Глава 1. Встреча в саду

Мельница – Дороги      Фёдор распластался на земле. Мелкие камушки оцарапали подбородок и ладони, которые мальчик выставил вперёд в момент падения. Он обернулся через плечо. Вот он — торчащий над землёй корень берёзы — виновник происшествия. Но всё же дерево сейчас приносило больше пользы, нежели вреда. Оно вместе со своими собратьями дарило тень в этот жаркий июньский день. Пышная крона служила укрытием от зорких глаз гувернёра, которого граф Мстиславский нанял для своего сына. Мсье Дюваль, наверняка, уже искал своего воспитанника.       Мальчик поднялся на ноги и поднял с пыльной тропинки книгу. Фёдор выронил её, когда споткнулся. Он забрался на извилистый ствол одной из берёз, растущих в саду. В метре над землёй дерево извивалось так, что образовывало удобное место для посиделок.        Фёдор не знал, чтó когда-то давно так исказило молодую берёзу. Может, тому была внешняя причина, а, может, так было предначертано, чтобы стройный белый ствол стал двухголовым змеем. Юному графу каждый день твердили о его будущей судьбе. Он надеялся, что не разделит печальную участь этого бедолаги.       Перед мальчиком возвышался кованый забор. На тонких прутьях, выраставших из каменных оснований, был выгравирован незайтеливый узор. Эта часть сада, по периметру ограды, нарочно предавалась запущению. Заросли должны были скрывать от любопытных путников мирно отдыхающее семейство Мстиславских. Однако живая изгородь всё же имела пробелы, сквозь один из которых беглецу открывался вид на лесок и, совсем маленькие отсюда, чужие усадьбы.        Сирень, посаженная вокруг, источала приятный аромат. На природе думалось гораздо лучше, чем в душной комнате. Фёдор отпросился у учителя выйти подышать свежим воздухом на веранду. Потом, когда гувернёр отвернулся, мальчик стремглав понёсся прочь и скрылся за углом дома, а затем уж добежал до сада. В городе такого не провернуть, зато в деревне — сколько угодно!       Над головой качнулась ветка — прилетела птица и стала надрывать свой голосок. Фёдор нашёл её глазами. Жёлтое тельце поворачивалось то в одну сторону, то в другую. Птица точно мяукала, а не пела. Это была непременно иволга. Мальчику хорошо давались естественные науки. Не зря отец настаивал на том, чтобы мсье Дюваль и ещё некоторые учителя занимались с Фёдором круглый год. Однако порой это выматывало и надоедало.       Например, сегодня с утра чтение пришлось прервать на самом интересном месте. Это была та самая книга, которую Фёдор сейчас держал в руках. Он взял этот приключенческий роман в отцовской библиотеке. Мальчик думал, что тот не будет против, если он позаимствует один экземпляр на время. Ну или уже далеко не один. А, впрочем, какая разница? Фёдор был уверен, что подобная литература оказалась у отца по ошибке. Наверняка, подарил кто-то в коллекцию за редкостью произведения. Ведь этот отставной генерал-майор даже не притронулся бы к подобному жанру, назвав его пустой выдумкой.       Мальчик открыл книгу на нужной странице и вновь мысленно переместился на необитаемый остров. Чем сильнее он зачитывался, тем громче становился звон в ушах. Прислушавшись, Фёдор узнал в нём тонкий голосок и пронзительные звуки домры . Выглянув из-за листвы, он увидел за высоким забором бродячего музыканта.       Тот бодро шагал по дорожке. Солнечные лучи цеплялись за его белокурые волосы, торчащие из-под серого картуза . Парнишка держал путь, по всей видимости, мимо здешних усадеб в поисках не обделённых монетой слушателей. В городе поди всех жаба душила, а здесь — в деревне — дышалось легче. И прямо сейчас бродяжка направлялся к их, Мстиславских, усадьбе.       Фёдор попробовал вернуться к чтению. Однако задорная мелодия вынуждала его пробегать глазами один и тот же абзац по нескольку раз. Когда звуки домры стали чрезвычайно громкими, мальчик оторвал взгляд от страниц и отложил книгу.       Недалеко, за забором, вился парнишка, всё перебирая струны. Когда на него обратили внимание, музыкант подошёл поближе. Фёдор молча рассматривал его. С виду они казались ровесниками. И это было едва ли не единственным их сходством.       