигура была окутана плащом Акацуки, а глаза, усталые и полные боли, смотрели на неё с тяжёлой решимостью. Это была ночь накануне его последней битвы, ночь, когда он возложил на неё бремя, изменившее её жизнь. Лунный свет едва пробивался сквозь щели в потолке, высвечивая его лицо — резкие черты, тёмные круги под глазами, Шаринган, потухший, но все ещё острый, как лезвие. Итачи стоял у разрушенной колонны, его дыхание было тяжёлым, но голос — спокойным, почти бесстрастным, несмотря на боль, сквозившую в каждом слове. Сакура чувствовала его чакру, слабую, но мощную, словно угасающий огонь, готовый вспыхнуть в последний раз. Она пришла сюда по его зову, не зная, чего ожидать, но его присутствие, его взгляд заставили её замереть, словно парализованную. — Сакура Харуно, — начал он, его голос был тихим, но пронизывал тишину руин, словно острый клинок. — Я знаю, что ты любишь моего брата. И я знаю, что ты сделаешь всё, чтобы защитить его. Сакура сглотнула, её руки дрожали, но она кивнула. — Я сделаю всё, чтобы спасти Саске, — произнесла она, её голос был твёрдым, несмотря на страх, сковавший её сердце. — Но зачем ты позвал меня? Что ты хочешь от меня? Итачи сделал шаг вперёд, его глаза впились в неё, и она почувствовала, как её сердце сжалось от предчувствия беды. — Я умираю, — произнёс он просто, без тени жалости к себе. — Но есть вещи, которые ты должна знать. О Саске. О нашем клане. О правде, которая может уничтожить его. Её дыхание сбилось, и она поняла, что её жизнь никогда не будет прежней. Она знала о геноциде клана Учиха, о том, что Итачи совершил, но его слова несли в себе нечто большее — тяжкое бремя, которое он нёс в одиночку. — Что ты имеешь в виду? — спросила она дрожащим голосом. — Какая правда? Итачи опустил взгляд, его пальцы коснулись старого свитка, лежавшего на камне рядом с ним. — Коноха приказала уничтожить наш клан, — произнёс он, его голос был холодным, но полным невыносимой боли. — Данзо, старейшины — они боялись нашей силы. Я выполнил их приказ, чтобы защитить Саске, чтобы дать ему шанс на жизнь. Но я убил не всех. Мика… моя младшая сестра… я спас её, дав ей шанс прожить жизнь. Сакура ахнула, её глаза расширились от ужаса. — Мика? — прошептала она. — Она жива? Итачи кивнул, и его взгляд был полон тяжести. — Я спрятал её в тайном убежище, вдали от этого зла, что называется миром. Дал ей новое имя, новую жизнь. Но она знает правду. И я боюсь, что её боль, её гнев приведут её к мести. Она может попытаться уничтожить Коноху, чтобы очистить имя клана Учиха. И если она найдёт Саске, если он узнает правду… он может последовать за ней, поддавшись тьме, что живёт в его сердце. Сакура почувствовала, как её сердце сжимается от невыносимой боли. Она представила Саске, его гнев, его жажду мести, чуть не поглотившую его в прошлом. Страх сковал её сердце. — Что ты хочешь от меня? — спросила она едва слышным шёпотом. Итачи посмотрел на неё и его глаза были полны боли, но решимость горела подобно вечному огню, даруя надежду. — Защити Саске, — произнёс он слова, которые должны были изменить её жизнь навсегда. — Любой ценой. Даже если это будет означать ложь. Даже если это будет означать жертву, на которую никто никогда не пойдёт. Следи за Микой. Если она вернётся, если её месть начнётся, замедли её. Не дай Саске узнать правду, пока он не будет готов. Он не должен стать таким, как я, умирая каждый день. Не должен нести это бремя, которое сломало меня. Сакура замерла, и в уголках глаз заблестели слёзы, готовые вот-вот пролиться из-за горя, что сковало её душу. Его слова были подобны огромному грузу, сжатому на её плечах. Она не отступила, несмотря на боль. — Я клянусь, — прошептала она, и её голос сорвался, показывая, что она сломлена. — Я защищу его. Не дам ему потеряться во тьме, которая когда-то чуть не поглотила его. Итачи кивнул, его измученное лицо смягчилось, но боль в его глазах никуда не делась во всей вселенной. — Ты сильнее, чем ты думаешь, Сакура, — произнёс он. — Но правда… она разобьёт его, если ты не будешь рядом, чтобы поддержать его. Не дай ему стать мной и разделить мою судьбу. Он отвернулся, и его фигура