Ты не существуешь

Он не знал в какой момент всё зашло так далеко. Каждая морщинка в уголках её глаз, когда она улыбается на его шутки во время уроков, каждый взмах ресниц, любая интонация, любое движение, то как она проверяет тетради на перемене, то, какие у неё изящные тонкие запястья и щиколотки, как она скидывает туфли под партой и снимает и разжимает пальцы ног, чтобы расслабить ступни; он знает всё. Он выучил это лучше, чем Present Perfect. Он знает всё наизусть, и мог бы сдать экзамен по знанию Пастисмпловой на 10 по пятибалльной шкале. Но это делало её лишь недоступнее. Как бы он ни старался, она всегда оставалась отстранённо холодной, выдерживала дистанцию, соблюдала субординацию, была правильной учительницей, хорошей девочкой. Да она просто святоша. Всегда идеальна и всегда недосягаема. — «Интересно, какая она, когда встаёт по утрам? Её волосы так же безукоризненно лежат? На её горячем лице есть мягкие следы от подушки?» — Нидфорспидкин, проводи разминку, на оценку, — Голос этого быдлана, вырвавший Андрея из потока мыслей, заставлял кипеть кровь от ненависти. Каждый раз Илья Сергеевич делал, или по крайней мере пытался сделать из Андрея посмешище на своих уроках: отжимания — Нидфорспидкин, подтягивания — Нидфорспидкин,  кросс, прыжки, пресс, всё Нидфорспидкин. И каждый раз это превращается в публичное унижение: «Нидфорспидкин, тебя дома не кормят? Ты чё слабак такой, давай делай быстрее, тройки тоже отрабатывать надо». И эта гадкая быдлячья ухмылочка на его тупом лице. Да он просто издевается! «Ты обязательно пожалеешь об этом, я клянусь, я всё для этого сделаю», — проносится в голове Андрея, пока челюсть непроизвольно сжимается. От злости начинает гореть уши. — Почему опять я? —Андрей отбросил чёлку с глаз, — «Держи себя в руках, держи себя в руках». — Потому что я так захотел. Телефоны выключили и положили на мой стол! А тебе, Арафаткина, особое приглашение нужно, я не понял? — Отжималов выжидающе посмотрел на Катю. В этом было что-то не то, что-то странное. Нидфорспидкин точно не знал что именно, но взгляд был слишком долгим, слишком пристальным, изучающим, щупающим. — Да хорош рычать, блин, у меня вообще-то голова болит… — слушать и дальше как Арафаткина отмазывается желания не было, так что можно было сосредоточиться на разминке. Шея, локти, корпус, колени, голеностоп. О томных взглядах Отжималова на Катю можно подумать позже, а пока в его голове набатом стучало только: Пастсимплова-Пастсимплова-Пастсимплова-Пастсимплова Следующий урок — алгебра, там Кувалда и контрольная. Потом английский. Как Андрей должен писать контрольную, когда нет ни одной мысли, кроме как о том, что через час он окажется… — Андрюх, дашь инглиш списать? Я вчера бухал с Гуфовым, вообще забыл, блин, что она ещё задала что-то, — Нидфорспидкина догнал запыхавшийся Репченко — А что мне будет за это? — Ну хочешь тебе свой фотик отдам? Он поломанный, правда, блин, но мне брат сказал, что его легко починить. — А чё тогда он сам его не починит? — Андрей косо посмотрел на одноклассника. — Да блин, он в армейку ушёл, так бы может и починил. Я, блин, не умею с техникой возиться, маман тем более. Ну или хочешь, блин, я тебе полтос дам, если фотик бесплатный тебе не нужен.  — Репченко замедлил шаг. — Давай фотик, чего уж там. Быстрее беги, а то щас Отжималов орать опять начнёт как потерпевший, не до домашки будет. — Ну тогда завтра притащу, ага! — Даня ещё сильнее замедлил ход и Нидфорспидкин продолжил пробежку в одиночестве. «Всегда бы так домашки давать списывать», — он привычным движением отбрасывает чёлку с глаз. Дальше игра в волейбол, пацаны против девчонок. Конечно, Илья Сергеевич не может не издеваться, поэтому он поставил Андрея в девчачью команду, вместо Арафаткиной, которая до сих пор сидит и втыкает в телефон. — Чё ты, Нидфорспидкин, опять с девчонками? Мы вам быстро жопу надерём, готовь очко — Околофутболов гадко заржал и подал мяч так, чтобы его точно никто не смог отбить. Андрей в последнюю секунду успел подбежать прямиком к сетке и вернуть подачу, — Завидуй больше, Юрчик, может когда-нибудь ты не только с мамой сможешь разговаривать без дрожи в коленках, — мяч глухо ударился об пол со стороны команды противников. Девчонки одобрительно захихикали от удачного выпада Андрея. Если бы все они только знали как долго он учился отвечать колкостью на колкость и как странно было впервые постоять за себя, а не пустить слюни как размазня. — «На зло нужно отвечать только злом, иначе тебя сожрут», — подумал Андрей, отбивая очередной мяч. — «сожрут и не подавятся». — Так, все по раздевалкам быстро, переодеваемся и на следующий урок шагом марш — Илья Сергеевич выплюнул — «какая мерзость», — изо рта свой замусоленный свисток и помахал рукой в сторону выхода. — Урок окончен. Нидфорспидкин, потом забери журнал, не забудь. В раздевалке было шумно, пахло потом, тестостероном и сигаретами. В общем, ничего приятного в том, чтобы остаться там на лишних пару минут, поэтому Андрей быстро переоделся, и отдал Репченко свою тетрадь по английскому. — Только давай быстро, к Кувалде нельзя опаздывать, а то за контрольную по двойке