Фёдор обладал аристократической бледностью и смоляными волосами. Глаза у него были голубыми, как у матушки, чем он очень гордился. Манжеты накрахмаленной рубашки испачкались при падении, но в целом одет юный граф был с иголочки: в тëмно-синие штаны и жилет.       Парнишка напротив являлся его полной противоположностью. Из-за, вероятно, бродячего образа жизни он был загорелым. Светло-русые волосы торчали кто в лес, кто по дрова. В зелёных глазах горел азарт. Одежда у музыканта была неброская: косоворотка и штаны, как у крестьян. Всё выцвело и посерело от времени и, похоже, было велико по размеру.       Всё это время он продолжал играть, наверняка, желая, чтобы его музыка стёрла равнодушие с лица слушателя. А Фёдор действительно застыл в замешательстве. Он смутился такой настойчивости. Мальчик бросил, делая голос как можно ниже и грубее:       — Целкового нет.       — Ха, я думал, ты старше, — бодро отозвался парнишка, перестав щипать струны, — а голос у тебя детский!        — Неправда, — буркнул Фёдор. Он положил книгу меж двух ветвей, чтоб не упала. — Мне уже одиннадцать.       — Ого-о-о! Ну ты и стари-ик! — наигранно протянул бродяжка.       — Чш! Не поднимай шум, — шикнул беглец, оглядываясь за берёзовый ствол. — Отправляйся куда-нибудь в другое место.        — По-че-му? — раздалось три поочерёдных «дзынь», соответствующих трём слогам в вопросе.        — Я здесь прячусь.        — От кого?       Парнишка присел боком на каменную часть забора, чуть выступавшую по обе стороны, и задрал для равновесия ногу. Домру он так и держал при себе. Его глаза лишь казались зелёными. На деле в них и голубой был, и карий, и даже какой-то жёлтый, а смотришь вместе — зелёные.       — От моего учителя.        — Зачем тебе тогда книжка?        — Я сбежал с арифметики, чтобы предаться чтению.        — Что такое арифметика?       — Наука такая.        — Ты сбежал с урока, чтобы всё равно учиться?        — Это другое, не учёба.        Теперь и Фёдор наклонился ближе к забору. Оба мальчика с каждым разом говорили всё тише и тише, почти переходя на шёпот. Их и так бы не услышали, говори они спокойно, но дети, не сговариваясь, сошлись на одном и том же. Будто они обсуждали здесь какую-то великую тайну, свидетелями которой не могли стать даже деревья и камни.        Повисло молчание, нарушаемое лишь шелестом кроны и редким жужжанием пролетавших мимо насекомых. Фёдору пауза не казалась неловкой — он размышлял над тем, какой же этот парнишка забавный. Минутный разговор с бродяжкой показался ему в разы интереснее, нежели вынужденная болтовня с детьми из благородных семей, с которыми юного графа упорно хотели подружить.        Матушка чрезмерно беспокоилась о сыне и была готова пылинки сдувать. Она часто говорила, что он «какой-то грустный». Родители молились, чтобы Фёдор не умер в младенчестве. Таким слабым он родился, да и сейчас здоровьем не мог похвастаться. Других детей супругам бог не послал, поэтому все свои силы они направили на единственного сына.       — Мне тебя не понять. Учиться не хочу-у, но книжку читать бу-уду, — музыкант долго тянул гласные, но вдруг встрепенулся, как птенец, жаждущий своего первого полёта, и спросил: — А хочешь чудо покажу?       — Чудо?       — Только не кричи потом сильно от удивления, — с важным лицом предупредил бродяжка.        Лицо Фёдора озарила невинная ухмылка, а брови изогнулись в недоумении.       Парнишка тем временем с загадочным видом протянул руку между прутьев ограды и завёл её за ухо зрителю. Затем перед лицом юного графа появилось маленькое зелёное яблочко.        — Рукоплескания приветствуются, — с довольным видом заявил маэстро.       «Так это был фокус», — понял Фёдор. Что ж такая искренность показалась ему куда занимательнее, чем вычурное «позвольте представить вашему вниманию мой скромный этюд».       — Ты же из рукава его достал.       — Эй, так нечестно! Нельзя разоблачать трюки прямо перед трюкачом! — обиделся фокусник, возвращая вытянутый рукав косоворотки в исходное положение и убирая фрукт обратно.       — Прости, — хихикнул Фёдор. — Покажи ещё один. Я буду молчать, обещаю. У тебя хорошо получается. Ты прям как менестрель.       — Кто?       — Менестрель — это бродячий музыкант и поэт периода феодализма. В какой-нибудь легенде он бы мог сопровождать рыцаря в его подвигах.       Парнишка смотрел на него во все глаза, но понимания в них Фёдор не увидел, а спросить вновь тот, похоже, не решался. Юный граф прикусил губу, досадуя на свою недальновидность.       — Это такие музыканты прошлого. Они сами сочиняли и исполняли свои песни и даже рассказывали целые истории, путешествуя по миру. А рыцарь — это благородный воин, — с улыбкой пояснил Фёдор.       Зелёные глаза вновь загорелись. Парнишка ахнул, раскрыв рот, и затараторил:       — Значится, если ты тоже благородный, то я могу быть твоим этим…       — Менестрелем?       — Да! Я буду твоим менестрелем, и мы будем вместе путешествовать!       — Fеdor! — раздавался где-то в саду голос гувернёра-француза. Имя Фёдора чередовалось с громкими чихами.       Юный граф тотчас застыл, будто так он превратился бы в каменную статую, которую не затащить на скучный урок.        — Это тебя что ли кличут? — шёпотом спросил менестрель, взявшись руками за прутья забора.       — Да, — буркнул Фёдор. — Тебе пора.        — Почему?        — Мой учитель не любит детей, — так Фёдор завуалировал то, что бродягу прогонят, как только увидят, что тот ошивается у господской усадьбы да ещё знается с единственным сыном графа.        — Ну пока, Фидóр, — парнишка попытался спародировать то, что произнёс иностранец.       — Зови меня лучше Фёдором, — хихикнул тот.        Сам он уже мог свободно говорить на иностранном языке. Зато произношение менестреля юный граф не забудет теперь никогда.        — Тогда до встречи, Фёдор, — музыкант встал и пожал новому знакомому руку. Затем он, быстрее ветра, убежал прочь за угол огороженного сада.       Фёдор посмотрел на свою ладонь. В ней лежало маленькое яблоко.  * * *       Бродяжка скрылся как раз вовремя, так как через полминуты беглеца нашли.       Из сада учитель и ученик возвращались в обоюдном молчании, и только, ступив на веранду, мсье Дюваль произнёс нравоучительным тоном:       — Votre père sera très mécontent de votre comportement.       — Quelle coïncidence, ton travail aussi , — незамедлительно выдал колкость Фёдор.        — Vous négligez les normes de décence en parlant sur un tel ton avec des adultes , — гувернёр раздражённо потёр красный от насморка нос, стараясь не терять самообладания.        Фёдор уже открыл рот, чтобы сказать, что тот может приобрести розги, если ему так хочется заняться воспитанием подопечного. Как вдруг на веранду вышла матушка.       От этой чуткой женщины не ускользнуло напряжение между учеником и учителем. Авдотья Александровна уже пыталась убедить мужа, что нужно выписать другого гувернёра, но тот был непреклонен. «Только человек с жёстким характером может привить дисциплину и послушание этому сорванцу», — послужил ответом строгий бас. Вообще-то Фёдор был достаточно спокойным ребёнком, так что что именно отец принял за плохое поведение, мальчик так и не понял.       Авдотья Александровна подошла к сыну. Шлейф её бежевого домашнего платья тянулся следом. Она погладила мальчика по макушке. Её прикосновения всегда были такими нежными. Лицо ещё не успели тронуть морщины. Каштановые волосы собирались сзади в аккуратную причёску. На вид графиня выглядела моложе своих тридцати.       Несмотря на то, что супруг строго-настрого запретил ей жалеть и лелеять сына, она улыбнулась и мягким голосом промолвила:       — Феденька, мы ведь это уже обсуждали. Ты умный мальчик. Нельзя же, например, съедать с пирожных всю вишню, не прикасаясь к бисквиту, — матушке было не трудно догадаться об очередном побеге.        Широко распахнутые глаза Фёдора выражали немой вопрос: «Почему? Можно же».       — Более того, — она осмотрела поцарапанный подбородок и ладони, — прятаться в кустах — это поступок не совсем достойный графа.        