стала медленно исчезать в тени. Его слова остались с ней навсегда, словно раскалённое клеймо на её сердце, которое будет кровоточить каждый день, напоминая об обещании. Факелы в руинах мигали, и их свет отражался от разрушенных стен, давая иллюзию, что они живые, хранящие тайны клана. Сакура стояла одна, сжав кулаки, и слёзы градом текли по её щеками, показывая сильную боль, которая пронзила её ещё тогда, когда она была совсем юной девочкой. В будущем она будет лгать, скрывать, жертвовать собой, чтобы защитить единственного дорогого сердцу человека. Узнав о Мике и найдя её, она сдержала обещание — всячески помогала, замедляла её безумные планы, как могла, так чтобы остановить эту войну без крови. Но молчание перед Саске была её самой тяжёлой жертвой во всей жизни, наполненной ложью и страхом. Воспоминание угасло, и Сакура очнулась, стоя перед Саске в лесу. Его Шаринган гипнотизировал, и она знала, что он видит её боль и вину. Она молчала о Мике, оберегая его от той горькой правды. Теперь все карты были раскрыты и их спор был бесполезным. Она видела его гнев, вину, любовь и её сердце разрывалось на куски. Она хотела открыть ему всю правду, но страх поглотил её, не давая этого сделать. Итачи доверил ей Саске и она не могла его подвести.

***

В предрассветной дымке, окутавшей поляну, словно саваном, окружённую частоколом величавых деревьев, последние, ускользающие лучи луны, пробиваясь сквозь пелену туч, трепетно отражались в лужах, усеявших травяной покров. Призрачный, стылый свет боролся с робкими, серыми мазками зари, рождая зыбкие тени, что трепетали, как призраки давних, незаживающих ран. Тяжёлый запах крови и влажной земли, словно погребальный саван, пропитал воздух, напоминая о недавней, кровопролитной схватке в храме, о той невыносимой, душевной боли, что навеки связала Саске Учиху и Сакуру Харуно. Они стояли друг напротив друга, две одинокие фигуры, едва различимые в этом сумраке, но между ними зияла пропасть, бездонная и леденящая, гораздо глубже, чем эти лужи под ногами. Шаринган его погас, но глаза, словно два тлеющих уголька, разрывались от бушующих в них чувств — гнева, мучительной вины, и тех её слов, что набатом звенели в его измученном сознании. Сакура, её нежные, розовые пряди прилипли к заплаканным щекам, а глаза, полные невыразимой тоски, с мольбой смотрели на него, умоляя не уходить за Микой в одиночку, но его решимость была холодна и непоколебима, как сталь клинка. — Саске, прошу, не делай этого один, — голос её дрожал, как осенний лист на ветру, но в нём сквозила незримая сила. — Мика заслуживает шанса, как когда-то заслуживал его и ты. Я верила в тебя, даже когда ты был ослеплён тьмой. Дай ей этот шанс, пожалуйста. Саске, не в силах совладать с терзающими его чувствами, сжал кулак до побелевших костяшек, его пальцы впились в исцарапанную ладонь, где он всё ещё судорожно сжимал свиток, извлечённый из храма. Её слова жгли его, как раскалённое клеймо, пробуждая в памяти те долгие, мучительные годы, когда она, несмотря ни на что, не теряла веру в него, не отворачивалась от его тьмы. Но Мика… Мика — это совсем другая история. Её жажда мести, её безумный план уничтожить старейшин Конохи, сжечь дотла деревню, чтобы очистить опороченное имя клана Учиха — это не искупление, это верный путь к саморазрушению. — Она не остановится, Сакура, — произнёс он хриплым, словно надорванным голосом, но в нём звучала непоколебимая уверенность. — Я видел её глаза. Они полны ненависти и жажды крови. Если я не остановлю её, Коноха падёт. Сакура сделала неуверенный шаг вперёд, её слёзы, словно роса на лепестках роз, искрились в бледном лунном свете, но она не отступила, не сдалась. — Убийство не исцелит её боль, — возразила она, её голос дрогнул и сорвался. — Ты же знаешь это, Саске. Ты сам был там, где она сейчас. Но ты выбрал другой путь, потому что я верила в тебя. Умоляю, дай ей этот шанс. Мы можем остановить её вместе, без пролития крови. Её слова были подобны острому клинку, вонзившемуся прямо в его сердце. В памяти всплыло её признание в храме, её неимоверная жертва, её обет молчания, данный Итачи. Она помогала