Или... нежнее?

Катя ненавидела его. Всеми силами пыталась ненавидеть. Как просто, казалось, им можно было управлять. Всего лишь другой мальчик, пусть Андрей. Красивый. Выше Ильи Сергеевича. Моложе. С общими интересами. С большими амбициями. Вся жизнь впереди. Стоило просто сесть рядом, двинуться на миллиметр ближе, чем со всеми остальными. Коснуться его плечом. И тогда Илья слетал с катушек. Наказывал Андрея за то, что тот подошёл, оказался рядом, помог. Никогда не Катю, хоть виновницей была она. Но это фото… Оно всю неделю не выходило из головы. Вечером, у дома этой сраной мисс «Грейт Британ», они с Ильёй вместе у её подъезда. Он открывает ей дверь. И эта его тачка, в которой Катя была столько раз! Как же хотелось выбить ему нахрен все стёкла, чтобы не возил никого. Арафаткина понимала, что англичанка не просто так крутится вокруг физрука. Догадывалась, что у них что-то могло быть, когда та сидела у него в тренерской или таскала ему расстегаи из столовки. Очевидно, что Илья ей нравился. Но быть на втором месте, соревноваться с Пастсимпловой за физрука… От этой мысли зубы сжимались до спазма в челюсти и хотелось закурить ещё одну. Кто отправил фотографию? Зачем? Жест сочувствия? Открыть ей глаза, чтобы знала с кем имеет дело? Угроза? Ведь, если отправитель знал кому отправить фото — то знал и о них с Ильёй. Надо быть дурочкой, чтобы продолжать вариться в этом дерьме. А Катя не дурочка. Сейчас она всё закончит и забудет об этом, как о ночном кошмаре. Поэтому она в этой душной тренерской. Как десятки раз до этого. Чтобы посмотреть в его бесстыжие глаза и всё закончить. — Что ты здесь делаешь? — Илья Сергеевич поднял взгляд от журнала, — Ты ещё и одна? Я думал, ты теперь везде ходишь со своим мутным Нидфоспидкиным, — Он полыхнул на неё взглядом из-за учительского стола. — Дюша, так ты его называешь? — Как громко. Илья Сергеевич посмотрел в её глаза и на секунду ей показалось, что он сейчас он кинется на неё. — Ты ори погромче, если хочешь чтобы Репрессюк прибежала. Я тебе помочь могу, вместе поорём. — Арафаткина, иди отсюда, пока я не… — Илья Сергеевич сильнее сжал ручку. — Я вообще за журналом, больно ты мне нужен, Илья Сергеевич. — Катя, ты переступаешь за черту дозволенного. Не тыкай мне. Забирай журнал и иди давай из тренерской. — Настеньку ждёшь? — Арафаткина закрыла за собой дверь и сложила руки на груди. Не смотрит в глаза. Значит, стыдно. Значит, есть что скрывать. — Катя, мы просто коллеги. Обедаем вместе, — Илья Сергеевич опустил взгляд и продолжил заполнять журнал, — Я вообще почему оправдываюсь тут, отчитываюсь перед тобой? — Да, да, ты мне-то не рассказывай. Я уже взрослая девочка, знаю чем вы занимаетесь, пока никто не видит, — ядовитая ухмылка расцветает на лице Кати. — Да мне нет никакого дела до шлюхи твоей. Журнал отдай просто и всё. Он подлетает к ней так быстро, что она не понимает, когда он встал из-за стола. Слишком близко. Потемневшими глазами смотрит на неё сверху вниз, пока она вжимается в дверь. Она чувствует его горячее дыхание на губах. Звонок эхом отражается по стенам коридора. Стучится в закрытую дверь. Пока они стоят и смотрят друг на друга. Хочется вгрызться ему в глотку от того как сильно она его ненавидит. — Катя, уйди, пожалуйста, уйди, и без тебя тошно. — Илья Сергеевич рычит эти слова. Не совсем понятно, он злится, или возбуждён, или и то и то, и Кате так хочется знать, чтобы добить его последним выстрелом. Она улыбается шире, обнажая зубы в невинной улыбке и приближает своё лицо почти вплотную. — Или что, Илья Сергеевич? Поставите мне двойку? — Катя хмурит брови, будто расстраивается — Илья Сергеевич, сжальтесь, не делайте этого — Её губы касаются мочки уха: — Пожалуйста. — Блять, Катя, ты издеваешься надо мной, — Его взгляд, пронзительный, яростный, пылающий. Она знает, что сводит его с ума. Она знает на какие кнопки надо нажать, чтобы он вышел из