Как жаль, что графиня разговаривала с сыном на русском языке. Должно быть, худощавый учитель с радостью бы вставил пару словечек. Весь его вид сочился раздражительностью. Мсье Дюваль обладал острыми чертами лица, обрамлёнными светлыми, точно выгоревшими на солнце, волосами.       В вопросе воспитания у супругов всегда возникали споры. Казалось, что ссоры рождались только на этой почве, ведь другого яблока раздора в их «райском» саду не было. Словно Алексей Михайлович и Авдотья Александровна — это параллельные прямые, которые, в обход всем законам математики, пересекались, лишь когда речь заходила о сыне.        — Lorsque Son Excellence reviendra, il devra certainement agir, —заметил гувернёр.               И он принял. Сразу же по возвращению из города, когда мсье Дюваль доложил ему о случившемся, отец позвал Фёдора в свой кабинет.       Алексей Михайлович Мстиславский был из числа тех командиров, кто даже дома сохранял военные привычки. Свой пост он оставил всего пару лет назад. Стремясь довести чрезвычайно способного ребёнка до идеала, граф не мог ничего поделать со своенравием сына.        Из отцовского кабинета Фёдор вышел подавленным.       Сама комната, отделанная тёмным дубом, будто сжималась. Давили фразы: «Ты должен...», «От тебя все ждут...», «Ты не можешь...». Всего лишь напоминания, которые заставили бы юного графа вспомнить, кто он и что полагается в его положении делать. Время на маленьких настольных часах словно замерло. Чёрная стрелка на время стала другом для Фёдора. С ней он играл в гляделки, пока слушал наставления отца. Однако вскоре тот повелел смотреть ему в глаза. Они были карими, но временами казались чёрными, как вьющиеся волосы с редкой проседью. Тиканье часов сильно отставало от скорости биения детского сердца, однако мальчик послушно взирал на отца. Он был высок, широкоплеч и, в целом, имел грозный вид, не только по мнению сына.       — Фёдор, ты ведь не хочешь расстраивать свою матушку? — уже не так сурово спросил отец после очередного нравоучительного монолога. Конечно, Алексей Михайлович заметил, к кому сын был сильнее привязан.       — Нет, не хочу, отец, — сквозь сухость и вязкость во рту кротко ответил мальчик.        Груз ответственности день за днём взваливали на маленькие плечи, кидая как мешки с мукой. Голова снова разболелась, отдавая уколом острой иглы при каждом шаге. Фёдор простоял в кабинете, абсолютно не шевелясь, даже с ноги на ногу не переминаясь.       На оставшихся уроках Фёдор сидел вялым. Иногда, подпирая рукой подбородок, он начинал клевать носом. Стоило мсье Дювалю это заметить, как по комнате раздавался стук указки по столу. * * *       Обедали в саду — в просторной ротонде из белого камня. Лёгкий ветерок приносил с собой цветочный аромат. Трапеза на воздухе обычно возбуждала аппетит, но Фёдору кусок в горло не лез. Утомлённый занятиями, он едва не засыпал, но старался держаться молодцом. А ведь повара долго трудились на душной кухне над многообразием блюд.       Мальчик искоса поглядывал на родителей, вяло тыкая вилкой по картофелине на своей тарелке. Как бы та не старалась, он не мог не заметить, как матушка кивала на него, подавая знак супругу. Алексей Михайлович произнёс:       — Фёдор, я рад, что ты прислушался к моим словам. Надеюсь, впредь не возникнет необходимости в повторном приглашении на разговор?        — Нет, отец, — помотал он головой, не поднимая взгляда.        — Может... — сейчас, за обедом, голос графа не звучал как летняя гроза — он был, скорее, как потрескивание дров в печи зимней стужей. — Тебе хотелось бы скрасить твой досуг здесь?       Фёдора словно ледяной водой окатили — он мигом проснулся и удивлённо посмотрел на отца, а тот неторопливо продолжал:       — В городе я встретил Василия Ивановича и пригласил вместе с семьёй к нам. Он обещался явиться в пятницу на обед.       Мальчик пождал ноги под стулом.       — Но мы в прошлом месяце были у Воронцовых. Мы с Машей, конечно, погодки, но она такая, — он вздохнул, подбирая выражение, — каприз...        — Утончённая, — тотчас исправил отец. — Маша беспрекословно следует этикету, у неё чудесные манеры, что хоть пример бери! — посмеялся он, никем не поддержанный, а потому вскоре прекративший. — Кхм, тогда... Чего бы ты хотел?        Такой простой вопрос ввёл Фёдора в ступор. Не признается же он в том, что ему хотелось спокойно дочитать тайком стащенную отцовскую книгу? Хотя это было бы ложью, прежде всего, перед самим собой. Сейчас Фёдор пожелал бы увидеть ещё один фокус в исполнении безымянного бродяжки. Даже с известной зрителю разгадкой они казались интереснее всего на свете, особенно очередного визита Воронцовых.       — Мне... Мне нравится музыка.        — Милый, неужели ты хочешь ещё больше времени уделять игре на скрипке?        — Нет, это не то. Я говорю о такой уличной музыке, которая исполняется на ярмарках.       В его памяти всплыла мелодия, отвлёкшая его от чтения. Звуки становились всё отчётливее, но как будто эта песня была ему незнакома.        Мальчик открыл глаза и посмотрел туда, куда устремили взор родители. Вдалеке, на фоне зелени, белела фигура маленького человека. Она рябила, двигаясь за чёрными прутьями забора. Будто бы заветное желание Фёдора исполнили милосердные ангелы.       — Я бы очень хотел послушать такую, простую музыку, — тихо произнёс Фёдор, словно для себя одного.       Алексей Михайлович предпочёл пряник кнуту. Подобное снисхождение он проявлял редко, но оттого оно и ощущалось сильнее.       — А ну-ка, Прошка, позови сюда музыкантишку, — граф махнул слуге. Тот, стоявший подле господского стола, кивнул белокурой головой и удалился исполнять приказ.        Фёдор ушам своим не верил. Теперь осталось только, чтобы менестрель ненароком не выдал их знакомства. Сердце в предвкушении забилось быстрее, и мальчик, пряча улыбку, схватился руками по обе стороны сиденья своего стула. День начинал налаживаться.        Спустя несколько минут по садовой дорожке с высоко поднятой головой шагал менестрель, а Прошка, который должен был его вести, брёл позади.       — Чем обязан такой честью, ваша светлость? — с широкой улыбкой спросил музыкант после быстрого поклона.       — Хорошо играешь? — спросил граф.       — Любой позавидует. Разве что переплюнуть пение птиц мне не под силу.        Менестрель держался молодцом. Соловей не испугался сурового взгляда старого орла. Дай ему волю — тут же начал бы заливаться своей трелью да сорвался в лазурные небеса.       Вот только Фёдор был готов за голову хвататься. Он так боялся, что своей бойкостью бродяжка как-нибудь да разозлит отца.       Взгляд зелёных глаз метнулся на Фёдора. Тот, пока родители и прислуга смотрели на музыканта, аккуратно указал пальцем на себя, затем приложил его к губам в виде знака «чш».       — Ну если так, поиграй-ка нам за обедом, — сказал Алексей Михайлович и покровительственно посмотрел на сына.        Тот с благодарностью кивнул и произнёс: «Спасибо, отец». Чтобы он практически добровольно пригласил на территорию усадьбы бродягу да ещё для Фёдора, у которого буквально сегодняшним числом стоял прогул по учёбе? Чудеса действительно существуют, и это не яблоко из рукава достать!       Менестрель поудобнее взял инструмент, висевший через плечо на простеньком ремне, и стал щипать струны. В это время семейство графа вернулось к трапезе. Разве что Фёдор всеми фибрами души слушал раздававшееся следом пение. Такое непривычное дворянскому уху, оно приводило в восторг. Мальчик, стараясь не слишком громко стучать вилкой, спешил покончить с обедом, чтобы, пока менестреля не отправили прочь, хотя бы имя у того спросить.       Мьсе Дюваль, который сидел тут же, при господах, должен был следить за своим воспитанником. Однако сейчас он натурально не понимал, что произошло, и осведомился на французском у графини. Та коротко объяснила ситуация. «Et pourtant le jeune maître est trop gâté» , — заметил гувернёр.        Фёдор поймал себя на неприятной мысли. Про себя он сравнил менестреля со скоморохом. Или это отголоски отцовских мыслей?       