Мике, чтобы всеми силами замедлить её безумные планы, чтобы защитить его от пожирающей тьмы мести. А он, ослеплённый гордыней, отверг её, обвинил в предательстве, не сумев разглядеть за пеленой лжи её безграничную, всепрощающую любовь. И вот теперь она стоит перед ним, умоляя не повторять ту же страшную ошибку, но его долг перед деревней, перед всем миром, оказался сильнее. — Справедливость требует жертв, — произнёс он ледяным тоном, но даже в этом холоде чувствовалась скрытая, невыносимая боль. — Итачи отдал свою жизнь за Коноху. Я не могу позволить его жертве быть напрасной. Сакура, словно поражённая громом, отшатнулась назад, её глаза расширились от ужаса. — А что насчёт меня? — хрипло прошептала она, её голос был полон отчаяния и безысходности. — Я жертвовала всем, чтобы защитить тебя. Я безжалостно лгала, скрывала горькую правду, лишь бы ты не потерял себя во тьме. И теперь… теперь ты уходишь, чтобы убить её? Это не справедливость, Саске. Это… это чистой воды месть. Её слова обрушились на него, как беспощадный удар молнии, оглушая и парализуя волю. Он, словно впервые, увидел её истинное лицо, её невыносимую боль, её всепоглощающую любовь, её безутешные слёзы, ручьями текшие по щекам и отражавшиеся в мутной глади луж под ногами. Он вдруг вспомнил их первый, такой долгожданный поцелуй под проливным дождём, её дрожащие, такие нежные губы, её робкие, умоляющие взгляды. Тогда он видел в ней лишь ложь и притворство, но сейчас… сейчас он, наконец, увидел правду — она была его спасительным якорем, его единственным лучом света в непроглядной тьме. Но Мика… Мика была его семьёй, её гнев был его гневом, а её безумный план угрожал всему, что так отчаянно пыталась спасти Сакура. Он не мог ждать, не имел права рисковать. Его Шаринган вспыхнул, пронзая взглядом окружающий лес, где еле уловимый след чакры Мики всё ещё ощущался, слабый, но отчётливый. — Я должен это сделать, — произнёс он тихо, едва слышно, но в его голосе звучала непоколебимая решимость. — Если я не остановлю её, она уничтожит всё, что нам дорого. Я… я просто не могу позволить тебе пойти со мной. Это… это слишком опасно для тебя. Сакура, собрав всю свою волю в кулак, сделала ещё один шаг вперёд, её руки дрожали, сжимаясь в отчаянные кулаки, её глаза горели праведным гневом. — Ты не можешь уйти один! — выкрикнула она, её голос сорвался на надрывный крик. — Я не позволю тебе потерять себя, Саске. Я… я обещала Итачи. Я обещала тебе, слышишь? Упоминание имени Итачи прозвучало, как удар хлыста, ожегший самое сердце. В памяти вновь всплыл тот трагический момент, флэшбек из далёкого прошлого, его последняя, предсмертная просьба — защитить его младшего брата любой ценой. Она долгое время молчала о Мике, безжалостно лгала ему, только чтобы сдержать эту святую клятву. И теперь, она готова снова, не раздумывая, пожертвовать собой ради него. Но он… он просто не имел права этого допустить. Мика была слишком опасна, её неукротимая чакра, её испепеляющий гнев были подобны всепоглощающему урагану, готовому смести всё на своём пути. Он не мог потерять Сакуру, не после всего, что она для него сделала. — Останься здесь, — прошептал он, и в этом ледяном тоне сквозила невыразимая боль. — Это… это моя битва, Сакура. Сакура ахнула, словно от удара, слёзы градом покатились по её щекам, но она не сдвинулась с места, не дрогнула. — Саске, пожалуйста, умоляю тебя, — прошептала она едва слышно. — Не делай этого. Не оставляй меня снова одну… умоляю. Её слова разрывали его душу на части, но он уже сделал свой выбор, принял бесповоротное решение. Он должен найти Мику, остановить её во что бы то ни стало, даже если это приведёт к её неминуемой гибели. Он не мог больше ждать, не имел права позволить Сакуре рисковать собой. Первые робкие лучи рассвета начали пробиваться сквозь пелену туч, озаряя поляну своим бледным, дрожащим светом, высвечивая её заплаканное лицо, её страдания, её безграничную, всепрощающую любовь. Отражения в лужах, словно два верных зеркала, показывали их обоих — сломленных, израненных, но всё еще связанных невидимыми нитями судьбы. Но пропасть между ними была слишком