11

Шаг. Еще шаг. Ноги волочатся по асфальту, который шипит: «Ну что, Шаман? Крылышки кончились? Или только до моста хватило?» Камень под подошвой хрипло смеется: «Смотри-ка, полетел бы – и тишина. А теперь опять тащи свою вонючую тушу. Ску-у-ука!» Знаю. Знаю куда. «Старый Ворон». Чистые пруды. Гавриил. Якорь. Спасение. Ложь. Потому что ад не кончился. Он сменил декорации. Вместо моста – бесконечная улица, уходящая в фиолетово-черную муть неба, где дома стоят, неестественно накренившись, как пьяные гренадеры перед падением. И вместо смолы под ногами – асфальт, который дышит. Мягко. Мерзко. Как гниющее легкое. И они. Начали появляться сразу. Сначала – краем глаза. Мельком. В толпе этих плывущих, безликих теней-марионеток вдруг – знакомый силуэт. Нет, не знакомый. Мой. Вот он. У газетного киоска. Тощий. Сгорбленный. Лицо – бледное пятно страха под капюшоном. Глаза – огромные, мокрые, как у затравленного зайца. Нытик. Тот самый, из ночных сообщений. Он что-то бормочет себе под нос, заламывая руки. Я слышу сквозь гул города, сквозь шепот асфальта: «...все пропало... конец... зачем жить... просто мусор...» Он поднимает голову. Наши взгляды сталкиваются. В его глазах – не узнавание. Отражение. Он видит меня – и замирает. Его губы шевелятся: «Жалкий...» – и он растворяется в потоке, как призрак. Но запах страха, пота, дешевого пойла – остался. «О, знакомые!» – зацокал языком фонарный столб. «Плакса пришел! Его духовный братец! Ахаха!» Я ускорил шаг. Сердце – бешеный кузнечик в грудной клетке. Не он. Галлюцинация. Бред. Химия и похмелье. Просто идти. Идти к Чистым прудам. К свету. К Гавриле. Поворот. Улица поуже. Витрина дорогого бутика. Большое, чистое стекло. Я мельком гляжу – и останавливаюсь, как вкопанный. Не мое текущее отражение. Он. Самодовольный ублюдок в идеальном пальто. Волосы – глянец. Лицо – маска холодной усмешки. Хам. Тот самый, что смеялся над «сисястой дурой» и стариком Боровским на защите. Он стоит там, за стеклом, поправляет галстук дорогой перчаткой. Видит меня. Уголок его рта дергается в презрительной гримасе. Он подносит воображаемый бокал ко рту, его губы беззвучно шевелятся: «Лох. Отстой. Посмотри на себя.» А рядом с ним, в отражении витрины, мелькает девушка. Силуэт знакомый. «Сисястая ботаничка»? Олькина? Лицо размыто слезами. Она смотрит на меня – нет, на него, на хама в витрине – с таким ужасом и болью, что у меня сводит живот. «Теплый прием!» – засмеялся манекен в витрине, резко повернув ко мне пластиковую голову. «Твой внутренний царь! Пришел полюбоваться?» Я отпрянул от стекла, наступив на крышку люка. Та резко звякнула: «Эй, смотри под ноги, отброс! Не топчи канализацию – ты еще не в ней! Хотя скоро...» Бегу. Просто бегу. Куда глаза. От этих зеркал. От этих призраков. Ноги подкашиваются, мир плывет волнами. Тошнота подкатывает горячим шаром. Но остановиться – значит увидеть еще. Значит дать им настигнуть. Перекресток. Красный свет. Я стою, задыхаясь, опираясь о мокрую тумбу с афишами. Тумба тут же оживает: «О, наш Шаман присел отдохнуть! Устал хоронить свою жизнь? Ахаха!» На афише – лицо рок-музыканта. Оно вдруг искажается, становится моим – одутловатым, пьяным, с синяками под глазами. Губы шевелятся: «...дряни дешево... будет огонь...» – голос хриплый, самоуверенный. Тот самый бахвал, обещавший «триумф ебучих масштабов» и дешевый кайф. Афиша моргает, лицо сменяется другим – мелким, жадным, с бегающими глазенками. Вор. Тот, что стащил тысячу у соседа. Он хихикает: «Лох! Сам виноват!» – и показывает мне кукиш. «Светофор зеленеет!» – орет тумба. «Беги, мешок! Ты всех задерживаешь! Вечно задерживаешь!» Я рванул через дорогу. Машины взревели клаксонами. Один джип пронесся в сантиметрах, его фара – огромный желтый глаз – рявкнула: «Сдохни под колесами, лузер! Сэкономишь время!» Выбрызнутая из лужи грязь хлестнула по ногам. Холодная. Липкая. Как воспоминания. Аллея. Кажется, знакомо. Деревья. Их черные, мокрые ветки скрипят надо мной: «Велемир... Велемииир... Иди к нам... Повесься... Красиво будет... Мы подержим...» И под одним деревом – фигура. Сидит на корточках. Плачет. Громко. Навзрыд. Нытик. Опять он. Его трясущиеся плечи. Его всхлипы: «...