получим, потому что она нас просто в класс даже не пустит зайти. — Да щас, 5 минут. Ты меня не жди, я попозже приду сам. Всё-таки перемены по 10 минут — это слишком мало. Что ж, сигарета жизнь укорачивает, а пробежка увеличивает, так? Голос математички буквально разрезал прохладный студянистый воздух класса. — Готовим двойные листочки, сегодня контрольная по тангенсам и котангенсам — Кувалда пристально посмотрела на класс, и этот взгляд не обещал ничего хорошего. Но кажется, никому не тревожно и всё как всегда, девчонки шушукаются, задние парты в телефонах, задроты-ботаны в первых рядах. Андрей здесь будто бы был лишним. Он не гот, не качок, не эмо, не слушает рэп, не бухает в пьяном дворике после уроков, сплетни тоже не по его части. У него были приятели, но с ними не слишком интересно, будто бы он взрослее них, будто бы им по 13 лет, а не по 17. — А где журнал, 11 Б, кто ответственный? «Сука, ну как можно было об этом забыть?» — Это Нидфорспидкин должен был его принести — не отрываясь от телефона проорал Околофутболов. — Извините, Людмила Юрьевна, он остался на физре, я сейчас схожу. — Иди но как только прозвенит звонок — все сдают свои работы, и ты тоже, Андрей, поэтому поторопись, — Кувалда начала раздавать стопку листочков с контрольной работой — Так, первый вариант за Катей и Димой, второй вариант за Машей и Максимом и третий… — звуки голоса приглушил звук закрывающейся двери. Как он мог забыть, чёртов журнал. Чёртов Отжималов, который даже не потрудился помаячить с журналом в зале после урока, чёртова Кувалда и чёртова контрольная, ну неужели есть кому-то какое-то дело до этой возни… Андрей запыхавшись влетает в спортзал и застывает. Из учительской доносится смех. Даже не так. Её смех. И смех Отжималова. Вспышка. Андрей стучится в дверь и понимает, что он не готов к тому, что сейчас увидит. Он прикусывает щёку от переполнившей его паники напополам со злостью и рот заполняет солоноватый привкус металла. Хочется взвыть, хочется взять его за шкирку и трясти пока он не отключится, а потом долго пинать ногами, слушая его всхлипы. Хочется убить его. Голыми руками. — Войдите, — Отжималов явно улыбается, пока говорит это. «Сука, какая же ты сука, Отжималов», — от ледяной ненависти живот скрутило спазмом, а в ушах зазвенело. Андрей знает, что не может соревноваться с Ильёй Сергеевичем. Ни в прыжках в длину, ни в любви, ни в отжиманиях, прости господи. — Да входите же! — Андрей распахивает дверь. Отжималов вопросительно поднимает брови, а Пастсимплова смотрит на Илью Сергеевича и улыбается. Это не просто удар под дых, это — нокаут в бесконтактном бою, потому что ни разу за всё время Андрей не видел её настолько светящейся. Нидфорспидкин уложен на лопатки, и не ясно чем в первую очередь: выражением её лица, или тем, как легко это далось сраному физруку — сделать Пастсимлову такой. Ни одна шутка Андрея не вызывала в ней столько эмоций. Она всегда была сдержанной, чуть холодной, даже когда смеялась или когда задумывалась над чем-то, пока они готовили пересказы и читали эти дурацкие тексты про переработку мусора. Теперь он видел, какая она на самом деле. Тёплая. Сияющая. Ослепительная. В этом её звонком смехе всё, чего ему хотелось. Всё, чего у него нет и, вероятно, никогда не будет. Он — просто её ученик. Он — в кроссовках, в которых потеют ноги, с рюкзаком, забитым учебниками, с дневником в идиотской полиэтиленовой обложке и в этой тесной, неудобной, кошмарной рубашке. Отжималов — взрослый и уверенный, в одной его руке журнал, а в другой всё её внимание. Интересно, кого же она выберет? — Извините, я за журналом, — Андрей демонстративно смотрит только на Отжималова. Скулы сводит от напряжения. Как сложно не смотреть на неё, как трудно делать вид, что её не существует. — А, это ты, Нидфорспидкин. Голову не забудь в следующий раз, — Отжималов ухмыляется своей шутке и отворачивается, снимая кипящий чайник. — Не забуду, — Андрей откидывает волосы и смотрит в глаза Отжималову, — Я не забуду, Илья Сергеевич. Он делает шаг вперёд. — Здравствуй, Андрей, — Анастасия Андреевна чуть улыбается и смотрит на него снизу вверх, так, что Нидфорспидкин судорожно вдыхает. Она сидит к нему в пол-оборота, волосы лежат на плечах, а белая блузка чуть просвечивает на солнце, пробивающемся сквозь спортивные окна. Видеть всё это даже больнее, чем представлять как они обжимаются, когда никто не видит. — "Сколько раз это происходило?" — мысль оглушает Андрея, заставляя его шумно выдохнуть. Он старается не смотреть на неё, но и не смотреть не может. — До свидания, — Андрей выхватывает журнал из рук физрука. «Ты не сможешь победить», — звучит у него в голове, когда он выходит из спортзала. — «И никогда не сможешь быть рядом с ней. Ты даже не смешон. Ты просто — не существуешь». Андрей прижимает журнал к груди, будто тот может хоть как-то защитить. Дверь оглушительно захлопывается. Глухо, как крышка гроба. И снова — Пастсимплова-Пастсимплова-Пастсимплова — этот набат становится только быстрее, оглушительнее. Лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать. Лишь бы не взорваться и не разлететься на куски. Лишь бы.