(⁠｡⁠•́⁠︿⁠•̀⁠｡⁠)

Огонь в церкви не пощадил никого, кто оказался внутри. Густой дым окутал всё вокруг, отрезая выходы и сковывая дыхание. Паника. Вонь гари. Крики. Даджун помнил, как бросился к Хангилю сквозь дым, будто сквозь бетон. Помнил, как тащил его на себе, обжигая руки, не чувствуя боли. Хангиль не двигался. Врачи сказали — кома. И шанс на пробуждение… ничтожный. И всё же он был жив. Даджун сидел у его койки, день за днём. Иногда спал, положив голову на край кровати. Иногда просто смотрел в потолок. Больничный коридор пах хлоркой и старой кровью. Ни одного знакомого лица. Только он и Хангиль — его хён, его наставник, единственный, кто не считал его пустым местом. После всего, что случилось… после школы, отчисления, дома, где от него открестился собственный отец… Даджун остался один. И если раньше он выживал — теперь он жил. Благодаря Хангилю. А теперь хён — еле живой, где-то в темноте между жизнью и смертью. И он, Даджун, должен его вытащить. Но мир не остановился. Пока он сидел у койки, улицы продолжали жить своей гнилой жизнью. Насилие, сделки, вымогательства. Всё то, с чем они с Хангилем боролись. Но теперь Кванхэ снова набирали силу. Шин У Сон — лидер этой банды — выжил в том же пожаре. Его лицо теперь изуродовано ожогами, как сама суть его характера: только злоба, только холод, только желание стереть с лица города всё, что напоминало о Хангиле. Он знал: без Хангиля «семья» развалится. Без их лидера она уязвима. И он нападал, как шакал — в темноте, подло, без предупреждений. Даджун, едва залечив ожоги, снова оказался на улицах. Но теперь он не был тем слабым подростком, которого избивали в школе. Он знал, как бить. Как выживать. Как думать. И как терпеть. Хангиль научил его этому. Он собирал остатки семьи, вывозил с побитых квартир младших, возвращал их с улиц, разруливал внутренние конфликты. Дрался за территорию, за еду, за уважение. Он не хотел быть лидером, но выбора не было. Если не он — кто тогда? И всё это время — каждый вечер — он возвращался в больницу. Там был покой, чуждый улицам. Там была надежда. Он говорил Хангилю, что произошло за день. Шептал: — Я не знаю, слышишь ли ты… но Шин У Сон снова пытается захватить вокзал. Я отдал приказ держаться. Мы не сдаёмся. Мы тебя ждём. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Слышит голос хёна, чувствует его взгляд. В снах Хангиль сидел рядом, курил, говорил ему: «Даджун, не забывай, кем ты стал. Ты не мусор, ясно? Не дай им вытереть об тебя ноги. Ты же живешь. Так живи.» Но он просыпался — и снова тишина. Белые стены. Мигающий монитор. Однажды вечером, когда в палате было темно, а за окнами моросил дождь, всё изменилось. Палец Хангиля дернулся. Едва заметно. Но точно. Даджун замер, не дыша. Он встал, сжал ледяную руку хёна. — Хангиль… это ты? Ты меня слышишь? Монитор продолжал равномерно пищать. Никаких слов. Никаких глаз. Только этот мимолётный, хрупкий, как дым, жест. Он не знал, проснётся ли Хангиль. Он не знал, сумеет ли удержать улицы от гнили, не знал, придёт ли день, когда «семья» снова станет чем-то большим, чем руины. Но он знал одно — он не отступит. Он не оставит его. Потому что, в отличие от отца, школы, всей этой системы — Хангиль верил в него. И теперь его очередь — верить в Хангиля.