глубока, слишком велика. Он резко отвернулся от неё, его чёрный плащ взметнулся за спиной, словно крыло ворона, и он, не оглядываясь, шагнул в спасительную темноту леса, оставляя её позади. — Саске! — отчаянный крик эхом разнёсся по поляне, но он не обернулся. Его Шаринган вспыхнул ещё ярче, улавливая ускользающий след чакры Мики, и он, бесшумно ступая по земле, двинулся вперёд, его шаги были легки и стремительны, словно у хищника, преследующего свою добычу. Он знал, что оставляет её здесь, на поляне, наедине со своими слезами, со своими безутешными мольбами, но он просто не мог остановиться. Мика была где-то рядом, её жажда мести была совсем близко. Он должен был закончить это раз и навсегда, и сделать это в одиночку. Рассвет, всё больше расцветая, окрасил небо в пепельно-серые тона, но этот свет не приносил ни радости, ни утешения. Тяжёлый запах крови и влажной земли всё ещё витал в промозглом воздухе, напоминая о невыносимой душевной боли, что навеки связала их всех — Саске, Сакуру, Мику и Итачи. Отражения в лужах, словно дрожащие осколки разбитого зеркала, показывали его лицо, его неукротимую решимость, его мучительное чувство вины. Он ушёл, оставив Сакуру позади, но её слова, её всепоглощающая любовь всё ещё горели в его сердце, словно последний проблеск надежды в надвигающейся тьме.

***

На рассвете, окраина леса дышала серым полумраком, где робкий свет солнца, просачиваясь сквозь свинцовые тучи, лишь ласкал землю, усыпанную дрожащими лужами и влажной травой. В воздухе клубился горький запах дыма и земли, смешанный с едким привкусом пепла — немым напоминанием о прошлом, что цепко держало в своих объятиях. Саске Учиха стоял, словно изваяние печали, его фигура — лишь тень среди древних деревьев, но внутри бушевала буря: вина за Сакуру терзала его душу, гнев на Мику прожигал сердце, а боль за Итачи кровоточила незаживающей раной. Шаринган его угас, но глаза горели, разрываясь между слезами, оставленными ею на поляне, и непреклонной решимостью, что гнала его вперёд. Свиток из храма, зажатый в его руке, был тяжёл, как правда о геноциде Учих, а амулет Сакуры, спрятанный под плащом, словно клеймо, жёг кожу, напоминая о её жертве, о её любви. Он ушёл от неё, оставив её на этой проклятой поляне, наедине с её мольбами и слезами. Их спор о справедливости — его уверенность в необходимости остановить Мику любой ценой и её неугасающая вера в её искупление — разверзлись между ними, как зияющая трещина в монолитном камне. Он видел её лицо, её изумрудные глаза, полные невыносимой боли и бесконечной любви, слышал её голос, умоляющий его не потерять себя в этой тьме. Она хотела дать Мике шанс, как когда-то дала ему, шанс на спасение, но он не мог ждать. Мика, его сестра, последняя из Учих, была готова предать Коноху огню мести, и он должен был остановить её, даже если это означало идти в одиночку, даже если это разрывало его сердце на части. Но её слова, её жертва, её клятва Итачи всё ещё звенели в его голове, как неумолимое эхо, от которого он не было спасения. Саске опустился на колено, его взгляд упал на зыбкую лужу у ног, в которой отражалось его лицо — измученное, с глубокими тенями под глазами, с болью, что поселилась там навсегда. И в этом мутном отражении он увидел её — Сакуру, её слёзы, её робкий поцелуй под холодным дождём, её искреннее признание в храме. Она помогала Мике, чтобы выиграть время, замедлить её безумные планы, чтобы искупить бесконечную вину Конохи, чтобы защитить его от всепоглощающей тьмы мести. А он… он отверг её, обвинил в предательстве, ослеплённый страхом, не разглядев её безграничной любви. Вина, словно удавка, сдавила его грудь, но теперь, в этом мрачном рассвете, он понимал: она была его якорем, его слабым, но таким необходимым светом, даже когда он изо всех сил отталкивал её. И всё же он ушёл, потому что не мог позволить ей снова рисковать своей жизнью. Мика была слишком опасна, её чакра, её бушующий гнев были подобны неистовой буре, готовой поглотить всё живое на своём пути. В памяти вспыхнул болезненный флэшбэк: Сакура, бледная как смерть, рассказывает о той ночи, когда Итачи доверил ей свой сокровенный