Обед мог растянуться на два часа. Фёдор просто не выдержал бы столько ждать, пока музыканту бросят монетку и отпустят на все четыре стороны. Он воровато взглянул на отца. Алексей Михайлович, потянувшись вилкой до кусочка рыбы, едва заметно махал столовым прибором из стороны в сторону, ведомый задорной мелодией. Кажется, он пребывал в хорошем расположении духа.       Фёдор всё это время думал. Что сказать, как поступить. Он вёл мысленный диалог с отцом, подбирал контраргументы, отметал провальные идеи. Когда мальчик принял решение, ему в миг стало невыносимо жарко, а кончики пальцев похолодели.        — Отец, дозвольте спросить ещё об одной вещи.        — Ну, что там у тебя? — снисходительно ответил тот.        — Что вы думаете по поводу того...       Остался последний рывок. Фёдор тянул паузу слишком долго — отец нахмурился. Опустив глаза в тарелку, мальчик всё-таки быстро промолвил:       — …чтобы этот музыкант сыграл и для Воронцовых? Их ведь нужно будет чем-то удивить, чтоб не заскучали. Я уверен: он сможет и иными способами развлечь и их, и нас. А пока он может помочь кому-нибудь из прислуги.       Открыто заявить о желании побольше пообщаться с менестрелем Фёдор не мог, а потому, он надеялся, что отец клюнет на такое предложение.       Алексей Михайлович сидел, сдвинув чёрные брови к переносице. Затея явно не пришлась ему по душе.       — Неужели мы не можем предложить им что-нибудь более достойное?       — Но ведь вы сами часто говорили, что порой простая уловка работает в разы лучше мудрёной, — Фёдор произнёс это с интонацией «я всего лишь отвечаю на вопрос, ни в коем случае не перечу».       Алексей Михайлович несколько секунд смотрел на сына, затем искоса перевёл взгляд на заливающегося соловья. Тот не слушал (да и не услышал бы) их разговора. Менестрель умудрялся притопывать, красиво вышагивать и кружиться во время песен — истинный артист. Должно быть, на ярмарках народу вокруг себя собирал уйму. Собирал и не отпускал, гипнотизируя звонким голоском.        — Mon cher, может стóит попробовать? — с улыбкой спросила Авдотья Александровна.        — Чтобы этот бродяга два дня у нас ошивался да ещё потом гостям его представлять? — на этот раз прозвучало почти громогласным басом.        — Имейте терпение, Алексей Михайлович. Не все же бродяги — плуты и воры, — супруга ничуть не изменилась ни в лице, ни в мягком голосе.       Фёдору казалось, что он видел напряжение, царившее в воздухе. Он не хотел огорчать отца своим поведением, не хотел создавать проблем своим желанием, не хотел, чтобы из-за него под горячую руку попал менестрель. Но более всего мальчик не хотел становиться причиной ссоры родителей. Когда это происходило, Алексей Михайлович всегда упрекал жену в том, что та ведёт себя слишком мягкотело с сыном. Несмотря на это, она продолжала выгораживать Фёдора.        — Дайте шанс этой затее, — Авдотья Александровна наклонилась к супругу и накрыла его ладонь своей.        Тот громко вздохнул, покачал головой и хриплым голосом сказал:       — Хорошо, пускай. Но если этот бродяга что-то натворит, я лично прослежу за тем и посодействую тому, — выделил он, — чтобы преподать ему урок.       — Конечно, отец. * * *       Обед подошёл к концу, и музыкант завершил своё выступление. Вот он-то один и был в своей тарелке всё это время: весь сиял и ничуть не тревожился. Ох, Фёдору бы его беззаботность.        Алексей Михайлович всё же оценил его старания бродяги и велел заплатить ему за работу. Затем граф обратился к парнишке:       — Послушай-ка... Хм... Как тебя...        — Иваном, — ответил он, ещё испытывающий кураж от энергичной игры.       Алексей Михайлович не спрашивал, он прям так и утверждал, что Иван должен будет через два дня выступить перед гостями. Между делом граф упомянул и о вознаграждении, если артист хорошо выполнит свою работу. Ивану дали, грубо говоря, свободу выбора. Алексей Михайлович обозначил условие: удивить зрителя.       — Отец, — Фёдор обратился к нему, когда тот уже собирался вернуться в дом, — разрешите мне проконтролировать Ивана, чтобы быть уверенными в том, что всё пройдёт гладко. У вас, разумеется, найдутся дела поважнее, нежели организация маленького выступления. А я имею личную заинтересованность, чтобы моё предложение на его счёт оправдало все ожидания.       