Часть 1

[1]       Возок мчался по заснеженной деревне, которую заполонили солдаты. Иногда среди них, одетых в грубо пошитые серые шинели, мелькали офицерские двууголки, и тогда княжна Огинская припадала к окну – вглядывалась в мужские лица в надежде увидеть кого-либо из знакомых.       Меховая накидка сползла с плеч, однако из-за усталости, вызванной дальней дорогой, и сильного волнения София Дмитриевна едва это замечала. Она лишь прижимала руку к груди, где за корсажем спрятала письмо от князя Трубецкого. Перед самым арестом Сергей Петрович передал запечатанный конверт её старшему брату с просьбой отослать посыльного в Черниговский полк, но Александр не успел… [2]       Жандармы пришли в дом Огинских тем же вечером.       Проснувшись от шума, молодая княжна увидела перед собой Сашу. Он был бледен, как после продолжительной болезни, а на лице его застыло обречённое выражение, которое отозвалось в сердце Софи смутной тревогой. Александр опустился на колени перед кушеткой и вложил плотную бумагу в руку ничего не понимающей сестры, убеждая сразу после отъезда жандармов отправиться к другу его Павлу Сергеевичу.       – Он знает, что делать с письмом, – объяснял князь Огинский.       В зал громко постучали, и от требовательного звука княжна вздрогнула, а Александр как будто не услышал, и вместо того, чтобы обернуться к двери, продолжал смотреть на сестру.       – Саша, что происходит?       – Всё хорошо, – он заправил ей за ухо светлый локон и с печальной улыбкой обратился уже на французском языке: – Милая моя Софи… Ты так похожа на маму... Прости, если прежде тебя обидел. Будь счастлива, Софи.       Стук возобновился, но теперь казался ещё громче, словно незваные гости хотели снести с петель тяжёлую дверь. Княжна пребывала в растерянности, а из-за тревоги, поселившейся в груди, не могла отпустить брата. Она так крепко держала его ладонь, что Александр, уже поднявшийся на ноги, приложил усилие, чтобы высвободиться. Поцеловав Софи в лоб сухими губами, молодой князь развернулся и твёрдой походкой направился к двери.       София Дмитриевна видела, как Саша отдал одному из жандармов свою саблю, а затем под конвоем его повели прочь из дома. Княжна, будто оцепенев, слушала звук отдаляющихся шагов, и не могла осознать произошедшее. А опомнившись, тотчас бросилась вслед за жандармами, но увидела только, как их экипаж сворачивает в проулок.       Когда Софи вернулась в дом, немногочисленные слуги, затаив дыхание, стояли у подножия лестницы и в растерянности ожидали её приказов, но княжна молча прошла мимо. Слёзы застилали глаза, а чувство безысходности тяжёлым камнем давило на грудь. Петербург охватил хаос, и причина тому – восстание на Сенатской площади, которое привело к гибели множества людей. По столице прокатилась волна арестов. Екатерина Ивановна отправила посыльного, от которого Софи узнала, что несколько часов назад жандармы увезли князя Трубецкого. Теперь – Огинского. Выдвинутые им обвинения казались немыслимыми, однако в памяти одно за другим вставали воспоминания о вечерах, когда дома появлялись товарищи Александра Дмитриевича и совершенно незнакомые Софии люди, которые что-то обсуждали за закрытыми дверьми… «Что же вы наделали», – подумала княжна, опустившись на кушетку. Казалось, всякие силы покинули её. Софи нащупала под рукой шершавый конверт и, утирая слёзы, узнала в оттиске сургучной печати фамильный герб Трубецких.       Саша просил отвезти письмо Павлу Сергеевичу… Может, он сумеет помочь?       Княжна приказала запрягать лошадей, а по дороге сжимала конверт дрожащими пальцами. У Софи оставался единственный лучик надежды, который мог развеять нависшие над ними тяжёлые тучи, но и он угас при виде плачущей Марии Фёдоровны – её супруг тоже был арестован. Графиню не могли успокоить, поэтому Софии всё объяснил отец Павла Сергеевича. Однако княжна Огинская едва его слушала. Она больше не видела выход из сложившейся ситуации, потому что все ниточки, которые были в её руках, оборвались. И непонятно было, что теперь делать? К кому обращаться?       