никому не нужен... мама... прости... не оправдал...» Он поднимает заплаканное лицо. Наши глаза встречаются. В его взгляде – немой вопрос: «Почему?» Я не знаю. Ни ему. Ни себе. Я бегу мимо, а его шепот преследует: «Трус...» «Беги, беги!» – стучит мое сердце в такт шагам. «Бум-БУМ-трус! Бум-БУМ-отстой!» Площадь. Широкая. Людей – море. И в этом море – они. Всюду. Вот мелькает высокий, надменный лоб – хам из витрины, он толкает старушку, та падает, а он смеется – мой смех, хриплый, гадкий. Вот – вор, ловко сующий руку в чужую сумку. Вот – бахвал, размахивающий руками, орущий в телефон что-то про «миллионы» и «гениальные проекты». Вот – нытик, прижавшийся к стене, закрывающий лицо руками. И вот – я. Тот, кто сейчас. С помятым лицом, дикими глазами, в грязной одежде, шатающийся. Он бредет через площадь, и на него показывают пальцами. Все пальцы. Все марионетки. И их безликие рты шевелятся в одном крике, который я слышу внутри, как гул катастрофы: «Смотрите! УРОД! ПОЗОР! МУСОР!» «Оркестр играет твою песню!» – заливается фонтан посреди площади. Он бьет не водой, а черной, маслянистой жижей, пахнущей бензином и тошнотой. «Апплодисменты!» – и брызги жижи летят в меня, холодные, мерзкие. Я закрыл лицо руками. Бежать. Надо бежать. От себя. От них. От этого ада. К Чистым прудам. К единственному спасению. К Гавриилу. Он... он знает другого меня? Настоящего? Или он уже ушел? Опустелый стол в баре. Осколок пивной кружки как памятник моему опозданию. Телефон. Последняя нить. Я судорожно выдергиваю его из кармана. Экран – тусклый, желтоватый. 3%. Еле светится. Кнопка. Гавриил. Вызов. Подношу к уху. Долгие гудки. Ту-ту... Ту-ту... Каждый – как удар по виску. «Он не возьмет!» – хихикает тротуарная плитка под ногами. «Зачем ему разговаривать с мусором?» – булькает лужа. Ту-ту... Вдруг – щелчок. Соединение! Сердце замерло. «Алло?» – голос. Но не Гавриила. Знакомый. Противный. Начальник? Тот самый «козел»? Нет. Мой собственный голос. Холодный. Надменный. Хама из витрины. «Ну что, сопля?» – говорит мой же голос в трубку. «Дополз? Нашел свой вшивый бар? Надеешься, что дружбан тебя пожалеет? Ха! Он уже свалил. Сидел, ждал полчаса. Плюнул. Сказал: «Веля опять нажрался в стельку». А теперь смотрит футбол. С пивом. И ему плевать. На тебя. На твою жалкую защиту. На твою никчемную жизнь. Он терпел тебя годами. Хватит. Ты ему опостылел. Как и всем. Как и себе.» Я застонал. «Нет...» «Да!» – голос в трубке звонко рассмеялся. Мой смех. Злобный. «Ты – конченый мудак, Веля. И конец твой должен быть конченым. В смоле. На рельсах. В петле. Выбери что-нибудь эстетичное. И не звони больше. Никогда.» Щелчок. Мертвые гудки. Потом – тишина. Я тупо смотрел на экран. 1%. Экран потускнел еще больше. Предупреждение: «Батарея почти разряжена». А рядом – последнее видимое сообщение в нашем с Гавриилом чате. От меня. Вчера. Поздно вечером: «ГАВРРР!!! Я ЭТО СДЕЛАЛ!!! ААААА!!! ЗАЩИТИЛСЯ НА ОТЛИЧНО, БЛЯДЬ!!! КОМИССИЯ В АУТЕ!!! СТАРИК БОРОВСКИЙ РТОМ ЛОВИЛ МУХ...» Буквы начали расплываться. Плыть. Исчезать. Как я. Как моя надежда. Мысль. Родилась внезапно. Кристально ясная. Логичная. Как дважды два. Уничтожить телефон. Щелк. И нет этих сообщений. Нет доказательств моего позора. Нет этого цифрового двойника, который гаже любого призрака на улице. Нет связи с Гавриилом, который, наверное, и правда презирает меня. Нет адреса «Старого Ворона» – этого ложного маяка. Уничтожить телефон – стереть часть