Алексей Михайлович пару секунд недоумённо смотрел на сына, а затем ухмыльнулся, как это делают видавшие жизнь люди.       — Тоже руководить захотел? Ну пусть, пусть, — он махнул рукой и дал мсье Дювалю указания на французском языке. * * *       — Почему он с нами? — шёпотом спросил Иван, кивая в сторону худого гувернёра, пока мальчики шли по садовой тропинке.       Мсье Дюваль держался на расстоянии пяти метров за детьми. Неприятным напоминанием о надзирателе служили его шаги по протоптанной дорожке. Будучи главной, она, пускала придаточные ветви в разные стороны. Эти ленты песочного цвета тянулись чёткими линиями в отдалённые части парка.       Свернув на одну из таких тропинок, Фёдор повёл своих спутников к белокаменной ротонде. Она была гораздо меньше той, в которой семья Мстиславских сегодня обедала. Неподалёку стояли её сёстры-близнецы, но юный граф указал именно на ту, которую окружали кусты сирени.       — Мне не могут просто так позволить с тобой общаться, — ответил товарищу Фёдор, направляясь к нужной беседке. — Поэтому я и разыграл небольшой спектакль. Ты ведь справишься с заданием?       — Ты про «удивить гостей» говоришь? — Иван рассмеялся. — Ты оглох что ли, пока жевал? Эх, видел бы ты меня на ярмарках, — парнишка мечтательно поднял глаза к небу. Зелёный цвет в них вновь раскрылся разными оттенками. — Дядька мой, хоть и не любил хвалить меня, признавал, что на деле-то я хорош.       — У тебя есть дядя? — удивлённо уставился на него Фёдор.       Иван задумчиво помычал. К этому моменту мальчики уже заняли места в ротонде. В ней не было стола — только идущая полукругом скамья.        — Был. Он не приходился мне роднёй. Я никого из них не знаю, — парнишка уставился на сцепленные у себя на коленях руки. — Дядька мой нашёл меня, когда я был совсем маленьким и забрал к себе. Это вот он научил меня так играть, — Иван с благоговейным трепетом коснулся домры, которая лежала подле него.       — Fedor, — раздалось вдруг из-за кустов одновременно с громким чихом, — pourrais-tu revenir, — звучало как требование, — Vous savez que je ne supporte pas la floraison.       — Désolé, Monsieur Duval, mais c'est le seul belvédère bien ombragé à proximité, — с сочувствующей, но наигранной, интонацией ответил ученик. — Ce serait également une bonne idée de trouver un peu d’ombre, sinon vous risqueriez une insolation.       До них донёсся французский бубнёж вперемешку с громкими чихами.        — Чего надобно этому бедолаге? — Иван перевёл вопросительный взгляд на Фёдора.       — Мой учитель, как надзиратель, должен приглядывать за мной. Но он не переносит цветочного запаха.       — Ты его мучаешь.        — Я всего лишь жду, когда он, наконец, поймёт, что может заняться своими делами, — Фёдор пожал плечами. — И что я не расскажу об этом отцу, а буду только рад. На прогулках я всегда блуждаю по саду в самой гуще цветов. Но, — мальчик отвёл лукавый взгляд в сторону, — быть может, он также думает, что стóит ему один раз отступить от своих обязанностей, как я обязательно доложу об этом графу.       — Всё равно так поступать некрасиво, — сконфуженно произнёс Иван.       Солнце робко пробиралось в беседку, а вот аромат сирени лёгкий ветерок смело приносил с собой. Около цветов кружили пчёлы. Где-то неподалёку, в кронах деревьев, пели птицы.       — Так, выходит, — вкрадчиво начал Фёдор, — сейчас ты… совсем один?       Ему не хотелось обсуждать мсье Дюваля, но юный граф также не мог представить себе чужую жизнь в той мере, чтобы понимать, что бы такого он мог бы ответить товарищу.       — Нет! — с чувством возразил Иван. — То есть да… но не подумай! Сначала мне было грустно, но сейчас я волен делать, что хочу и идти, куда хочу, — он гордо задрал подбородок, прикрыв веки.       — И тебе нравится твоя жизнь?       Как только вопрос слетел с уст, Фёдор пожалел о нём. У Ивана и выбора-то не было. Однако, когда услышал радостное восклицание, то в удивлении уставился на менестреля.        — Очень! — ответил тот. — Я волен, словно ветер в поле, никто мне не указ. О чëм же ещё можно мечтать?       — О доме?        — Весь свет — мой дом, — Иван попытался ответить так же громко и задорно, но под конец голосок всё же дрогнул.       — Иван, мне жаль, извини что... — Фёдор развёл руками. Голос выражал столько раскаяния, сколько представлялось возможным.       — У нас мало времени, — отрезал тот, поглядывая на свой инструмент. — Мне надо подготовиться…       — Иван, это ведь был просто предлог. Я хотел подружиться с тобой, — признался Фёдор.        Загорелое лицо напротив озарила улыбка до ушей. Парнишка отложил домру и вскочил со скамьи:       — Ух ты! У меня никогда раньше не было друга! Я тоже хочу с тобой дружить, Федя! Ой, можно же звать тебя Федей?        — Зови, если нравится, — скромно улыбнулся тот. — У меня тоже друзей настоящих нет.        — Как? У тебя? — наклонился к нему Иван, а затем отпрянул, разведя руками. — Кто не захочет с тобой дружить?        — Это я ни с кем не хотел. То есть я хотел, но было не с кем, — Фёдор отвёл взгляд. Вокруг сирени кружили пчёлы.       — Как же с тобой сложно: это хочу — это не хочу, это нравится — это не нравится, — активно жестикулировал на каждую фразу новый друг. — А! Значит со мной ты хочешь?! Как здорово! Со мной почему-то не хотели играть. Наверное, заводить дружбу с тем, кто постоянно путешествует не очень удобно, — почесал он затылок, и картуз съехал набекрень.       Слово за слово у них продолжился разговор. Темы сменялись так, как если бы сначала кто-то записал биографию обоих, разорвал на сотни маленьких кусочков, а затем наугад доставал по одному и зачитывал историю. Так, Фёдор успел рассказать и о том, что когда-то прочитал в книгах, и пожаловаться на Машу Воронцову. Иван же поведал о нескольких драках в его жизни и о том, как однажды уже выступал по приглашению, правда, не один. Многие другие истории начинались, но так и не встречали своего финала, сменяясь новыми. * * *       Когда стало вечереть, Прошка отвёл Ивана в конюшню, чтоб за ним приглядел главный конюх. Граф не желал пускать бродягу — что в дом! — даже во флигель . Впрочем, ему всё равно было привычней спать там, где гуляет свежий ветерок. Очень кстати ему распорядились дать с кухни хлеба с молоком, ведь парнишка с утра маковой росинки в рот не брал.        Иван забрался по лестнице на чердак и положил туда свой инструмент. Сено, сложенное здесь, уже утратило свой аромат. В конюшнях хоть было и не слишком тепло, но не будь бродячий музыкант закалённым, его путешествие могло закончиться гораздо раньше.       Стрекотание сверчков стало громче. Усатый дирижёр махнул палочкой, и маленький оркестр вступил одновременно со всем своим мастерством. Вдруг к нему добавился сипящий голос, донёсшийся снизу:       — Ты, что ли, Ванька-музыкант?       — Я, — с тихим удивлением ответил тот, спускаясь обратно.       Незнакомец облокотился на деревянную колонну и прищурил глаза. Это был пожилой человек, с морщинистым лицом и руками. На старике был тёмно-коричневый подпоясанный кафтан. Из-за смуглой кожи в темноте сумерек белела лишь седина его волос и густой бороды.       — А вы кем будете, дедушка? — спросил Иван, присаживаясь на круглую перекладину лестницы, похожую на жёрдочку.       — Какой я тебе дедушка? — без злобы произнёс крестьянин.       — А как вас величать?        — Степан Григорич. Ты вот чего, соколик, — он поднял вверх указательный палец и погрозил, — если надумал всех вокруг носа обвести да украсть чего-нибудь из барского дома, брось эту затею.        Парнишка едва не свалился с лестничной ступеньки:       — Совсем нет! — замахал он руками. — И в мыслях такого не было! А всё равно... самое ценное сокровище — это дружба. Её за пазухой не спрячешь и не схоронишь под тяжёлый камень.        — Эх, малец. Да ведь господа поди тебя за игрушку держат! Наскучишь — вышвырнут вон.        — Фёдор не такой, — Иван насупился и отрицательно помотал головой.        Степан Григорьевич вздохнул:       — Ну-ну. Не лез бы ты в эти дебри. Пёрышки-то пообщипывают.