Почувствовав жгучую боль, Софи прижала руку к груди. Ей почудилось вдруг, что корсет слишком туго затянут. Каждый вдох отдавался болью под рёбрами, а воздуха казалось катастрофически мало, и девушка, напуганная этим состоянием, не противилась вызову врача. Она позволила увести себя в дальнюю комнату, где с княжной до прихода доктора оставалась Мария Фёдоровна. Графиня, неожиданно успокоившись, с материнской заботой гладила Софи по руке и молчала. В тот момент им не нужны были слова, чтобы понять и разделить одну боль на двоих.       К моменту, когда врач ушёл, заверив, что ничего серьёзного с княжной Огинской не случилось, а причиной её приступа стало сильное потрясение, у Софи уже появился план.       Решение было безрассудным, но в такой ситуации виделось княжне единственно верным. Она не знала, кому ещё можно доверить послание от князя Трубецкого. Письмо предназначалось подполковнику Муравьёву-Апостолу, чьё имя написано под алой сургучной печатью, а подле него всегда находился её любезный друг Михаил Павлович… И София решила: она сама отвезёт письмо в Киевскую губернию.       Мария Фёдоровна будто чувствовала её замысел, но ни о чём не спрашивала и ничего не просила. Лишь крепко обняла Софию Дмитриевну и перекрестила конный экипаж, отъезжающий от графского дома. [3]       Молодая княжна Огинская боялась не успеть. Она не знала, о чём Сергей Петрович сообщал подполковнику в письме, однако предчувствие беды её не отпускало, и София Дмитриевна требовала гнать лошадей как можно быстрее. Их несколько раз меняли на станциях, в то время как сама княжна ни разу не просила остановиться для отдыха.       Дорога была дальней. И Софи, за неимением других занятий, мыслями неизменно возвращалась в тот роковой день, когда всё столь резко переменилось. Иногда письмо, спрятанное от посторонних глаз в корсаже, казалось обжигающим. В такие моменты девушка вынимала его и подолгу смотрела на алую печать, желая сломать её, чтобы прочесть послание Трубецкого. Останавливала лишь просьба Саши, который, отдав конверт, настоятельно просил не делать этого.       София Дмитриевна могла только догадываться, что скрывала плотная бумага. И одно предположение было ужаснее другого. Сердце, будто корочкой льда, накрепко сковал страх за дорогих людей. Что теперь будет с Сашей? Чем обернётся мятеж для князя Трубецкого, подполковника Муравьёва-Апостола и любезного Михаила Павловича? Сделается ли Его Императорское Величество милосердным к ним?       Всё произошедшее, включая аресты, было похоже на затянувшийся дурной сон, от которого княжна не могла пробудиться.       Она не замечала ничего вокруг, погружённая в невесёлые мысли. Позади оставались города и деревни, леса и поля. Всё ближе становилась Киевская губерния, и всё сильнее София Дмитриевна терзала себя вопросом: «Не опоздала ли?» Из-за этого княжна плохо спала, а затем, просыпаясь в холодном поту, беззвучно шептала слова молитвы. Слёзы её давно высохли – княжна уже не могла плакать, вместо этого она сидела, подолгу глядя в одну точку, и не ощущала ни холода, ни жажды, ни голода. Вместе с братом у Софи будто отобрали все потребности, делающие человека живым. [4]       Возок остановился возле плетёной изгороди. Кучер, привязав лошадей, помог Софии Дмитриевне сойти с обледенелой подножки на замёрзшую землю, которую припорошил хрустящий снег.       Из сенцев на шум вышел Евсей. Он, поправляя наспех накинутый кафтан, заторопился навстречу гостье, которую сразу узнал – София Дмитриевна несколько раз приезжала вместе с молодым князем Огинским.       – Сергей Иванович здесь?       – Здесь, София Дмитриевна, здесь, – ответил Евсей и оглянулся на возок. – А где же брат ваш?       Но этот вопрос княжна уже не слышала. Придерживая юбку дорожного платья, чтобы та не путалась в ногах, Софи бросилась к деревянному крыльцу. В сенцах было сумрачно, и в спешке она обо что-то запнулась. Тотчас зазвенело стекло. А нагнавший Евсей обеспокоенно спрашивал, не ушиблась ли София Дмитриевна, которая шумом привлекла внимание находившихся в доме мужчин – княжна слышала, как утих громкий спор.       Офицеры собрались в просторной и светлой комнате. Печь с потрескивающими в ней дровами была так сильно натоплена, что вошедшую с холода девушку резко обдало жаром. Пахло табаком, а ещё – травяным чаем и свежей выпечкой.       Все присутствующие с удивлением узнали княжну Огинскую, которая быстро нашла взглядом подполковника Муравьёва-Апостола, тотчас поднявшегося из-за стола.       – Боже правый, София Дмитриевна, что вы здесь делаете?! – Сергей Иванович выглядел так, будто не верил своим глазам. – Александр тоже с вами? Почему он не заходит?       Девушка, сняв меховую шапку, сделала несколько шагов навстречу подполковнику.       – Князя Трубецкого арестовали, – ответила княжна, и офицеры переглянулись меж собой, а их молчание стало вдруг гнетущим. – За Сашей и графом Гончаровым тоже приходили жандармы. Сергей Петрович просил их отправить к вам посыльного с письмом… Но потом я не знала, кому можно его доверить, и решила привезти лично…       Софи протянула подполковнику злосчастный конверт. Он сразу разломил печать и принялся читать письмо из Петербурга, а княжна, чувствуя, что становится душно, расстегнула шубку и теперь не знала, куда деть муфту.       – В письме, должно быть, что-то важное, если Сергей Петрович и Саша так хотели, чтобы оно попало к вам, – слабым голосом продолжила София Дмитриевна, борясь с дурнотой. – Я боялась не успеть. Переживала, что привезу его слишком поздно…       Подполковник, почуяв неладное, прервал чтение и поднял взгляд на отчего-то замолчавшую княжну Огинскую, а в следующее мгновение подхватил упавшую без чувств девушку.       Офицеры зашумели.       – София Дмитриевна! – позвал обеспокоенный Сергей Иванович, после чего взглянул на подоспевшего друга. – Миша, отнеси её в постель. Евсей! Да где ты, Евсей?!       Тот выглянул из сенцев, показываясь на глаза подполковнику Муравьёву-Апостолу.       – Евсей, приведи врача, – приказал Сергей Иванович.       Он распахнул дверь, и Бестужев-Рюмин с Софией Дмитриевной на руках вошёл в соседнюю, после чего подполковник обернулся к встревоженным товарищам. В безвольно опущенной руке Сергей Иванович сжимал письмо от князя Трубецкого… [5]       София пришла в себя и, не почувствовав уже привычную дорожную тряску, очень испугалась, что возок сломался или загнанные лошади упали без сил. А потому, открыв глаза и резко сев на узкой постели, не сразу вспомнила, где находится.       В доме было тихо, лишь потрескивала оставленная на письменном столе свеча, которая отбрасывала причудливые тени на выбеленные стены.       Откинув тёплое одеяло, княжна Огинская встала и медленно прошлась по небольшой, бедно обставленной, но чистой комнате, а затем остановилась перед деревянной иконой. Душу её тяготили события последних дней, отчаяние поселилось в сердце и иногда казалось, что Господь оставил их с братом, поэтому София Дмитриевна усерднее молилась о заступничестве и каялась за грешные помыслы и поступки, за которые так сурово наказывал Всевышний. И вот теперь, вглядываясь в лик Богоматери, с сухих губ Софи срывались слова молитвы обо всех, кто дорог и люб. Это длилось до тех пор, пока за спиной не скрипнула дверь.       Княжна запнулась на полуслове, но продолжила шептать идущее из глубины души прошение. Охваченная приятным волнением, она обернулась к Михаилу Павловичу, когда закончила молитву, и заметила, что мужчина по-прежнему стоит у порога.       