секрет, свою последнюю просьбу. Он просил её защитить его любой ценой, даже если это означало ложь, страшную жертву, вечное молчание. Она узнала о Мике, о её чудом выживании, о её неутолимой жажде мести, и взвалила на свои хрупкие плечи тяжкое бремя — следить за ней, охранять его от невыносимой боли правды. Её клятва Итачи была тем, что мучило её, заставляло балансировать на острие ножа между ним и Микой, между Конохой и жаждой отмщения. И теперь, когда правда вырвалась наружу, их спор о справедливости разорвал их союз. Она искренне хотела искупления для Мики, как когда-то хотела для него, но он видел лишь долг — остановить мстительницу, защитить Коноху, сохранить жертву Итачи, не дать ей быть напрасной. Рассвет разгорался всё ярче, но свет был холодным, как та жестокая правда, что он нёс в своём сердце. Он посмотрел на бледное небо, где последние звёзды угасали, словно слабая надежда, что он почти потерял. Мика была где-то там, в глубине этого проклятого леса, её чакра всё ещё ощущалась, слабая, но острая, как зазубренное лезвие катаны. Он знал, что их следующая встреча станет последней. Он не хотел убивать её — она была его семьёй, её боль была его болью, — но он не мог позволить ей уничтожить Коноху, предать огню всё, что было ему дорого. Он во что бы то ни стало найдёт способ остановить её, раскрыть миру правду о геноциде Учих без крови, без хаоса, без новых жертв. Он сделает это ради Итачи, ради Сакуры, ради себя, ради того, чтобы хоть как-то искупить свою вину. — Сакура… — прошептал он, его голос растворился в порыве утреннего ветра, словно печальная молитва. — Ты хотела спасти меня, но я должен сделать это один. Его пальцы судорожно сжали свиток, но теперь он чувствовал не гнев, а холодную решимость, пронзившую его насквозь. Он не убьёт Мику, нет, но и не отпустит её, не позволит ей разрушить всё, что Сакура отчаянно пыталась спасти своей любовью. Его мысли были полны горькой вины за их разрыв, за её безутешные слёзы, за её мольбы, что он оставил без ответа. Он видел её лицо, её всепрощающую любовь, её бесконечную жертву, и это давало ему силы, хоть и не приносило утешения. Он понимал, что не сможет примирить их разные взгляды на справедливость — её нерушимую веру в искупление и свой долг остановить месть любой ценой, — но он мог защитить её, даже если это означало идти по этому опасному пути в полном одиночестве. Саске поднялся, его взгляд скользнул по сумрачной поляне, где в дрожащих лужах отражалось серое небо и его собственное лицо — разбитое, как старое зеркало, но всё ещё целое, вопреки всему. Он видел в этих искажённых отражениях не только себя, но и Итачи, Мику, Сакуру… Правда о геноциде Учих навсегда изменила его, но светлая любовь Сакуры, её нерушимая клятва Итачи подарили ему слабую, хрупкую, но всё же живую надежду. Он спрятал древний свиток под плащ, рядом с амулетом, что незримой нитью связывал его с ней. Его Шаринган вспыхнул, сканируя лес, пытаясь уловить еле заметные следы чакры Мики. Она была где-то рядом, совсем близко, и он обязательно найдёт её. Но её слёзы, её умоляющий голос всё ещё звучали в его сердце, как последний луч света в кромешной тьме. — Ты хотела спасти меня, Сакура, — прошептал он, его голос был твёрдым, несмотря на терзающую его боль. — Но я должен сделать это один. Я найду Мику, даже если это навсегда разорвёт нас на части. Его шаги были бесшумными, но уверенными, когда он двинулся в густую чащу леса. Холодный рассвет высвечивал его путь, но не приносил долгожданного утешения. Запах дыма и земли всё ещё витал в зловещей тишине, напоминая о пепле его клана, о невинной жертве Итачи, о невыносимой боли Сакуры. Отражения в лужах зловеще дрожали, показывая его измученное лицо, его непоколебимую решимость, его непрекращающуюся вину. Он ушёл в одиночку, но её любовь была с ним, словно верная тень, что неотступно следовала за ним. Он найдёт Мику, остановит её, даже если правда разобьёт их всех. Его голос, тихий, но твёрдый, разрезал утреннюю тишину, как острый клинок: Ты хотела спасти меня, Сакура, но я должен сделать это один. Я найду Мику, даже если это навсегда разорвёт нас.