Часть 1

Фурина замечала его уже которую неделю. Кажется, десятый раз. Все тот же юноша со свободно заплетенными косичками, с неизменной лютней за спиной – вид скорее менестреля, чем завсегдатая Оперы Эпиклез – сидел на том же месте в центре почти пустого зала. Один. Всегда один. Сегодняшнее представление было особенно выматывающим. Когда последние аккорды отзвучали и тяжелый бархатный занавес медленно пополз вниз, скрывая ее от невидимых глаз, она на мгновение прислонилась к холодной кулисе, тяжело дыша. Но что-то – профессиональное любопытство или необъяснимая тревога – заставило ее выглянуть в зал сквозь узкую щель. Он все еще был там. Хлопал. Негромко, но настойчиво. Она не удержалась. Приведя в порядок дыхание и надев привычную маску вежливой отстраненности, Фурина вышла на авансцену. — Вам понравилось представление? — голос ее, как всегда, звучал безупречно, но, возможно, чуть более устало, чем обычно. Бард, казалось, только ее и ждал. Он поднял голову, и мягкая, открытая улыбка осветила его юное лицо. — Очень, миледи. Как и всегда. «Миледи…» Откуда эта старомодная учтивость? — Как всегда? Значит, вы бывали здесь и раньше? — она сделала вид, что только сейчас его заметила. — Да, довольно часто, — он легко кивнул. Его взгляд был прямым и каким-то… видящим. Фурина медленно сошла со сцены, туфли на каблуках тихо цокали по дощатому полу. Она остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. — Странно. Обычно на такие представления приходят компаниями. Или хотя бы парами. — А я предпочитаю одиночество, — он чуть склонил голову. — Так ничто не отвлекает от магии сцены. И от той, кто эту магию создает. Последние слова заставили ее чуть насторожиться. Она внимательнее вгляделась в его лицо. Совсем мальчишка. Но глаза… Взгляд у него был не по возрасту взрослый. — Вы не из Фонтейна, верно? Ваш акцент… — Из Мондштадта, миледи. — Должно быть, вы большой ценитель оперного искусства, раз приезжаете так издалека и так часто, — она позволила себе легкую, едва заметную усмешку. В ней смешались профессиональная гордость и попытка прощупать его. — Возможно, — он улыбнулся чуть шире, и в уголке его глаза мелькнула озорная искорка. — Или же здесь есть нечто такое, ради чего не жаль пересечь и полмира. — Я… — начала она, — я уже успела запомнить ваше лицо среди зрителей. — Это добрый знак или дурной? — в его голосе послышались игривые нотки. — Пока не могу сказать, — она позволила себе быть чуть менее формальной. Эта игра начинала ее интриговать. — Как вас зовут, таинственный ценитель из Мондштадта? — Венти. — Венти, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Благодарю за внимание к нашему театру. Она могла бы на этом закончить разговор и уйти. Но не ушла. Вместо этого, после короткой паузы, полной невысказанных вопросов, Фурина сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она подошла ближе и, чуть помедлив, присела на краешек кресла рядом с ним. Не на подлокотник – это было бы слишком фамильярно. Но достаточно близко, чтобы их разговор стал тише, интимнее. — Венти, — начала она серьезно, глядя ему прямо в глаза, — скажите честно… что именно вы видите, когда смотрите на меня там, на сцене? Помимо костюмов и заученных реплик. В его глазах, таких обманчиво-беззаботных мгновение назад, блеснул понимающий огонек. Он отложил лютню, которую до этого машинально перебирал пальцами. — Вы уверены, что хотите услышать честный ответ, миледи Фурина? — он тоже понизил голос. Наступила тишина, густая, почти осязаемая. Он смотрел на нее так, словно видел не блистательную актрису, а что-то гораздо глубже. Фурина почувствовала, как по спине пробежал холодок, но кивнула. Он долго молчал, словно взвешивая каждое слово. А потом тихо, но отчетливо произнес: — Я вижу очень, очень усталую девушку. Девушку, которая из последних сил играет роль богини. Мир вокруг Фурины на мгновение замер. Звуки театра, далекий шум города – все исчезло. Остался только его тихий голос и смысл его слов, обрушившийся на нее ледяной волной. — Что… что вы сказали? — выдохнула она, чувствуя, как сердце пропустило удар. — Вы все слышали, миледи, — его взгляд не дрогнул, в нем не было ни осуждения, ни злорадства. Только… понимание. — Я… я не понимаю, о чем вы говорите, — инстинктивно попыталась она отступить, спрятаться за привычную маску недоумения. — Мне кажется, вы все прекрасно понимаете, — мягко, но неумолимо продолжал он. — Просто очень боитесь, что кто-то еще это услышит. Правду. — Но вы… Вы не должны этого знать! Откуда?! — паника, холодная и липкая, начала подступать к горлу. — Я всего-навсего внимательный зритель, миледи, — он развел руками. — Зритель, которому за эти две недели довелось увидеть, как едва заметно дрожат ваши плечи перед каждым выходом на сцену. Когда вы думаете, что никто не смотрит. Она молчала, слова застряли в горле. Ее тщательно выстроенная оборона рушилась на глазах. — И я слышал, — добавил он еще тише, словно делясь тайной, — как вы плачете после спектаклей. Когда огни гаснут, и вы думаете, что в огромном зале не осталось ни одной живой души.