Они виделись прошлым летом. Это было так давно, что разлука начала стирать из памяти черты его лица и весёлый голос. Но времени оказались неподвластны вспыхнувшие между ними чувства – горячие, будто языки пламени, и в то же время нежные, словно весенние первоцветы.       – Александр писал, что вы блистаете в Петербурге, но здесь, София Дмитриевна, вы затмеваете даже самую яркую звезду ночного неба, – улыбнулся подпоручик Бестужев-Рюмин.       Княжна Огинская не выдержала первой. Торопливо преодолев разделявшее их расстояние, она бросилась на шею Михаилу Павловичу, который, рассмеявшись, легко приподнял девушку и покружил по комнате. От него почему-то пахло порохом, а одежда холодила морозной свежестью, но даже так Софи с сожалением отпустила подпоручика. Он, обхватив её лицо руками, поцеловал княжну в лоб, и немного отстранился, чтобы ещё раз взглянуть на возлюбленную.       – Ей-Богу, вы безумны, София Дмитриевна, – весело сказал Михаил Павлович, чей взгляд оставался восхищённым. – Ваш поступок безрассуден, и Александр будет вами недоволен.       Упоминание брата сделало княжну хмурой.       – Саша арестован, – напомнила она, – а все вы задумали ужасное.       – Ошибаетесь, София Дмитриевна, мы задумали великое.       – О чём написал князь Трубецкой?       – Важнее то, что будет дальше.       – И что же будет дальше?       Подпоручик вновь прижался губами ко лбу Софии и с улыбкой обошёл её, сбрасывая, наконец, зимнюю шинель. Когда Михаил Павлович обернулся, его лицо сияло радостью, а взгляд был человека, одержимого мечтательной мыслью.       – А дальше будет новая Россия! – без тени сомнения воскликнул Бестужев-Рюмин. – Мы изменим нашу страну, София Дмитриевна, и она станет ещё лучше.       – Михаил Павлович, разве сюда не дошли слухи о том, что случилось в Петербурге? Неужели мало убитых и арестованных?       – Их освободят, – отозвался подпоручик. – Нас много. В скором времени объединимся с ахтырцами, а по дороге к нам обязательно присоединятся другие полки, которые ещё не успели присягнуть Николаю. Против такой силы ему не выстоять.       Пылкие слова и уверенность Михаила Павловича, с которой их произносил, ужаснули княжну Огинскую. Александр не хотел, чтобы в тот день она выходила на улицу, но вечером удалось сбежать из-под присмотра брата, и Софию Дмитриевну вогнал в дрожь вид Сенатской площади и треснувший лёд Невы, в которой утонули столь многие солдаты и даже офицеры. Неужели повторения этого не избежать?       – Вас всех ждёт погибель, – прошептала княжна.       Она приблизилась к подпоручику и взяла его за руку, чувствуя, как от решительного взгляда карих глаз в ней тает надежда.       – Умоляю, Миша, одумайтесь! Вам ни за что не простят, если поведёте солдат дальше. Ещё не поздно…       – Хватит, Софи.       Бестужев-Рюмин оставался непоколебим, от этого слёзы покатились по лицу Софии, хотя казалось, что они давно в ней иссохли.       – Всё будет хорошо, – заверил Михаил. – Верь мне, Софи. В скором времени это закончится, и тогда я попрошу у Александра твоей руки. Мы останемся в Петербурге или уедем, куда только пожелаешь… А пока расскажи мне, что нового в столице?       Он подвёл Софию к постели и сел рядом, взяв её руки в свои ладони.       Казалось, прошло не более пяти минут, когда их негромкую беседу прервал стук. Получив разрешение войти, Сергей Иванович открыл дверь и переступил порог комнаты.       – Вы очень нас напугали, София Дмитриевна, – тепло улыбнулся он. – Но доктор сказал, ваш обморок от усталости, поэтому волноваться не о чем… – и тут же подполковник с сожалением взглянул на друга. – Миша, нам пора.       Княжна понимала, что значат эти слова, и с надеждой взглянула на Михаила. Ей хотелось, чтобы он прислушался и переубедил товарищей, однако подпоручик только кивнул и попросил Муравьёва-Апостола дать им несколько минут для прощания.       – Миша…       – Не нужно слёз, милая Софи, – сказал он. – С хозяевами дома всё обговорено. Отдохните здесь, а затем возвращайтесь в Петербург. Там мы очень скоро свидимся.       – Я могу поехать с вами.       Но Михаил, ни слова не говоря, покачал головой, и Софии не оставалось ничего другого, кроме как принять его волю.       Княжна Огинская молча смотрела, как мужчина перед маленьким зеркалом поправляет мундир, а когда он надел шинель, София Дмитриевна подошла, чтобы помочь застегнуть пуговицы. Истинные чувства, сокрытые за хрупкой маской спокойствия, выдавали дрожащие руки. Одну из них Миша бережно перехватил и поднёс к губам, оставляя поцелуй на тонких пальцах.       – Софи, пообещай, что в Петербурге сыграешь для меня, – попросил он. – Это пытка – знать о твоём таланте от других, но ни разу не услышать лично.       – Обещаю.       Больше ничего не сказав, Михаил Павлович улыбнулся и вышел из комнаты. Княжна Огинская последовала за ним только через несколько минут. На душе её было неспокойно, а сердце щемило и рвалось из груди. В другом конце деревни, будто вторя невесёлым мыслям Софии Дмитриевны, тоскливо завыл один пёс, за ним – остальные. Это было дурным знаком. Софи смутно помнила свою матушку, но в памяти прочно засела однажды сказанная ею примета: собаки воют на покойника…       Княжна стояла у плетёного забора, пока в ночной мгле не скрылись последние из солдат Черниговского полка. Евсей, по приказу Сергея Ивановича оставшийся в деревне, вышел из сенцев и окликнул княжну, попросив войти в дом.       – Не дай Бог заболеете, – приговаривал он, заваривая для Софии Дмитриевны травяной чай. – Вот, пейте, пока горячий.       Евсей хлопотал по дому, чтобы чем-то себя занять, но затем тяжело опустился на скамью около печи и, низко опустив голову, тихонько заплакал. А София, будто оцепеневшая, сидела за столом, так и не притронувшись к остывающему чаю. [6]       София Дмитриевна невидящим взглядом смотрела вперёд.       Плотники уже закончили собирать эшафот, возведённый на кронверке Петропавловской крепости, а княжна Огинская всё стояла в тени старого дерева. Этот день – тринадцатое июля одна тысяча восемьсот двадцать шестого года – для неё окрасился в траурный чёрный цвет. И даже милосердие, проявленное Его Императорским Величеством к князю Огинскому, не унимало ту боль, которая огнём пылала в девушке.       Несколько месяцев назад София лишилась всякого повода для радости, теперь – души. *       Мятежников одного за другим подвели к эшафоту, и немногочисленные свидетели этой казни замолкли, а с лица княжны схлынула краска. Её закрытый экипаж стоял на расстоянии от кронверка, но даже так София Дмитриевна заметила, что мужчины выглядели измученными, и не сдержала слёз. Она припала к небольшому окну и всматривалась в их фигуры – исхудавшие и будто бы посеревшие в долгом заточении. Подпоручика Бестужева-Рюмина, по обыкновению стоящего по правую руку от Сергея Ивановича, княжна Огинская узнала сразу.       – Миша...       После декабрьского расставания они больше не виделись. Во встрече с арестованными братом и возлюбленным Софии отказывали столько же раз, сколько прошений было написано. И теперь, увидев Михаила Павловича, пускай даже со связанными руками и перед виселицей, княжна не совладала с желанием оказаться ближе к любезному другу. Она распахнула дверцу экипажа и, сойдя на мощёную тропу, сделала нетвёрдые шаги, после чего привалилась плечом к старому дереву, увидев, что на головы декабристов надели холщовые мешки.       