этого ада. Сжечь мосты. Остаться в чистом, пусть и безумном, кошмаре. Без цифровых улик. А потом... Уничтожить себя. Окончательно. Не как жалкий нытик на мосту. Не как испуганный зверек. А как решение. Рациональное. Очистительное. Уничтожить проблему. Уничтожить источник стыда, боли, этого бесконечного цирка уродств. Мусор должен быть утилизирован. Экран погас. Окончательно. Черный прямоугольник. Мертвый. Тяжелый. Я остановился посреди тротуара. Люди-марионетки обтекали, не глядя. Город орал вокруг: «Батарейка сдохла! Ура!» – запел киоск с шаурмой, его вывеска замигала радостно. «Теперь ты свободен!» – заскрипел фонарный столб, наклоняясь. «Свободен умереть!» «Разбей его!» – зашипели тени из ближайшего люка, их щупальца коснулись моих кроссовок. «Разбей этот ящик со своим дерьмом! Стань чистым! Стань ничем!» Я поднял руку с телефоном. Высоко. Пластиковый саркофаг. Гроб моей цифровой жизни. Моих понтов, нытья, вранья, гадостей. Доказательство того, что я – мусор. «Давай!» – заорал весь город хором. Дома, машины, асфальт, небо. «БЕЙ! РАЗБЕЙ! УНИЧТОЖЬ!» Я вложил в это движение всю ненависть. К себе. К двойникам. К этому ебучему городу. К Гавриилу, который не взял трубку. К миру, который показал мне мое нутро. Всю ярость. Всю боль. Всю безнадегу. И швырнул телефон об землю. Со всей дури. Что есть мочи. ХРУСТ! Звук – хлесткий. Удовлетворяющий. Как ломаются кости. Пластик треснул. Стекло экрана рассыпалось звездой. Микрочипы, платы – внутренности – брызнули наружу. Телефон подпрыгнул, как раненая птица, и замер. Куча хлама. Мертвая. Тишина. На миг. Город замер. Шепоток изумления пробежал по тротуарным плиткам. Потом – взрыв. «ООООООПА!» – проревел грузовик, проезжавший мимо. «Браво!» – захлопала в ладоши (стукнула крышками) урна. «Наш Шаман наконец-то что-то сделал! Разрушил!» «Теперь очередь за тобой!» – засвистел ветер, поднимая пыль с осколками стекла. «Вперед! В люк! Под поезд! С разбегу в стену! Давай, герой!» «Утилизируй себя!» – зашипели тени, обвивая лодыжки уже плотнее, холоднее. «Мы поможем! Мы примем!» Я стоял над грудой пластикового праха. Дышал часто. Грудь горела. В голове гудело. Сделано. Первый шаг к чистоте. Доказательства уничтожены. Осталось... осталось только тело. Этот дрожащий мешок костей, страха и химии. Уничтожить его. Уничтожить проблему. Мысль уже не казалась страшной. Она была... спокойной. Решением. Как выключить свет. Как закрыть книгу. Как стереть файл. Уничтожить. Я поднял голову. Финал должен быть достойным. Не в смоле под мостом. Не тихо в подворотне. Что-то... грандиозное. На фоне этого безумного, говорящего, ненавидящего города. Чтобы он запомнил. Последний перформанс Велемира Турова. Мусора. И тут я увидел его. Напротив. Старый, огромный, готический дом. Леса. Ремонт. И высоко-высоко, под самым ядовитым небом – кран. Башенный кран. Его стрела уходила в фиолетовую муть, как указующий перст в никуда. Вот. Мысль озарила мозг, как последняя вспышка разряженной батареи. Взобраться туда. На самый верх. На стрелу. И... шагнуть. Полет. На глазах у всего этого стебущегося ада. Последний полет «Шамана». Без крылышек. Тени у ног зашипели одобрительно: «Да! Высота! Размазня на асфальте! Красиво!» Асфальт под ногами аж замер от предвкушения: «Ого! Решился! Теперь будет шоу!» Даже накренившийся дом рядом хрипло пробормотал: «Удачи, сосед. Присылай открытку из дерьма.» Я сделал шаг. К дому. К лесам. К крану. К концу. К чистоте небытия. Идея казалась гениальной. Логичной. Единственно верной. Уничтожить телефон – уничтожить цифровое отражение. Уничтожить себя – уничтожить источник боли. Решение. И город, кажется, аплодировал мне стоя. Кривыми, гнилыми домами. Смердящими лужами. Шепотом теней. Он ждал финала. Как последнего, самого сочного кринжа в бесконечном стриме моего позора. Я не подведу.