себя. Знает и нажимает. — Отпусти меня, Илья, иначе я сейчас закричу. Поцелуй затыкает ей рот. Резкий, почти злой. Его язык раздвигает её сомкнутые губы, чтобы скользнуть внутрь. Она упирается ладонями ему в грудь. Собиралась его оттолкнуть? Да, кажется. Не отталкивает. Наоборот, цепляется сильнее, притягивая к себе. Одна его рука в её волосах, тянет назад, обнажая шею. Вторая — под кофту, сразу на кожу, горячая, жадная. Скользит по талии вверх до груди и мягко сжимает её. Катя прерывисто втягивает воздух, подаваясь вперёд, в его ладонь. Его запах, уже до боли знакомый, — мускусный, пряный, горький — комком застревает в горле. Он закрывает дверь на щеколду. Поворот направо. Щелчок. Чтобы никто не помешал. — Ты ведь это всё спланировала заранее, так? — он хрипло выдыхает ей на ухо, стаскивая кофточку. — Даже не думала — Катя усмехается, — мне кажется, вы о себе слишком высокого мнения, Илья Сергеевич. Он разворачивает её лицом к двери, вжимает сильнее, чем нужно. — Осторожнее, — выдыхает она, но не отталкивает. Дыхание сбивается от каждого его поцелуя в шею, от того как его руки блуждают по её талии и груди. — Сейчас будь тише, — почти рычит он, и она слышит, как скользит вниз ткань его тренировочных штанов. И она помогает сама — дёргает вниз молнию на своих джинсах. Быстро, нервно. Чтобы не успеть передумать. Кровь шумит в ушах. Оглушительно. Первый толчок выбивает из неё воздух — она вжимается щекой в дверь и не может сдержать громкий стон. Слишком резко. Слишком сразу. На секунду в голове вспыхивает мысль — так же? Он так же прижимает её к стене? — Блять, Катя, тише, — шёпотом, почти беззвучно. Зажимает ей рот ладонью, но не останавливается. Лишь замедляется на секунду, будто проверяет — и продолжает, глубже. На секунду хочется вывернуться, остановить его. Не останавливает. Наоборот — сама подаётся назад. С каждым толчком, жарким, влажным, она всё меньше думает — только чувствует как сбивается дыхание и как его пальцы впиваются в её подвздошные кости, направляя её как ему удобно. И она позволяет. Как он касается Пастсимпловой? Так же? Или… нежнее? Мокрый полушёпот стонов. Ещё немного, и она… Только с ним это так. И это злит сильнее всего. — Нас не должны услышать, — он сжимает её до белых пятне на коже, ускоряя темп. — Катя, господи, Катя, — Он стонет ей в шею, когда волна накрывает её так резко, что подкашиваются ноги, и она едва удерживается в руках Ильи Сергеевича. Она чувствует, как он замирает и как эта дрожь отзывается внутри неё. — Катя, Катя, Катя, — тяжело дыша, он поднимает на неё взгляд. И тогда в нём что-то меняется. Будто опускается взведённый курок. На пару секунд он становится мягче. Почему они всё время ругаются, почему именно сейчас кажется, что всё можно пережить? Что в мире нет ничего, что они не могли бы пройти вместе, бок о бок, вот так… Хотя она и точно знает — нельзя. Отдышаться. Одеться. Улыбнуться. Катя неторопливо застёгивает джинсы, пока Илья Сергеевич сидит на учительском столе и вертит в руках её кофточку. Успокаивая дыхание, он запрокидывает голову, и говорит куда-то в сторону потолка: — Она не шлюха, Кать И хоть эти слова перечёркивают всё. Абсолютно всё. Ей всё равно хочется остаться хотя бы на секунду. Как она могла забыть, что Илья просто конченый? Как ей вообще в голову могла прийти мысль о том, что они хоть что-то могут сделать вместе? Преодолеть. Смешно. Он так легко бегает от одной к другой, и умудряется ещё защищать англичанку. Катя рывком забирает свою одежду из его рук. — Какой же ты мудак, Илья, я поверить не могу, что ты выгораживаешь её! — Постой, Катя, ну постой, она просто моя коллега, почему ты всегда… Слушать этот пиздёж после того что между ними было — как жрать дерьмо, завёрнутое в цветастый фантик из под конфетки. Кажется, что будет вкусно, пока не развернёшь. Она уже не слышит его жалких оправданий за грохотом захлопнувшейся двери. Блять.