Когда на их шеи накинули верёвки, Софи не выдержала – отвернулась, прижавшись спиной к грубой коре, и подняла взгляд на голубое безоблачное небо. Щёки её сделались влажными от новых слёз, а обескровленные губы беззвучно зашептали молитву       Долгие месяцы София Дмитриевна не переставала верить в милость государя, но теперь надежды на прощение не осталось. И всё, что могла сделать княжна, – оплакивать тех, кто взошёл на эшафот, и вымаливать спасение их душ. *       …на кронверке началась суматоха. Верёвки на шеях трёх декабристов, будто желая даровать шанс на искупление, оборвались. И мятежники рухнули вниз – в вырытую под виселицей яму, пробивая положенные на неё доски тяжестью собственных тел.       Княжна Огинская оставалась на месте, боясь развернуться и увидеть, кого же повторно втащили на эшафот, чтобы завершить казнь. Её сердце, заполошно бьющееся в груди, щемило, а голова вдруг разболелась, будто пронзаемая острыми спицами. Повешение невольно превращалось в пытку: от крепости донёсся возглас, что Пестель продолжает биться в агонии. Теперь Софии Дмитриевне стало по-настоящему дурно.       Она не возразила, когда подошедший Евсей, стыдливо пряча заплаканное лицо, осипшим голосом предложил вернуться домой. Однако у самого экипажа княжна всё-таки обернулась на кронверк. Хотела в последний раз взглянуть на место, где похоронила светлую мечту – пойти под венец с Михаилом Павловичем. Хотела в последний раз увидеть своего Мишу, даже если издалека, даже если он мёртв. Но Евсей остановил, тихо попросив: «Не смотрите, София Дмитриевна, ни к чему вам это…» [7]       Возок мчался по заснеженной дороге, и княжна Огинская безучастно смотрела в окно. Подле неё стояла открытая шкатулка, а внутри – старые письма, перевязанные алой лентой, и локет с портретом подпоручика Бестужева-Рюмина.       София Дмитриевна нашла его, уезжая из деревни, где перед встречей с ахтырцами квартировал Черниговский полк. Михаил Павлович тайком оставил медальон в кармане её шубки, а с ним записку, которую княжна перечитывала, всякий раз заливаясь горючими слезами. Её и другие письма Софи сохранила и забрала из оставленного в Петербурге дома.       Император изменил приговор Александру Огинскому – вместо смертной казни его, лишённого княжеского титула, под конвоем фельдъегерей отправили в Сибирь. В те дни София Дмитриевна была частой гостьей в доме Трубецких, отправляла с Екатериной Ивановной письма к императору Николаю. И сердце его дрогнуло – они получили разрешение выехать вслед за супругом и братом.       Софию не пугала неизвестность, которая ждала её в Нерчинской глуши. С того момента, как не стало Михаила Павловича, она не ощущала ничего, кроме глухой тоски и душевных мук… * «Моя дорогая Софи! Каждую минуту я тоскую, и не бывает дня, когда мысленно я не обратился бы к тебе. Наша разлука – ужаснейшая пытка для моего влюблённого сердца. Твоя любовь сделала меня невероятно счастливым. С нетерпением жду того дня, когда смогу просить у Александра Дмитриевича твоей руки, а потом вести тебя под венец… Пишу это письмо, пока ты отдыхаешь в другой комнате. И подумать не мог, что так скоро свидимся… Только всё равно немного сержусь – было опасно ехать к нам с письмом от князя Трубецкого! Но зато сейчас я понимаю, что подразумевал Александр, когда говорил об огромной силе духа, сокрытой в твоём хрупком теле. Милая Софи, ты сумела меня удивить и восхитить, и любовь к тебе запылала в моём сердце ещё ярче. Не забывай меня. Кажется, что боюсь я только оказаться позабытым тобой. И потому каждое письмо от тебя вызывает неподдельную радость. Всякий раз, всматриваясь в твой почерк на конверте, с трепетом думаю: «София Дмитриевна помнит меня!» А Сергей Иванович иной раз подразнивает, говоря, что я совсем голову потерял от любви. А я, знаешь ли, соглашаюсь с ним, ведь именно безумцы меняют мир. Особенно если знают, что есть те, ради кого можно и нужно это делать. Я, право, чувствую, что не смогу жить без тебя. Люби меня по-прежнему и не сомневайся никогда в верности. Будь уверена, что никому более не удастся завладеть моими мыслями и чувствами. Навеки твой, Michel»